Кладбище русалок

Лето две тысячи двадцать второго года в Мексике выдалось на диво жарким — настолько, что резиновые подошвы кроссовок едва ли не липли к раскалённой каменной кладке новёхонькой мостовой. Мехико, плавящийся днём под неистовым, жгучим солнцем, не успевал остывать ночью, и всё вокруг дышало нескончаемым, мучительным зноем. Гарь драла горло до кровавого кашля. Элла повела носом, не чувствуя запаха: они прибыли в город ранним утром прошлого дня, чуть ли не застав рассвет и поспешно скрылись в искусственно созданном с помощью кондиционера и зашторенных окон прохладном полумраке придорожного мотеля. К подобным заведениям она относилась с опаской — примерно с тех пор, как их ограбили где-то с год назад, когда они с Диконом впервые оказались в Мексике. Настроение её было… Ниже среднего; позавтракали они сообща молчаливой, светловолосой горничной, после чего Дикона получасом позже безжалостно вывернуло плохо переваренной кровью — видимо, девочка оказалась не натуральной блондинкой. Затем привычно поссорились. — Это идиотизм, — увещевала Элла, нервно расхаживая по крошечной комнатушке, заложив руки за спину, — серьёзно, Дикон. Даже если ты напялишь на меня чёрный парик и искупаешь в автозагаре, я всё равно не буду похожа на мексиканку! — Но ты ведь ещё не попробовала. — И не собираюсь! Он раздражённо повёл челюстью — верный признак того, что начал сердиться — и добавил, хмуро сведя светлые брови в трогательном выражении недовольства: — Ты права. Ни парик, ни автозагар не сделают тебя похожей на местных жительниц; однако, они сделают тебя непохожей на саму себя. Мы должны затеряться в толпе, а не выделяться в ней. Элла сердито поджала губы. И сдалась, как сдавалась всегда, потому что так уж повелось — Дикон был младше её возрастом и слабее по владению некоторыми дисциплинами, но в их паре именно он всегда был главным. Он задавал тон разговору, он принимал решения, он выбирал направление, по которому они двигались. И пускай нередко спрашивал совета Эллы, по-настоящему… По-настоящему она неизбежно оказывалась на вторых ролях — не полноправный член их дуэта, а лишь вспомогательный элемент, которым Ричард Коркоран пользовался лишь тогда, когда желал того сам. Кожа непривычно зудела, но Элла отказалась чесать запястье — она уже совершила эту ошибку, и под длинные ногти забилась не подсохшая ещё коричневая жидкость. Свои длинные белокурые волосы она заплела в тугую косу и убрала под тёмный парик — пришлось повозиться, чтобы уложить его как следует. Автозагар распылял Дикон, и она морщилась, стоя перед ним в одном белье. Наконец, удовлетворившись весьма сомнительным результатом, он запаковал её в какой-то совершенно отвратительный наряд, больше подошедший бы рокерше, сидящей на героине. На вопрос, откуда он это дешёвое дерьмо взял, Дикон только ухмыльнулся и ничего не ответил. Вместо венецианских туфель — кроссовки! Зуд охватил плечи. Было бы несправедливо «маскировать» её одну, поэтому Ричарду пришлось экстренно красить волосы — правда, в рыжего, а не в брюнета, как Элла того мстительно желала — и хной рисовать веснушки. Вышло не так уж и плохо, но он, бедолага, посмотрев на себя в зеркало, попытался вывернуть свой желудок наизнанку снова. Его спортивный костюм Элла комментировать не стала, хотя ей очень хотелось. Многоходовая конспирация казалась ей бесполезной; во-первых, никто из шабашитов не ждал, что они заявятся снова после того, какой мощный отпор получили в первый раз, а во-вторых — ну, право слово, Мехико был многонациональным городом, так что парочке белокурых англичан, как Элле думалось, достаточно легко было бы сойти за глуповатых, доверчивых туристов. Но нет. Дикон не искал лёгких путей. До сегодняшней ночи удача сопутствовала ему, ибо у Фортуны есть свои любимцы, и они улыбчивы и зеленоглазы. Победа шла с ним — даже с ними — рука об руку, но иногда… Иногда везение подводило. Grupo Financiero Banorte было целью на этот раз. Головокружительный успех с Remex приятно туманил головы — и самому Ричарду, и тем, перед кем он, а вернее, Элла за него отчитывалась. Но теперь она отчего-то сомневалась, что в этот раз всё пройдёт настолько же гладко — может быть, потому что, в некотором роде, такой лёгкий захват был сопряжён с тем, что Октавио Ромеро клюнул на первый же крючок шантажа — жизнь и не-жизнь своей дочери он ценил куда больше, чем показывал — и своим авторитетом задавил сомневающихся коллег. Но Banorte? Чудом было то, что они проникли во второй центр компании, расположенный в Монтеррее — для этого понадобилось много времени, Каин побери, Элле пришлось почти полгода притворяться работником налоговой службы! Грёбанный банк, в работе которого она мало что смыслила, а потому Дикону экстренно пришлось привлекать Уиллоу, которая вполне успешно координировала их действия на расстоянии. Элла предложила бы временно «одолжить» гулю до тех пор, пока они не разберутся с центром, расположенным в Мехико и возьмут под контроль оба отдела, но Дикон на это отреагировал резким отказом — вероятно, подумал, что если попросит у Гектора прислать Уиллоу к ним ненадолго, то тот вместо ответа забетонирует границу. Элла не удержалась и всё-таки почесала руку. Переговоры в кабаке шли второй час; в качестве наблюдательного пункта она выбрала дальний столик в конце зала и за всё это время не сдвинулась ни на сантиметр. Только раз в двадцать минут добавляла позиции в заказ и изредка отшивала подвыпивших смельчаков, решавшихся подкатить к даме, чьё лицо наполовину было так удобно скрыто тенями, клубящимися в углу. Ей было видно и рыжего Дикона, — казавшегося уморительно юным в своём новом обличье и отчаянно смертным, потерявшим ненадолго свой чарующий лоск — и его собеседника, и тех, кто заходил в кабак, и тех, кто подбирался слишком близко и мог помешать. Элла была нужна именно для этого — вмешаться до того, как произойдёт что-то, что могло бы испортить их работу. «Переговоры» шли на испанском, и острым слухом она выхватывала некоторые слова, перевод которых знала. Её уровень языка не превышал разговорных норм и изъясняться Элла предпочитала по-английски, исключая редкие случаи, Дикон же еженощно практиковался… В языковых упражнениях, и его словарный запас был значительно шире. Но это не помогло. Сначала они с Карлосом говорили тихо, затем громче, потом снова очень тихо… Итог вышел неутешительным: мужчина удалился, отрывисто покачав головой на прощание, а Ричард несколько минут сидел неподвижно, глядя прямо перед собой на нетронутый бокал с пивом. Он каждую неудачу — их общую — воспринимал особенно остро, как свою собственную, личностную, и принимал близко к сердцу. Элла догадывалась, почему: было что-то болезненное в тяге Дикона доказывать что-то не столько себе, сколько другим. Может быть, своей сестре. Или обеим своим сёстрам. Может быть, своему сиру. Может быть, целому миру — Ричард Коркоран был полон затаённой, непролитой ярости и манящей страсти, что питала его силы, формировала его гнев и заставляла двигаться дальше. Он не мог остановиться и не мог замедлиться. Победив одной ночью, следующей же желал удвоить выигрыш. Элла небрежно подозвала официантку, оплатила оба счёта и, комично неузнаваемая в своей унизительной стилизации под местных, поднялась из-за столика и неслышно скользнула ближе к Ричарду. Не колеблясь, положила искусственно осмуглённую ладонь на его плечо и несильно сжала в мимолётном жесте дружеской поддержки — максимальном, который могла бы ему предложить со своим эмоциональным диапозоном как у чайной ложки. Он невольно двинулся к ней, и смешная рыжая голова прижалась к её животу. Элла пригладила выбившуюся прядку. — Он передумает, — пообещала она, — ему некуда от нас деться, Ричард. Он обязательно передумает. Если бы она знала, к чему приведут её слова, то промолчала бы или более того — вырвала себе язык, потому что следующей же ночью они вернулись, и больше никаких переговоров не было, только угрозы. На другой день кабак вспыхнул, как спичка. На третью ночь дом, принадлежащий Карлосу — мужчине, с которым Дикон всё это время разговаривал — сгорел дотла. Цепочка пожаров прокатилась по Мехико знойной волной адского жара, и Элла хмурилась каждый раз, когда читала новости, когда до их номера доходило зловонное эхо диких костров — Дикон был подле неё все эти ночи, поджоги происходили в разное время суток, а склонности к пиромании за ним ранее не наблюдалось, но в их деле не было места совпадениям. Чёрное рейдерство чем-то напоминало пиратство. На пятую ночь, стоя практически лицом к лицу к пламени, уничтожающими поцелуями покрывающему кинотеатр, Элла только и думала, что всё идёт совсем не так, как планировалось. Связи между ними и этим пожаром точно не было — Дикон, влекомый беспокойной толпой горожан, привёл её тогда, когда кинотеатр уже был объят огнём. — Не стой так близко — почернеешь, и автозагар не понадобится. Дикон положил руку ей на лопатки и вновь повёл за собой. — Очень смешно, — Элла всё время норовила обернуться. — Ты думаешь, Джерри всегда чёрным был? Нет, он белый, просто подкоптился. — Ему этого не говори. — Я не хочу получить в нос. Это твоя прерогатива. Дикон нахально подмигнул; Элла не улыбнулась в ответ на расистскую шутку, хотя обычно её веселили только они. В городе что-то происходило. Что-то плохое. Что-то страшное. И этому чему-то они дали толчок. — Зачем ты это сделал? — Это не я. Дикон сунул руки в карманы и огляделся по сторонам — убедиться, что гомонящие смертные не прислушиваются к их негромкому разговору на английском. — А кто же спалил кинотеатр? Санта-Клаус? Он фыркнул. — Это точно не я. — Но ты знаешь, кто. — Знаю. Элла зябко обняла себя за локти; ей нечего было бояться, ведь она больше не видела злых языков пламени и не могла чувствовать запаха дыма, но ей всё равно было жутко от происходящего. Страх — тот, который до этого момента она испытывала лишь рядом с Джерри — обуревал всё сильнее и сильнее с каждым мгновением. — Использовал гуля? Я и понятия не имела, что у Каролины так много талантов. Заставил её бегать с канистрой керосина? — Нет, зачем? Знала бы ты, сколько бесхозных смертных пироманов разгуливает по улицам, то знатно бы удивилась. Я ничего не сделал, Эл, просто указал направление. Это — не мой гнев, а их. Беспорядки здесь частое дело. Элла ухватила Дикона за запястье и стыло сжала пальцы до хруста костей; вокруг было жарко, но её рука была холодна, как лёд. — Ты уверен, что сжигать дом переговорщика в качестве предупреждения — хорошая идея? — Это был дом его любовницы. — Не меняет сути. Джерри дурно на тебя влияет; предупреди, когда начнёшь кидаться на всех подряд, как бешеный пёс. — Рассади нас по разным партам. — Очень смешно. Тебе не кажется, что это глупый поступок? Абсолютно нерациональный. Дикон вывернул запястье и слабо сжал её руку в ответ. — Нет, не кажется. Карлос трус; после такого перформанса стал сговорчивее. Но недостаточно. Элла ничего не ответила, хотя ей хотелось сказать, что Дикон совсем уже крышей двинулся со своим проклятым рейдерством. — Но… — Успокойся, Эл. Никто не знает, что мы здесь. Его рука в её руке ощущалась правильно и неправильно одновременно. — Что ты сказал Рамоне? — Что у меня есть дела в Чьяпасе. Что ты сказала Джерри? — А кто он такой, чтобы я перед ним отчитывалась? Были вещи, которые никогда не озвучивались вслух, но подразумевались. Дикон закатил глаза. Элла не обманывалась — он мстил, и мстил безжалостно, не как Сородич из Камарильи, а как жестокий мальчик, вероятно, заново переживая свой прошлый позор. Стоило копнуть глубже, и всё становилось на свои места — и кабак, и кинотеатр были шабашитскими кормушками, и… Как удобно всё сваливать на смертных. К сожалению, время отведённое им в Мехико, заканчивалось: город пошёл пожарами, мелкими и крупными, а это привело в движение и силовые структуры, и тех многочисленных Сородичей Шабаша, что успешно избежали смерти в огне и теперь искали виноватых среди бессмертных. Смертные сами позаботились о том, чтобы костры взвивались ещё долго, поэтому ближайшие три ночи были удобными для того, чтобы уехать — пускай, без власти над Banorte, но зато с лёгким сердцем. В последнюю ночь в Мехико они не прятались за блэкфейсом и лживой рыжиной — прогулялись по ночному городу, как Элла и хотела, в роли глуповатых туристов-англичан, сытно поужинали проституткой в подворотне, купили всякой всячины — ей понравились грубоватые деревянные чётки с алыми бусинами на витрине старенького барахольного магазинчика, а Дикон неожиданно приобрёл у говорливой уличной торговки длинную чёрную юбку, расшитую какими-то диковинными тварями. — Что? — спросил недовольно, уловив насмешку в изменившемся изгибе губ Эллы, — это для следующей маскировки. Мало ли, кем придётся притворяться. Она согласно кивнула; оба знали, что это подарок. В мотель вернулись, когда время перевалило за два часа ночи. Не доходя до их номера пару метров, Дикон неожиданно замер. Элла едва ли не врезалась в его спину; он вдруг резко выпрямился, расправил плечи и отступил на шаг, но сделал это странно медленно. Повернул к ней голову, и она снова вспомнила, как ему идут шальные, смертные двадцать шесть. Губы Дикона шевельнулись. Не нужно было быть Безумцем, шарящимся по телепатической сети, чтобы понять то, что он не сказал, надеясь, что она поймёт его без слов. Их поджидали незваные гости. Они коротко кивнули друг другу и осторожно, стараясь не шуметь, поставили пакеты с покупками к стене. «Ну что же», — печально подумалось Элле, когда Дикон пинком распахнул дверь со взломанным замком, — «сейчас нас будут бить. И за Banorte, и за Шабаш, и за всё остальное тоже».