И сожги за собой все мосты

      Книги, чай, пионы, шоколадные трюфели.              Большинство людей не думают о таких вещах на работе. Голова у них забита скорее мыслями о том, что уже давно пора было съездить за продуктами; или же о том, что бы такого вечером приготовить на ужин; ну или о том, какими различными и изощренными способами можно убить своего босса и выйти сухим из воды.       Азирафель не думает ни о чем из этого. Азирафель думает о книгах, чае, пионах и шоколадных трюфелях. Азирафель думает о приятных, красивых, хороших вещах, пока делает свою работу.       Детектив Фелл из полицейского департамента Вашингтона (23-й участок, подразделение разведки, номер значка 54059) должен был думать о деле, над которым корпит его отдел, должен был думать о бумагах, скопившихся на его столе, должен был думать обо всех пропущенных сеансах у психотерапевта.              Но вместо этого Азирафель думает о книгах, чае, пионах и шоколадных трюфелях. И тем временем, минуя Саут-Уэст, едет в какое-то захолустье – к заброшенному складу на отшибе города.       Это первое альтернативное место встречи. Сегодня он встречается со своим информатором.       Книги, чай, пионы, шоколадные трюфели. Солнцезащитные очки в пасмурную погоду. Черные джинсы. Рыжие волосы.       У детектива Фелла не должно быть любимчиков среди информаторов. У Азирафеля есть. И ему давно следовало прекратить это общение.       Хотя информатор у него отменный: приходит всегда вовремя, говорит четко и по существу и никогда не подводит. Благодаря конкретно этому информатору его подразделение раскрыло уже множество дел. Сержант Азирафелю голову оторвет, если тот хотя бы подумает о том, чтобы отказаться от его помощи.       Но, объективно говоря, ему бы очень даже стоило это сделать.       На работе, чтобы хоть как-нибудь продержаться до конца дня, Азирафель постоянно думает о том, что приносит ему радость в жизни. Только так он может заставить свое уставшее, измученное тело пройти через очередное похищение, очередную сомнительную передозировку и очередное вооруженное ограбление. Он думает о книгах, чае, пионах и шоколадных трюфелях.       Почти год назад к этим мыслям добавились черная кожаная куртка, потяганные ботинки, самые рыжие волосы в Вашингтоне и прокуренный голос, называющий его ангелом.       Вот тогда-то ему и следовало отказаться от Энтони Кроули в качестве информатора. Но вместо этого он решил побыть эгоистом. И, о да, последствия этого эгоизма догнали его очень быстро.       Он паркуется там же, где и обычно – на восточной стороне здания. Выходит из машины и в ожидании прислоняется к дверце. Он приехал на пять минут раньше.       Никто, взглянув на Азирафеля Фелла, и не догадается, чем тот зарабатывает себе на жизнь. Светлые кудри, округлое телосложение, серые глаза, румяные щеки – он скорее похож на библиотекаря, профессора истории или музыканта симфонического оркестра.       «Ты смахиваешь на херувима, тебе кто-нибудь говорил об этом? Блин, ну реально же вылитый ангел, охренеть».       В молодости его тело и внешность творили настоящие чудеса, особенно когда ему приходилось работать под прикрытием. Ни у кого не возникало никаких подозрений.       По вечерам, возвращаясь домой и глядя на себя в зеркало, Азирафель видит библиотекаря, профессора или музыканта. И ему искренне хочется, чтобы это было правдой. С наступлением темноты значок в его кармане становится невероятно тяжелым.       Пять минут спустя рядом с ним паркуется еще одна машина. Элегантная классическая черная Бентли с визгом шин останавливается слишком близко к автомобилю Азирафеля и, разумеется, к границам его личного пространства.       Азирафель закатывает глаза.       – Ты как всегда стараешься не привлекать к себе внимание, Кроули. Спасибо.       Мужчина, о котором идет речь, расслабленной походкой подходит к Азирафелю и облокачивается рядом. От него тянет сигаретным дымом, а выглядит он настолько потрясающе, что у Азирафеля как обычно пересыхает во рту.       – Не хотелось разочаровывать нашу аудиторию. Мертвые крысы – публика требовательная, знаешь ли.       Азирафель снова закатывает глаза.       – Прошу прощения, что эта обстановка не соответствует твоему уровню.       – Как-нибудь, – говорит Кроули, подкуривая очередную сигарету, – я сам выберу место встречи. Может, отвезу тебя в Ле Дипломат, скажем, или в Нобу, например, – он наклоняется ближе и выдыхает клуб дыма прямо в лицо Азирафеля, – или даже в Фор Сизонс. Всяко лучше твоих вариантов.       Когда детектив Азирафель Фелл впервые встретил информатора Энтони Джей Кроули, у него в голове возникла одна-единственная простая мысль – настолько внезапная и неожиданная, что он до сих пор помнит ее с отчетливой ясностью: как бы я хотел встретить тебя в парке. Он представлял себе сидящего на скамейке Кроули, представлял, как морозный зимний ветер треплет его искусно взъерошенные волосы, как окрашивает острые скулы в красный цвет. Представлял, как сам садится рядом с ним с двумя стаканчиками горячего шоколада в руках, как приглашает его на ужин и говорит, что Кроули самый красивый человек, которого он когда-либо встречал.       Бесчисленное количество ночей он прокручивал в голове этот сценарий. Но в жизнь ему от этого все равно не воплотиться.       Когда детектив Азирафель Фелл впервые встретил информатора Энтони Джей Кроули, он сказал ему, что тот отправится за решетку, если не предоставит никакой полезной информации. Кроули тогда лишь ухмыльнулся – обезоруживающе и неотразимо – и впервые назвал его ангелом.       – Кроули, у меня нет целого дня в запасе, – ворчит он, нетерпеливо постукивая ногой по земле.       Кроули делает обиженное лицо.       – Знаешь, ангел, мне уже начинает казаться, что ты теряешь ко мне интерес. Тебя вечно через пятнадцать минут как ветром сдувает.       Он шутит, это очевидно. Азирафель осознает, что это всего лишь шутка. Но когда Кроули открывает рот снова, уже становится ясно, что за всем этим скрывается некоторая доля правды.       – Мы больше и выпить не выбираемся вместе.       Такое случалось дважды. Первый раз – пиво в каком-то паршивом пабе неподалеку от района, где живет Азирафель (очень, очень близко); потом – изысканные коктейли в баре отеля, находившегося в той части города, куда Азирафель обычно приезжает только чтобы арестовать коррумпированных политиков.       Это были не свидания. Просто деловые встречи. Ну, во всяком случае, так это объяснил Азирафель своему начальству.       Он умолчал о том, как впервые увидел глаза Кроули – настолько светло-карие, что казались почти золотистыми, – и тут же поперхнулся пивом. Умолчал о том, как голос Кроули начал пропускать высокие нотки, когда Азирафель вынудил его рассказать о своих комнатных растениях. И о том, как Кроули закусил губу в попытке сдержать смех, пока Азирафель с весьма сомнительным успехом пытался достать монетку из его уха.       А уж о том, что эти встречи были его лучшими вечерами за последние годы – тем более никто так и не узнал.       – Не верится, что ты часть всего этого, – сказал Кроули четыре шикарных коктейля спустя. – Ты же куда лучше, оно совсем не для тебя.       И Азирафель признался. Уже пятый коктейль спустя он прошептал:       – Я никогда не хотел этим заниматься.       Затем он рассказал ему всю историю. А потом сбежал. Больше таких встреч не было.       Азирафель моргает и встряхивается, возвращаясь в реальность.       – Дождем пахнет, – произносит он. Кроули кивает. Те два вечера так и остаются единственными случаями, когда Азирафель видел его глаза. – Ты сказал, что у тебя кое-что есть для меня.       Кроули глубоко затягивается и запрокидывает голову. Азирафель изо всех сил старается не задерживать взгляд на изгибе его шеи.       – А что, если я просто хотел тебя увидеть?       – Кроули, – это предупреждение, и одновременно с ним – мольба.       Азирафель резко поворачивается к нему, только взглядом тут же упирается в привычные черные дыры очков. Однако складка между бровями все же есть. Азирафель уже довольно хорошо научился считывать эмоции Кроули, даже несмотря на затемненные линзы: теперь он знает все возможные способы, как могут изгибаться его брови, как подрагивают губы, как морщится нос. Возможно, с его стороны это слегка потягивает... одержимостью. Вот, собственно, и еще одна причина, почему все это нужно прекратить.       Но. Но! Но он не может.       Он не может, потому что когда в попытке пережить день, думает о том, что ему нравится больше всего на свете, перед его глазами мелькают рыжие волосы, темные очки и блестящие автомобили. Он не может, потому что когда Кроули говорит «Я просто хотел тебя увидеть», Азирафель готов ответить, что тоже этого хотел. Очень. Невозможно сильно.       – Да знаю я, Азирафель, знаю, – Кроули вздыхает и ерошит рукой волосы. Азирафель наблюдает за ним, широко распахнув глаза. – Но, сам понимаешь, в моем случае без эгоизма долго не протянешь.       Азирафель пытается унять дрожь в руках, сжимая их в кулаки. Ногти впиваются в ладони, и он надеется, что останутся следы в форме полумесяца – как напоминание.       – Кроули, это сугубо профессиональная договоренность, – не отрывая взгляд от туфлей, начинает он свою тщательно отрепетированную речь. – Все работает только при одном раскладе: ты предоставляешь мне информацию, а я держу тебя подальше от Кинг-Каунти.       Он не говорит: «Если я хоть пальцем тебя трону, то окажусь в тюрьме, а ты – мертвым». В этом нет нужды – они оба и так это прекрасно знают. Как и то, что трава зеленая.       – Я все понимаю, ангел, поверь мне, – невесело усмехается Кроули. – Эгоист, сказал же. Просто хотел тебя увидеть.       – Зачем?       Такой глупый вопрос. А зачем Азирафель снова и снова представляет себе другую, при самых обыденных обстоятельствах, версию их встречи?       Кроули фыркает.       – Попробуй угадать.       Азирафель нехотя улыбается – всего на мгновение, а затем быстро возвращает себе строгий вид.       – Кроули, – неуверенным тоном снова начинает он, но Кроули не дает ему продолжить, поворачиваясь лицом и кладя обе руки на его предплечья.       Азирафель сглатывает. Раньше они никогда не прикасались друг к другу. Не так, по крайней мере. Не намеренно.       Его щеки сейчас наверняка пылают, но он упрямо смотрит в землю.       – Помнишь, как мы с тобой ходили выпить пива? Ты еще тогда улыбнулся мне, и это был первый раз, когда я увидел твою улыбку, – Азирафель помнит; Кроули рассказывал что-то об утках, и это было так очаровательно ворчливо, что он не мог не улыбнуться. – И я такой: да блять, ну конечно же он коп. Только меня так могло угораздить.       Азирафель, кажется, всхлипнул. Он точно не уверен. Он лишь знает, что его туфли начинают расплываться перед глазами, а большие пальцы Кроули теперь выводят круги на его предплечьях.       – Послушай, я же не... не предлагаю тебе ничего... такого. Просто... давай хотя бы иногда ужинать вместе, а? С информацией я что-нибудь придумаю, не переживай, головняка у тебя не будет...       – Кроули...       – ... И ты же сам знаешь, что мои сведения всегда надежные, но и я знаю, что не только по этой причине ты держишь меня рядом...       – Кроули, прошу, прекрати...       – О нас никто никогда не узнает. Мы будем встречаться по работе, а потом... потом мы могли бы просто посидеть, поболтать о чем-нибудь другом. О чем угодно. Все, что захочешь. Только... только это. Ничего... больше.       У отца Азирафеля Фелла было три правила. Первое: все мужчины из семьи Феллов становятся полицейскими. Второе: мужчины из семьи Феллов не плачут. Третье: мужчины из семьи Феллов не обзаводятся легким британским акцентом только потому, что выросли с очень британской бабушкой.       Азирафель нарушил правило номер три еще до того, как оно стало правилом, поэтому у него не было другого выбора, кроме как следовать остальным двум.       Впрочем, правило номер два он тоже нарушал довольно часто, но его отец ничего об этом не знал. Как и не знал о том, что его единственному сыну нравятся книги, пионы, чай и другие мужчины.       Оглядываясь назад, Азирафель понимает, что следовал только правилу номер один, но этого все равно оказалось достаточно, чтобы разрушить свою жизнь.       Сейчас, поднимая голову и глядя на красивое лицо Кроули (лицо преступника, лицо информатора, лицо единственного человека, который за последний год заставил его смеяться), он каким-то чудом удерживается от нарушения правила номер два.       Он судорожно втягивает воздух, изо всех сил стараясь не дать влаге, скопившейся в глазах, пролиться. Слезы подступили, да, но они не потекут. Этого он не может себе позволить.       – Я не могу, – это просто, и это правда. – Нам нельзя. Ты знаешь, что нельзя.       – Никто никогда не узнает, – повторяет Кроули и качает головой чуть меньше, чем отчаянно. – В этом же нет ничего криминального или... ну, все будет в рамках, ничего лишнего. Да я в эту сторону даже пытаться не стану, клянусь...       Азирафель невольно задается вопросом, а боролся ли кто-нибудь когда-нибудь так настойчиво и самоотверженно только ради того, чтобы составить ему компанию? Ответ, честно говоря, немного удручает. И все же, каким бы нелепым это ни казалось, в данный момент ему приходится сдерживать дурацкую улыбку, просто осознавая, что этот человек готов быть настолько беззащитным, настолько мягким в его присутствии.       – Знаю, что не станешь, но я не могу.       Большие пальцы Кроули все еще вычерчивают круги на предплечьях Азирафеля, все еще всепоглощающе.       – Почему?       Азирафель шмыгает носом, а затем фыркает. Он хочет сказать: «Потому что осознание, что я не одинок в своих фантазиях, убьет меня; или потому что каждый раз, глядя на тебя, я чувствую, как что-то сжигает меня изнутри; или хотя бы потому, что нас обоих сотрут в порошок, а я не могу так с тобой поступить».       Но вместо этого с его губ срывается:       – Порой я жалею, что мы не встретились в парке.       И это, в общем-то, правда, но не совсем то, что люди обычно говорят в какой-то глухомани у заброшенного склада, окруженного мертвыми крысами и бог знает чем еще. Да и в принципе не то, что люди обычно говорят, разве что в фильмах или в тех романах, которые Азирафель стыдится признаться, что читает взахлеб.       Руки Кроули опускаются ниже, и ниже, и ниже, пока не находят ладони Азирафеля и не переплетают их пальцы. Этот жест никоим образом не впишется в рамки профессионального взаимодействия, и уж точно никак не прикроется понятием «правдоподобное отрицание». Хотя, думает Азирафель, в этом импровизированном признании нечего было и отрицать.       – Парк, говоришь? Мило, – пальцы сжимаются чуть крепче. – А я всегда представляю себе что-то вроде библиотеки. Или книжного магазина. Или, не знаю, любое другое место, забитое книгами.       Азирафель помнит, как однажды обмолвился Кроули о своем тайном (не совсем) увлечении книгами. Он помнит, как рассказывал ему о своих любимых романах; помнит, как терпел бесконечные подколы насчет литературного вкуса викторианской барышни; помнит, как загорелись глаза Кроули, когда он с головой ушел в восхваления Энн Эллиот.       – Ты бы точно был одним из тех хамоватых владельцев, которые хер забивают на клиентов.       Сдерживать слезы становится все труднее. Это упражнение его явно добьет.       – Кроули, не надо.       – Ты от меня так просто не отделаешься, так что замолчи и дай мне поиграть в твою игру.       Азирафель игнорирует первую часть фразы.       – Мою игру?       – Кто здесь сказал про парки? Не я. Так вот, хамоватый владелец, – обычная ухмылка Кроули всегда была невыносимой, но эта мягкая, едва заметная улыбка, которую он демонстрирует сейчас – куда хуже. – Я бы ввалился с кофе в руках и, не знаю, пускай смахнул бы парочку книг. Может, даже залил бы их немного. Ну а ты бы, конечно, взбесился. Налетел бы на меня, злющий весь такой, как настоящий карающий ангел.       Азирафель ничего не отвечает. Он не говорит, что в детстве мечтал стать библиотекарем; не говорит, что когда-то играл с бабушкой в игру, в которой она изображала покупателя, а он – владельца книжной лавки; не говорит, что Кроули со своим воображаемым описанием попал в точку и предприниматель из него определенно вышел бы так себе.       Он не говорит ни слова. Просто смотрит на Кроули так, будто у того внезапно выросла вторая голова.       – Что ты делаешь? – возможно, это снова звучит как мольба; он сам не понимает, о чем именно умоляет.       О пощаде, по большей части. Он еще в состоянии справиться со своими чувствами, в состоянии перетерпеть это влечение и эту связь, даже выйти из этого практически невредимым. Но он не переживет взаимности.       Это было бы уж слишком жестокой шуткой Вселенной. Единственный человек, которого он хочет...       – Сделай одолжение: просто улыбнись и подыграй мне в своей долбаной игре, – рычит Кроули, но в этом нет ни капли злобы. Он выглядит скорее печальным.       Азирафель делает глубокий вдох, не сводя с Кроули пристального взгляда. Он действительно поразительно красив – это первое, что Азирафель подумал о нем, даже учитывая, что в тот момент надевал на него наручники. А потом он узнал его получше, и все стало только хуже.       Кроули невероятно находчивый, острый на язык, страшно умный; но при этом всем он немного стеснительный, во многом занудный и удивительно добрый, несмотря на свою маску равнодушия и грозный внешний вид.       Азирафель – человек привычки, он чувствует себя комфортно в заранее установленных шаблонах и хорошо знакомых ритмах. Кроули оказался совсем не таким, каким должен был быть, каким, все говорили, он будет. Кроули – парадокс. Ходячее противоречие. И как только Азирафель это понял, он был обречен. Он знал, что должен был оборвать все еще на корню. Должен был отдать дело Кроули кому-нибудь другому, никогда не соглашаться делать его своим информатором, никогда не принимать его приглашений.       И все же каждый раз, когда Кроули звонит, он приходит. Азирафель слаб. В этом, по крайней мере, его отец был прав.       – Все довольно просто, – говорит он, потому что осознает свою слабость и потому что видит горящий, нетерпеливый взгляд Кроули даже сквозь эти сводящие с ума очки. – Скамейка, два горячих напитка и мы с тобой просто разговариваем.       Кроули приподнимает бровь.       – Не слишком-то отличается от нашей первой встречи.       – Ну, если не считать комнату для допросов, кучу бумаг и наручники.       – А наручники мне понравились, – очки Кроули съезжают вниз по носу, и Азирафель в третий раз в жизни ловит взгляд его золотистых глаз. Затем Кроули подмигивает ему, но подмигивает так, как это делает человек, который не умеет подмигивать, и думает, что закрыть один глаз чуть больше другого, считается вполне себе правильным подмигиванием.       Азирафель издает смешок.       – Прекрати.       – Ты рассмеялся.       Азирафель опускает взгляд вниз – на их сцепленные руки. Сделай сейчас кто-нибудь фото – это стало бы для них приговором, и никакие его последующие слова или действия не спасли бы их обоих от последствий. Запечатлев в памяти каждую мозоль и каждую выступающую костяшку, он сжимает руку в последний раз и отпускает.       – Мне пора возвращаться.       – Знаю, – отвечает Кроули. Его пальцы сгибаются раз, второй, хватаясь за пустоту. Азирафель старается не придавать этому слишком большого значения – и терпит неудачу. Все равно он чувствует то же самое. – Они нихрена без тебя не могут сделать.       Азирафель фыркает.       – Вряд ли. По мнению моих коллег, я целыми днями просто штаны протираю.       – Твои коллеги...       – Мудаки. Не новость.       Кроули ухмыляется.       – Ты когда выражаешься – это... ну, это определенно кое-как на меня действует.       – Кроули, – снова умоляет Азирафель. Он уже сбился со счета, сколько раз за сегодня произнес имя этого человека.       Кроули задерживает на нем внимательный взгляд – Азирафеля бесит, как эти очки делают его еще более непроницаемым. Хотя, где-то в глубине души он все же понимает: в его работе это необходимость.       – Я не шутил, ты же понимаешь это? И про книжный магазин, и про парк, и про все остальное, что, черт возьми, только что вылетело у меня изо рта. Я не шутил.       Склонив голову набок, Азирафель таким же взглядом смотрит на него в ответ. Ему бы стоило... нет, он должен был сесть в свою машину, завести двигатель, уехать и больше никогда не отвечать на звонки Кроули. Любой нормальный профессионал на его месте поступил бы именно так. Ну, либо вообще просто-напросто ушел бы из полиции. Азирафель же, однако, не идет этим путем, потому что за всю свою жизнь он много кем был, но никогда – нормальным профессионалом.       – Ты бы сел рядом со мной на скамейке в парке, – говорит Азирафель. Он даже не задумывается, прежде чем произнести это. – У тебя было бы два стаканчика кофе, и ты ляпнул бы какую-нибудь совершенно идиотскую фразу, чтобы завязать разговор. А я бы повелся – подыграл тебе, потому что это был бы ты. И потом... потом бы что-то щелкнуло и все. И мы бы с тобой сошлись, вот так просто.       – Так просто, да? – тихо вторит ему Кроули – настолько тихо, что Азирафель бы и не заметил, если бы не был полностью сосредоточен на каждом микровыражении этого обычно сдержанного лица, теперь же такого открытого и беззащитного, что он начинает чувствовать себя виноватым за то, что стал причиной такой уязвимости. Однако маска возвращается так же быстро, как и исчезла. – Ясное дело, сошлись бы. Я же не дурак – свой шанс с ангелом точно не проморгал бы, – эти слова сопровождаются привычной ухмылкой Кроули, но сейчас, когда Азирафель заглянул поглубже за ее пределы, он улавливает, сколько скрытого смысла в них кроется.       И поскольку Азирафель все еще не готов – да и не особо хочет – притормаживать и анализировать этот сумбурный разговор, он просто закатывает глаза. Затем выдыхает короткий смешок, безрадостный и пустой, и садится в машину. Кроули неотрывно следит за каждым его движением. Когда Азирафель заводит двигатель, Кроули подается вперед, опираясь руками на край опущенного стекла.       Солнцезащитных очков больше нет – они сдвинуты на макушку. От вида неприкрытого взгляда Кроули – уже в четвертый раз за все существование Азирафеля – у него перехватывает дыхание. Он никогда не видел других таких золотистых глаз.       – Я все равно позвоню тебе, – шепчет Кроули, склоняясь еще ближе. – Теперь я должен тебе раунд в твоей игре. Просто подожди – увидишь, что я придумаю.       Азирафелю хочется поцеловать его. Наклониться в оставшееся между ними пространство, прижаться губами к губам Кроули, вдохнуть его запах, ощутить его вкус, почувствовать всего его целиком и полностью. И это уже не первый раз. Он всегда этого хочет. Он хотел этого с их самого первого разговора, но иногда желание становится почти невыносимым. Особенно когда ему выпадает шанс заглянуть в эти открытые, невероятно прекрасные глаза.       – Я не могу обещать тебе ужин, – хотя Азирафель очень, очень сильно этого хочет, – но ты знаешь, что я отвечу.       Когда Кроули улыбается своей настоящей улыбкой – она маленькая, сдержанная, но озаряет все его лицо.       – Тогда все у нас будет хорошо.       У Азирафеля не будет. Он подозревает, что и у Кроули тоже.       – Береги себя, Кроули.       Уезжая, он глушит все ненужные мысли. Он думает только о книгах, пионах, чае, золотистых глазах, коже, шоколаде, дешевом пиве, коктейлях по завышенным ценам, скамейке в парке и книжном магазине, которого не существует.       Этого достаточно, чтобы вернуться в участок, не разбив машину.

***

      По-хорошему, детектива Фелла следовало уволить еще давным-давно.       Да, безусловно, в молодости он демонстрировал неплохие результаты: добился кое-каких успехов в учебе и написал все письменные экзамены на высший балл. Но вот на практике дела обстояли уже не так радужно...       Он прилично стреляет, плюс быстро соображает на ходу, но бегает почти как в замедленной съемке – даже ради спасения собственной жизни, а уж если дело дойдет до махания кулаками – то здесь вообще без шансов, что-то из разряда невозможного. Все физические нормативы он сдал только каким-то чудом. Ну и благодаря связям еще.       Тем не менее, Азирафель работает в самом элитном подразделении полиции, и занимает свою должность уже около пятнадцати лет.       Детектив Фелл – профайлер. Вернее, он единственный профайлер в департаменте.       В надежде отсрочить неизбежное (читай: вступление в ряды полиции), он поступил в университет, где получил степень бакалавра по психологии, затем защитил магистерскую по криминальной психологии, а там, глядишь, наверняка бы еще куда-нибудь подался, если бы дорогой любимый папочка в очередной раз не закатил истерику прямо за рождественским ужином.       Когда Азирафель заступил на службу в полицию Вашингтона, там попросту не знали, что с ним делать. Он был слишком квалифицирован для канцелярской работы и явно недостаточно подготовлен для оперативной. Тогда они решили, что раз уж в Куантико есть профайлеры, то почему бы и отделу разведки не обзавестись одним.       Никто из старой гвардии не воспринимал способности Азирафеля всерьез. Все они привыкли к практическому подходу и действиям, а криминология и психология были для них всего лишь пустым звуком.       Но когда с помощью его методов удалось распутать дело, которое с 1997 года считалось глухарем, многие пересмотрели свое отношение. Кто бы мог подумать, что мягкий, мечтательный, обожающий носить бежевое Фелл сможет поймать убийцу, просто думая, как он?       Во всяком случае, именно так большинство коллег и представляет себе его работу. Объяснять им, чем он на самом деле занимается, Азирафель перестал уже через пару лет.       При составлении профиля Азирафелю не нужно думать, как преступник; ему необходимо понять его поведение, причины этого поведения, выбор, который тот сделал, и что именно за этим принятым решением стоит. Он использует сложные методики, обширные знания о поведенческих паттернах – преступных и не только, – статистические данные, улики с места преступлений и результаты судебных экспертиз, но, конечно же, Ларри из приемной считает, что Азирафель целыми днями просто просиживает за столом и бубнит с умным лицом что-то вроде «белый мужчина около тридцати лет, сложная семейная история, непростые отношения с окружающими, особенно с женщинами», прикрываясь своим крутым дипломом.       Что ж, Азирафель (и те, кто действительно уважают его в разведывательном отделе) знает, как все обстоит на самом деле.       К слову о тех, кто его уважает, детектив Нина Золая – одна из них. Азирафель немного расслабляется, замечая ее на своем рабочем месте – прямо напротив его собственного.       – Фелл, – коротко приветствует она.       Нина – на любителя: она резкая, немного грубоватая, а общая отстраненная манера поведения может отталкивать. К счастью, Азирафель зарабатывает на жизнь тем, что читает людей. Ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что она – потрясающий специалист, а еще – очень хороший друг.       – Доброе утро, Нина, – он с тяжелым вздохом усаживается за свой стол и слегка улыбается горячей чашке, уже поджидающей его.       – Ну как, встреча с любимчиком удалась?       Улыбка с лица Азирафеля мгновенно исчезает.       – В смысле, стоящее что-нибудь узнал? – не сбиваясь с ритма, Нина все так же продолжает стучать по клавиатуре.       Да, узнал. Правда, поделиться с ней он не может, но это действительно так. Теперь Азирафель знает, что не одинок, а такого чувства у него не было... даже стыдно сказать, как давно.       – Заканчивай с этим, Нина.       Взгляд ее темных глаз тут же поднимается.       – Э нет, это тебе нужно раз и навсегда закончить с ним.       Азирафель, может, и профайлер, но Нине всегда удавалось видеть его насквозь. Он почти уверен, что она догадывается о чувствах, которые Азирафель скрывает, или, как минимум, подозревает о тех определенно непрофессиональных вечерах, которые они с Кроули провели вместе. Но он никогда не рассказывал ей об этом, потому что знал, что она ответит, а именно:       – Тебе уже давно пора закругляться со всем этим, и ты сам это прекрасно знаешь.       Азирафель не отвечает. Он подхватывает со стола первую попавшуюся картонную папку и начинает набирать детали отчета, который должен был закончить еще примерно неделю назад. Он ненавидит бумажную волокиту, если только не может использовать это как предлог уклониться от вопросов.       – Фелл. Азирафель.       – Нина, тебе заняться нечем?       Она продолжает смотреть на него, даже не моргая. Ему хочется съежиться под этим осуждающим взглядом, но он сдерживается.       – Я не хочу, чтобы мне пришлось говорить тебе «я же говорила».       Азирафель сглатывает. Она никогда и ни за что не должна узнать об этой последней встрече с Кроули.       – Я не первый день в этом деле, Нина, и в состоянии управиться с информатором самостоятельно.       – Не сомневаюсь. С каким-нибудь обычным информатором – само собой. Но мы же оба знаем, что вы с Энтони Кроули под это определение не подходите.       Чистая правда, хочет сказать Азирафель. Энтони Кроули – необычный. Он остроумный, интересный, забавный, добрый, совсем не такой, каким его представляют Нина или кто-либо еще в участке. Азирафель – единственный в этом богом забытом месте, кто знает его таким.       – Если тебе это так сильно не дает покоя, тогда смело можешь пойти и доложить на меня, – огрызается он, прекрасно понимая, что она никогда так не поступит.       – Я твой друг, дубина, – устало вздыхает Нина. – Я переживаю за тебя...       – Я справлюсь. У меня все под контролем, – чеканит Азирафель. Я буду держаться на расстоянии. Я оттолкну его снова, если потребуется. Просто еще одна жертва ради работы, которую я и так давно ненавижу.       В его голосе проскальзывает финальная нотка, и Нина это улавливает. Она смотрит на него еще немного, все так же не моргая, все таким же осуждающим взглядом.       – Ну ладно. Раз уж ты так в этом уверен – поверю на слово, – лжет Нина, причем довольно плохо, но, по крайней мере, соглашается пока не развивать эту тему.       Азирафель пытается улыбнуться, но получается у него, честно говоря, так себе.       – Спасибо. Кстати, – нахмурив брови, он обводит взглядом комнату, – а куда все подевались?       Нина пожимает плечами.       – Адам и Пеп на переаттестации по огнестрельному, должны вернуться минут через пятнадцать.       Азирафель кивает. Ему нравятся Адам и Пеппер (офицеры Янг и Мунчайлд для всех остальных); молодые, дерзкие, амбициозные – такие, каким его хотел видеть отец. Несмотря на то, что им обоим уже ближе к тридцати, чем к университету, Азирафель все равно называет их детьми, чем жутко бесит Пеппер.       – А сержант?       Нина одаривает его демонстративным закатыванием глаз.       – На каком-то экстренном совещании с верхушкой из Управления. Вылетел отсюда как ошпаренный.       Азирафель снова кивает, втайне (не совсем) чувствуя облегчение. Теперь у него хотя бы есть еще немного времени, чтобы выдумать достаточно убедительную ложь о своей утренней встрече. Сержант Габриэль Уорд терпит Азирафеля до тех пор, пока с его помощью раскрывается больше дел, чем в любом другом подразделении департамента, и если для этого нужно принять Энтони Кроули в качестве информатора, то так тому и быть; пока Кроули полезен Азирафелю, сержант Уорд будет с медвежьей грацией похлопывать его по спине, приправляя это фразой «молодчина, солнышко».       Вот почему ему обязательно нужно солгать, желательно красиво и грамотно. Он же не может заявиться к своему боссу и сказать: «Да, встреча с информатором прошла отлично. Он дал мне понять о своих чувствах, которые, к слову, абсолютно взаимны, а потом я его там бросил и вернулся сюда страдать. Вам кофейку налить, кстати?» Габриэль, наверное, пристрелил бы его прямо на месте, и имел бы на то все основания.       – А ты в курсе, по какому поводу это собрание? – Азирафель надеется, что речь пойдет о перераспределении бюджета или чего-то вроде. Габриэль обожает ковыряться в бумажках, и будет в отличном настроении, если проведет часок-другой, обсуждая финансовые отчеты и хвастаясь своими безупречными бухгалтерскими навыками.       Честно говоря, он не самый худший начальник из всех возможных вариантов. До лучшего ему, конечно, тоже далеко: он шумный, назойливый, со странными склонностями к соперничеству и чересчур тактильный, но у него очень аналитический склад ума, он умеет управлять командой и действительно прислушивается к мнению Азирафеля (ну, чаще всего).       – Понятия не имею, – отвечает Нина. – Но выглядел он каким-то дерганным. У него даже брови зашевелились. Странное зрелище, скажу я тебе.       Азирафель страдальчески стонет и роняет голову на руки. Безжалостная Нина фыркает.       – О нет, какой кошмар, теперь бедному детективу Феллу придется напрягать фантазию и сочинять более хитроумную сказку, потому что его босс не в духе.       Азирафель только стонет громче.       – А с чего вдруг детективу Феллу нужно сочинять сказки? – Адам и Пеппер, конечно же, появляются в комнате в самый неподходящий момент. Азирафель бросает на Нину сердитый взгляд, и той, по крайней мере, хватает совести сделать хоть немного виноватый вид.       – Да я просто не предупредил, что меня утром не будет на работе из-за... кое-какого личного дела, о котором Габриэлю знать совсем не обязательно, – отвечает он, надеясь, что его очередная попытка улыбнуться выглядит естественной. Судя по взгляду, который бросает на него Пеппер, это не так.       – Понятно. Скрытничай дальше, мистер профайлер, – она облокачивается на его стол и утаскивает почти нетронутую чашку кофе. – Кстати, я опозорила Адама на стрельбище.       Нина отбивает кулачок Пеппер, а Азирафель, игнорируя недовольные возгласы Адама, улыбается ей более искренней улыбкой.       – В этом я ни секунды не сомневался.       – Вот от души, Ази, – бурчит Адам – единственный человек, который когда-либо называл Азирафеля Ази – и плюхается на свой стул. – Вообще-то все и вполовину не было так ужасно, как она раздувает.       Их перепалка хоть немного помогает отвлечься.       Если он сосредоточится на бессмысленных спорах своих коллег, сможет ненадолго заглушить в голове этот бесконечный поток «ангел, я просто хотел тебя увидеть, никто никогда не узнает, все, что ты захочешь, ангел, ангел, ангел...»       – Так, все на месте, отлично, – как только голос Габриэля разносится по комнате, все тут же замолкают. И переглядываются. Габриэль переключился в режим сержанта Уорда, а это всегда не к добру.       – Что стряслось, босс? – смело спрашивает Адам.       Азирафель бегло осматривает Габриэля: каменное выражение лица, напряженно сжатая челюсть, едва заметное подергивание левого глаза, а пальцы до побелевших костяшек вцепились в объемную папку, на всех сторонах которой красуется большой красный штамп «ЗАСЕКРЕЧЕНО».       У него внутри все обрывается. Как будто сегодняшний день и так не был худшим из худших.

***

      Белая доска в офисе разведывательного отдела повидала немало страшных вещей. Фотографии с мест преступлений никогда не были приятным зрелищем, особенно когда рядом с ними прикрепляются снимки улыбающихся жертв, а ниже – изображения их изуродованных тел и подробные описания обстоятельств смерти.       Фотографии, которые сержант Габриэль Уорд только что вывесил на доску – одни из самых ужасных, что детективу Феллу доводилось видеть в своей практике. Даже Пеппер, обычно самая хладнокровная из всей команды, резко втягивает воздух.       – Сара Томпсон, Аттикус Гловер, Маша Петрова, – перечисляет Габриэль, продолжая прикреплять снимки.       Глаза жертв открыты – неестественно широко, даже учитывая смерть, – и налиты кровью. Должно быть, использовал степлер, со странной отрешенностью думает Азирафель. Он не заморачивается гендерно-нейтральными местоимениями – такие преступления всегда совершаются мужчинами.       – Помимо повреждений глаз, у всех на телах было обнаружено множество колотых ран, но крупные артерии и жизненно важные органы не затронуты. Их смерть наступила в результате удушения...       – Проволокой, так? – слышит Азирафель свой собственный голос. Четыре пары глаз устремляются в его сторону. Он прочищает горло. – Скобы, неглубокие раны, – продолжает он и кивает на фотографии жертв. Затем подходит ближе к доске, вглядываясь в покрасневшие глаза Сары Томпсон. Ей было всего двадцать один. – Главная цель убийцы – не само убийство. Ему нравится причинять боль, – дальше он уже не обращается к своей команде, а просто говорит, – У всех на запястьях и лодыжках есть следы от наручников или вроде того, верно? Ему нужно, чтобы они оставались неподвижными и терпели все, что он с ними делает. И смертельные раны им не наносит намеренно, потому что хочет как можно дольше растянуть процесс. Он получает удовольствие от пыток, а убийство – это уже так, просто финальный штрих.       Придя в себя, Азирафель замечает, что четверо людей в комнате все еще смотрят на него с разной степенью беспокойства. Все они уже давно привыкли к тому, что Азирафель может отключаться во время рабочего процесса, настолько концентрируясь на деле, что порой просто не слышит, что ему говорят. Это, как он подозревает, не делает его поведение менее жутким.       – Святые угодники, Ази, – бормочет Адам.       Пеппер и Нина, скрестив руки и нахмурив брови, сверлят его взглядом. Глаза Габриэля широко распахнуты.       – И, собственно говоря, – начинает Габриэль, – вот именно по этой причине они отдали дело нам, – он указывает на Азирафеля, и тот смущенно краснеет. – Мы единственное подразделение, у кого в принципе есть профайлер, причем толковый. Отдел убийств на него давно глаз положили. Себе хотели захапать. Но я их обломал.       Азирафель краснеет еще больше.       – Это же серийник. Почему ФБР не подключается? – спрашивает он в надежде переключить с себя всеобщее внимание.       – Они зашиваются с другими делами. Да и трех жертв, по их мнению, еще недостаточно, чтобы дергаться.       Азирафеля пробирает дрожь. Возможно, они правы: в масштабах происходящего три жертвы, по большему счету, это не так уж и много. Однако, учитывая уровень насилия, этого человека, кем бы он ни был, нужно остановить.       – Он только набирает обороты, – говорит Азирафель. – Первая жертва – проба пера. Вторая и третья – закрепление материала и для уверенности в себе. Дальше будет хуже.       Пеппер бормочет себе под нос ругательства, а Нина тяжело вздыхает.       – Что может быть хуже этого?       Никто не отвечает. Они все знают, что всегда может быть хуже.       – Это еще не все, – Габриэль подхватывает со стола синий маркер, – У нас есть одна-единственная видеозапись с камеры наблюдения, на которую попало одно из похищений, – он пишет «видеодоказательство» под фотографией Аттикуса. – Но сработано чисто: лицо закрыто, руки в перчатках, никаких следов автомобиля или другого транспортного средства.       – Гаденыш не промах, – бормочет Адам.       Азирафель даже не кивает. Он и так это подозревал.       – По другим двум похищениям – ничего. На мобильных телефонах жертв пусто, ни на камерах видеонаблюдения, ни на дорожных камерах рядом с их работой, школой и домом, никто не засветился. Они будто растворились в воздухе, а через три дня их тела были найдены – все в одном и том же месте – в бочке под скамейкой в восточной части парка Джорджтаун Уотерфронт.       Азирафелю хочется истерически рассмеяться. Скамейка в парке? Серьезно? Да что он такого сделал этой Вселенной?       – И у нас ни одной зацепки? – голос Нины возвращает его к довольно мрачной реальности. – Кто он вообще такой? Какой-то двинутый маньяк-невидимка?       Габриэль смотрит на Азирафеля явно выжидающе. Тот вздыхает.       – Он расчетлив и, очевидно, умен. Можно предположить, что он досконально знает расположение всех камер слежения и дорожного наблюдения в районах, где выбирает своих жертв. Очень тщательно продумывает каждую деталь и каждый свой шаг. Скорее всего, это человек с отличным образованием, уровень интеллекта, вероятно, выше среднего. Молод, в хорошей физической форме, судя по тому, как без особых усилий поднимает вторую жертву на видео. А самое главное – он знаком с методами работы полиции. Именно это и дает ему преимущество.       После его небольшой речи тишина в комнате, как обычно, напряженная. Габриэль выглядит странно... гордым. Пеппер впечатлена, Нина кажется слегка озадаченной, а Адам... ну Адам в полном восторге.       Нина постоянно талдычит, что паренек чуть ли не боготворит его, но Азирафель каждый раз на нее шикает. Хотя все же бывают такие моменты, когда Адам смотрит на него, как на солнце, и у Азирафеля сжимается сердце.       – Пиздец, Ази, – выдыхает Адам, – вот умеешь же ты.       – За языком следи, Янг. И сосредоточься, – Габриэль снова включает режим сержанта Уорда. – Спасибо, Фелл. Оставлю тебе весь материал, чтобы ты смог поглубже все проанализировать и порадовать нас еще какими-нибудь своими гениальными соображениями.       Стандартная схема, ничего нового. Так работает Габриэль Уорд: он хвалит Азирафеля только тогда, когда ему нужно, чтобы тот заработался вусмерть.       Как он уже говорил, до лучшего начальника ему было далеко.       – Все остальные, ваша задача вдоль и поперек прошерстить жизнь этих жертв. Я хочу знать, где они росли, где учились, где их родители закупались продуктами. Если между ними есть хоть какая-нибудь связь, мы должны ее найти. Всем все ясно?       Адам и Пеппер кивают и с энтузиазмом включаются в процесс, бросив громкое:       – Да, сэр.       Нина задерживается на секунду, ее взгляд мечется между Азирафелем и сержантом.       – Ладно, да, за работу, – наконец произносит она и подтягивает свой стул к Пеппер. – Кричи, если тебе понадобится перерыв, – это уже сказано в адрес Азирафеля, и на ее языке означает «не чересчур увлекайся этой папкой, без фанатизма, иначе я лично за шкирку потащу тебя – хоть вопящего и брыкающегося, – к твоему психотерапевту». К сожалению для гордости Азирафеля, такое уже действительно случалось. 2021 год был кошмарным.       – Обязательно, – отвечает он, прежде чем снова переключить свое внимание на Габриэля. – Это все, или есть еще что-нибудь, что мне следует знать? – спрашивает Азирафель, когда тяжелая папка с пометками ЗАСЕКРЕЧЕНО бесцеремонно перекочевывает к нему в руки.       Габриэль одаривает его своей жуткой, слишком широкой улыбкой.       – Дело довольно сложное, я понимаю это, как и знаю, что ты с ним разберешься.       Азирафель даже не пытается улыбнуться в ответ. Он опускается за свой стол и потирает пальцами виски, позволяя себе на мгновение отвлечься. Книги, думает он, книги, пионы, шоколадные трюфели, ангел, рыжие волосы, все, что ты захочешь, золотистые глаза, я просто хотел тебя увидеть, чай. Глубокий вдох. Он открывает папку.

***

      Обычно в дверь квартиры Азирафеля по вечерам никто не стучится (если только он не заказывал еду).       По крайней мере, никто не стучал в его дверь уже около двух лет. Даже Нина – с тех пор, как они так набрались, что на следующий день не вышли на работу и несколько часов не отвечали на звонки, из-за чего команда отправила поисково-спасательный отряд, который вышиб дверь. Больше винных вечеров они не устраивали.       Конкретно в этот вечер он доставку не ждал, для бодрствования Нины тоже уже было слишком поздно, а стук – чересчур настойчивый, чтобы это мог быть кто-нибудь из его знакомых. Некоторое время он просто игнорирует его, пытаясь сосредоточиться на завершении профиля, перед этим весь день и вечер заучивая и анализируя каждую деталь из папки.       Но стук не прекращается, и Азирафель раздраженно стонет. Предположив, что, вероятно, это кто-нибудь из его соседей, у кого... трубу прорвало, может, или еще что в этом роде, он нехотя поднимается с дивана и ковыляет к дверному глазку – и когда заглядывает в него, с трудом удерживается на ногах.       Затем Азирафель дергает дверь с такой силой, что та только чудом не слетает с петель.       – У тебя что, совсем мозгов нет? – он затаскивает Энтони Кроули в свою квартиру, и от нереальности этой картины всего лишь за три секунды в его груди вспыхивает и тут же сходит на нет смех. – Тебе жить надоело? – Азирафель просто вне себя от ярости. – Или ты моей смерти хочешь? Как ты вообще узнал, где я живу? Я обязан арестовать тебя сию же секунду, впрочем, я так и сделаю...       Кроули останавливает его, прижав ладонь к груди, но тут же отдергивает ее, когда Азирафель хмурится еще сильнее.       – Твой отдел занимается серийником? – Кроули тяжело дышит, его щеки раскраснелись, а волосы торчат в разные стороны. Он что, бежал сюда?       – Это же строго засекреченная информация... Ты за решетку напрашиваешься, не пойму никак?       – Вообще-то добывать такого рода информацию – буквально моя работа. Короче, я забрел в один бар, где копы ошиваются...       – Точно умом тронулся.       – ... И случайно услышал, как какой-то шкаф трепался о том, что, мол, разведке такой крупняк подкинули. Так что, понятное дело, я решил накинуть ему пару вопросов, слово за слово...       – Ты хочешь, чтобы тебя убили? Скажи честно, тебя заводит такое или что? Может, особый фетиш какой?       Кроули на мгновение перестает тараторить, выразительно приподнимая бровь. Азирафелю очень хочется его придушить.       – Выходит, это все-таки тот самый скобочник, да?       – Ты и так об этом знал? – Азирафель закрывает лицо руками. Это уже даже не гнев. Почему-то это ощущается как предательство.       – Да я много чего знаю. И слышу всякое. Опять же – работа такая, – Кроули только ведет плечами.       Азирафель замечает, что на нем нет очков. Его взгляд мечется по комнате, словно он пытается запечатлеть в памяти каждую деталь. Он смотрит куда угодно, только не в глаза Азирафелю.       – Ты должен бросить это дело.       Азирафель фыркает.       – Что?       Кроули наконец встречается с ним взглядом.       – Он сказал, что дело передали вашему подразделению только из-за тебя. Слушай, ты же уже сам видишь: тип все время на шаг опережает полицию. И тебя, между прочим, тоже. Почему так, как думаешь?       Азирафель снова начинает злиться. Даже не задумываясь, он хватает Кроули за запястье, выводит из прихожей в гостиную и усаживает на диван рядом с собой – прямо перед открытым ноутбуком. С сердитым выражением лица он пролистывает страницу, затем громко зачитывает:       – Субъект, по всей видимости, крайне осведомлен о структуре и специфике полицейской деятельности; вероятно, вращается в соответствующих социальных кругах или непосредственно имел опыт работы в правоохранительных органах в прошлом (или имеет в настоящем; возможно, хотя и маловероятно). Все детали расследования должны оставаться строго засекреченными.       Кроули смотрит на него. Просто смотрит, какое-то мгновение даже не моргая.       – Ты такой умный.       – Это моя работа, – отвечает Азирафель, слегка краснея. И тут же вспоминает, что он все еще злится на Кроули. – Так ты пробежал через весь город, ставя под удар нас обоих, только чтобы рассказать мне о том, что я и так знаю?       – А? – Кроули наконец-то моргает и встряхивает головой. От этого движения несколько прядей волос падают ему на лоб. У Азирафеля ужасно чешутся руки откинуть их назад. – Ты не понимаешь что ли? Все уже просочилось, в том числе и твое имя, и если он еще не знает его, то узнает, и очень скоро. Ты должен отказаться от дела.       Теперь уже Азирафель внимательно всматривается в эти вспыхнувшие лихорадочным блеском глаза.       – Почему? Потому что это опасно? Напомнить тебе, чем я зарабатываю на жизнь?       – Да нет, это не просто опасно... Этот... этот отбитый – он же законченный психопат. Я слышал, что он сотворил с теми тремя детьми, – Кроули снова качает головой и прикрывает глаза. – Как, по-твоему, я смогу спокойно жить с мыслью, что ему известно твое имя и что все уверены, будто поймаешь его именно ты?       Азирафель замирает, задерживая дыхание. Ох, вот оно что, думает он. Кроули беспокоится о нем. Он промчался через весь город и постучался в дверь полицейского, рискуя своей жизнью, только чтобы просить... нет, чтобы умолять его бросить самое опасное дело в карьере.       Азирафель прекрасно понимает, что это значит. Господи, если после сегодняшнего утра еще оставались вопросы, то теперь у Кроули, по сути, светящаяся неоновая вывеска над головой. Оглушенный эмоциями, Азирафель снова всерьез задумывается о том, чтобы просто взять и поцеловать его.       – Кроули, – вместо этого произносит он, не зная, к чему поведет, но все равно говорит, только чтобы хоть чем-нибудь занять свой рот и не сорваться. – Я... я понимаю. Правда, – где-нибудь в другой вселенной это означает «и я тебя люблю». – Но ты не можешь просить меня бросить это дело.       Надежда в глазах Кроули, как и едва заметная улыбка, начавшая было расцветать на его лице, тут же меркнет.       – Ты, кажется, прослушал...       – Ты не видел, что он сделал.       Саре Томпсон было двадцать один. Тяжелое детство, еще более трудные подростковые годы. Она сама оплачивала обучение в колледже, подрабатывая танцовщицей в ночном клубе в Динвуде. У нее остался двухлетний сын.       Аттикусу Гловеру было девятнадцать. После каминг-аута родители отреклись от него, и из глубинки Юты, где рос в тепличных условиях, он перебрался в Вашингтон. Он жил в приюте для бездомной ЛГБТ-молодежи, и там только через пять дней заметили его исчезновение (два из них он уже был мертв).       Маше Петровой было двадцать четыре. Сирота, дочь сербских иммигрантов. Чтобы прокормить двух своих младших братьев пятнадцати и семнадцати лет, днем она работала официанткой в закусочной в Нортвесте, а по вечерам развозила еду.       – Я нашел еще жертв. Двое в Атланте, трое в Чикаго. Тот же почерк, ну... почти, но это точно он.       Кроули фыркает.       – И это должно меня успокоить?       – Это должно заставить тебя понять, – Азирафель заламывает руки. – Ты не можешь просить меня бросить это дело, потому что я все равно не смогу. Они поручили его именно мне... – он закусывает губу, уже приготовившись к реакции Кроули. Можно было бы прикинуться и списать оговорку на случайность, но какой в этом смысл? Пора уже перестать лгать хотя бы самому себе.       Кроули резко выпрямляется – чего, впрочем, и следовало ожидать.       – Они... постой. Постой-постой-постой, – он судорожно трет руками лицо. Азирафель молча ждет, все так же закусив губу, пока во рту не появляется металлический привкус. – Ты бы бросил это, да? Но ты слишком печешься о своем тупоголовом начальстве?       Азирафеля можно назвать как угодно, но не дураком. У него нет выбора: если он откажется от этого дела, в считанные минуты останется без работы. И правда в том, что его можно назвать как угодно, но уж точно не хорошим человеком. Он должен гореть желанием поймать этого монстра, должен работать дни и ночи напролет, чтобы бороться за этих жертв, за которых никто не боролся и бороться никогда не будет. Это его долг – защищать и служить.       Но... но. Азирафель устал. Он так устал, что даже не понимает, зачем продолжает каждый день таскаться на работу. Как и не понимает, зачем продолжает рисковать своей жизнью ради системы, в которую больше не верит (а возможно, никогда по-настоящему и не верил).       Тем не менее, он по-прежнему продолжает это делать. Азирафель не знает, кто он без этой работы. Это паршивая причина, оправдание – еще хуже, но это правда. Он понятия не имеет, что ему делать, когда не делает того, что должен.       До него запоздало доходит, что Кроули все еще ждет ответа.       – Я... я... – Так какую же часть этой правды ему стоит раскрыть? Сколько он может рассказать Кроули, которого, по идее, даже не должен был встречать, не говоря уже о том, чтобы испытывать к нему симпатию; Кроули, который выслушивал, оставался рядом, поддерживал разговор и вообще – пробежал полгорода, чтобы добраться до него? – Я больше ничего другого не умею, – видимо, он решил сказать все. – И я не хороший человек, но я... я должен это сделать.       Кроули несколько секунд молчит, выражение его лица остается нечитаемым. Затем он моргает один, второй раз, и Азирафель буквально на физическом уровне ощущает, что тот все понял. Каким-то образом Кроули всегда все понимает.       – Ты же ангел, – наконец говорит Кроули, и Азирафель фыркает, – само собой, ты хороший. И да, – он тянется вперед и накрывает ладонью руку Азирафеля; не сжимает, не переплетает пальцы – просто прикасается, – если ты когда-нибудь захочешь сбежать – у тебя есть мой номер.       Азирафель отдергивает руку, разрушая этот момент.       – Ты отвлек меня. О чем ты вообще думал, когда решил заявиться сюда?       – Э-эм... – Кроули беспечно пожимает плечами. – Да я особо и не думал.       – Тебе как-нибудь стоит попробовать начать включать голову, – Азирафель уже даже не злится, но ему все равно нужно продолжать сохранять видимость. Поэтому он раздраженно стонет. – Ну вот что мне с тобой делать?       – Есть у меня парочка предложений, которые тебе вряд ли понравятся, – говорит Кроули, мельком демонстрируя свою разрушительную ухмылку.       Азирафель тяжело вздыхает и с гримасой на лице поднимается на ноги. Поскольку он вырос с очень британской женщиной, ему в голову приходит только одно.       – Пойду заварю чай.       Кроули кривится.       – Вперед, король Чарльз. Я пас.       Азирафель закатывает глаза и направляется на кухню, изо всех сил стараясь не думать о том, что прямо сейчас на его диване сидит Энтони Кроули, а сам он в этот момент просто идет делать себе чай. Он посмеивается – немного нервно. Денек, конечно, тот еще.       Когда уже с готовым напитком, налитым в свою любимую чашку (потому что он заслужил это), Азирафель возвращается в гостиную, он застает Кроули, изучающего его книжные полки, почти носом уткнувшись в твердые корешки.       – Ты что, стащить что-нибудь присматриваешь?       Кроули фыркает.       – Как же ты тащишься от своих геев. Кошмар.       Азирафель издает максимально возмущенный звук. Ну и что такого, что ему нравится Уайльд и хорошая квир-литература?       – Кстати, я только что решил, что один ты в это не полезешь. Либо ты пристрелишь меня прямо сейчас, либо мы будем работать вместе.       Чашка не падает на пол только потому, что Азирафель, проявив дар ясновидения, заранее поставил ее на маленький журнальный столик. Он открывает рот, затем снова закрывает его, тщательно подбирая слова и одновременно с этим обдумывая предложение Кроули просто пристрелить его.       – Кроули, – начинает Азирафель, – ты себя вообще слышишь?       – Ты в одиночку живым точно не выберешься.       – И это тоже ты решил?       – Мг-м, – он по-прежнему рассматривает книги, теперь изучая аннотацию на обложке сборника стихов Ричарда Сайкена. Азирафель очень надеется, что тот не доберется до его тайника с Джорджетт Хейер. – Так что можешь забыть об этом.       Азирафель хотел бы сказать много всего, правда, но, кажется, ни одна из его мыслей не собирается формироваться во что-нибудь связное. День и впрямь выдался просто адский. Он двумя пальцами сжимает переносицу.       – У меня целая команда...       – Да не на них же, блять, охотится какой-то охренительно натасканный маньяк.       – Так это ты придумал, что я в его списке!       Кроули ставит книгу обратно на полку с большей силой, чем было необходимо. Азирафель морщится.       – Хочешь сказать, что я ошибаюсь? Нет, ты этого не скажешь, потому что я прав.       – Уверенности в себе хоть отбавляй, да? – спрашивает Азирафель, потому что он такой же упертый, как и Кроули. – И какой у тебя план? Дежурить на парковке под окнами моего офиса, как сторожевой пес?       Кроули дергает уголками губ, и Азирафель начинает догадываться, что такой план действительно рассматривался всерьез.       – Расспрашивать. Подтягивать связи. Крутиться со своими. Крутиться с тобой. Следить, чтобы ты не вляпался в неприятности, – его слова звучат нарочито небрежно, а пожатие плечами – отточено до идеала. Но Азирафель слышит тревогу и видит напряжение. Его сердце болезненно сжимается.       Он внимательно смотрит на Кроули, такого неуместного в его уютной гостиной, и в то же время настолько гармонично вписывающегося, со своими резкими очертаниями и темной одеждой, что сливались с окружающей обстановкой, как будто тот всегда был ее частью.       – Тебе когда-нибудь приходило в голову, – медленно и осторожно начинает Азирафель, – что я беспокоюсь о тебе так же, как и ты обо мне?       Кроули переминается с ноги на ногу, будто воюя с самим собой, будто решая, двигаться ему или нет. Взгляд золотистых глаз, которые Азирафель видит уже в пятый раз, снова скользит по всему его лицу.       – Тогда заключаем соглашение. Я не дам умереть тебе, а ты не дашь умереть мне.       Это кажется таким удивительно простым. Соглашение. Будто все это действительно может быть так легко и просто.       – А что потом?       Кроули наконец решает двигаться и одним широким шагом подходит к Азирафелю. Рука снова оказывается поверх его.       – А потом, как я уже говорил, у тебя есть мой номер.       На одно жалкое мгновение Азирафель позволяет себе представить, как он сбегает вместе с Кроули. В какой-нибудь другой вселенной – там, где Азирафель не коп, а Кроули не киберпреступник, избежавший тюрьмы только благодаря сделке с полицией Вашингтона, – они ведь действительно могли сделать это: оставить все позади, начать с чистого листа где-нибудь далеко, возможно, даже по другую сторону Атлантики, вдали от всех и каждого, кто связан с их прежней жизнью.       Азирафель вздыхает. Если бы только все могло быть так легко и просто.       – Я поймаю его, ты же знаешь?       – Конечно поймаешь, – Кроули улыбается, впервые за этот сумасшедший вечер. – А я не дам ему поймать тебя.