И сожги за собой все мосты

      2029 год. Август – пять лет спустя              конец – это и есть начало.       Конец августа – удивительно поэтичное время года. Прежде всего, в Западном Сассексе в это время часто идут дожди, а Азирафель всегда находил дождь глубоко поэтичным и почти что возвышенным. Ну, за исключением тех случаев, когда после ливня оставались удушающая влажность и неприятный запах сырости. Но сейчас кажется, что это было так давно – будто в другой жизни. Теперь же дождь оставляет за собой лишь аромат свежескошенной травы, приглушенный приятный блеск мокрого асфальта и прохладный ветерок, что колышет белые занавески на широких окнах просторной гостиной, создавая ощущение тишины и покоя.       – Проклятый дождь. Ненавижу, – Кроули с размаху плюхается на диван, приземляясь головой прямо на колени Азирафеля и чуть ли не выбивая книгу из его рук. Его волосы все еще влажные, а на нем – клетчатый халат, который он, как утверждает, просто терпеть не может.       Азирафель лишь закатывает глаза, ласково похлопывая его по плечу.       – Но ты же сам настаивал, что тебе буквально жизненно необходимо торчать на улице, пока идет дождь.       – Ангел, небо же было желтым. Ты вообще знаешь, что значит, когда небо становится желтым?       – Град, мой дорогой. Я в курсе.       – Вот именно – град! Мне нужно было защитить помидоры. Чем же мы еще тогда будем питаться?       Азирафель благоразумно не напоминает о том, что они еженедельно посещают фермерский рынок и что помидоры Кроули были съедобны лишь однажды. Он просто тянется рукой и зарывается пальцами в его волосы.       – Сердечно благодарю вас за службу, мой храбрый рыцарь. Теперь-то мы точно переживем эту зиму.       Кроули – превосходный садовник. Их собственный сад потрясающе красив, настоящее произведение искусства: сочные, пышные растения, ухоженный, безупречно зеленый газон и самые красивые полевые цветы во всей деревне.       Однако овощи, похоже, затаили на Кроули какую-то личную обиду. Азирафелю уже не раз приходилось наблюдать за тем, как этот бедняга злобно шипит на парочку очень несчастного вида кабачков.       – И зачем я только спасал этих говнюков, – ворчит Кроули, выгибаясь навстречу прикосновениям Азирафеля. – Ненавижу овощи.       – Да ты сегодня просто в ужасном настроении, – усмехается он. – А осталось вообще хоть что-нибудь, что ты сейчас не ненавидишь?       Хмурый вид Кроули тут же превращается в плохо скрываемую ухмылку.       – Даже не знаю, – затем он резко вскакивает, и в следующую секунду Азирафель обнаруживает себя с охапкой клетчатой ткани и длинных конечностей на коленях. – Может, парочка вариантов и найдется.       Азирафель сжимает его бедра.       – Клетчатый халат, например?       – Ну, он такой же теплый, как и уродливый – тут не поспоришь, – Кроули наклоняется и прижимается губами под линией челюсти Азирафеля. – А хочешь узнать, что еще теплое?       Азирафель фыркает.       – Господи, это было ужасно.       Кроули откидывается назад и вскидывает руки.       – Согласен, но, эй, мог бы и подыграть мне хоть немного! Я же тут стараюсь, между прочим.       Азирафель скользит ладонями вниз легкими, дразнящими прикосновениями, которые, как он знает, заставляют Кроули покрываться мурашками, пока не достигает своей цели.       – Ну что ж, – говорит он с легким шлепком, отчего извивающийся комок в его объятиях тихо вскрикивает, – мне кажется, получается вполне неплохо. Вроде пока справляемся.       – М-м-гм, ну а что, мы же с тобой все-таки не молодеем – уже полтинник на носу. Надо же как-то поддерживать огонь.       Азирафель прикрывает глаза и довольно мурлычет, когда губы Кроули снова находят чувствительное место под его подбородком.       – По-моему, сегодня утром огня было предостаточно.       – А ты еще все время бубнил, что ванна в спальне нам ни к чему...       Как раз в тот момент, когда его пальцы только начинают возиться с завязками домашней одежды Кроули, раздается звонок в дверь.       Кроули с характерным влажным звуком отрывается от шеи Азирафеля.       – Блин, какого хрена. Сегодня же воскресенье.       Азирафель вздыхает и мягко сдвигает Кроули со своих колен.       – Схожу открою, дорогой, – и тоже тайком закатывает глаза. Ну правда, кто вообще, черт возьми, осмелился нарушить их идеальное, мирное воскресенье?       За дверью оказывается миссис Поттс – пожилая дама с соседней улицы с огненно-рыжими волосами и настолько пламенным темпераментом, что ему и дворцовых покоев было бы мало. Однако она обожает их обоих, и, как всегда, приходит со своей фирменной запеканкой, приготовленной из собственных свежих кабачков (чему Кроули, разумеется, совершенно точно ни капельки не завидует, если что), а заодно и с звонким чмоканьем в щеку Азирафеля.       – Ох, не стоило, миссис Поттс. – Она даже не подозревает, насколько верно это утверждение.       – Ай, бросьте вы, мистер Истгейт, глупости какие. Разве я могу отказать себе в удовольствии хоть иногда немного баловать своих мальчиков?       Он не удерживается от ответной улыбки.       – Мы определенно недостаточно ценим вас.       Когда пять лет назад этот дверной звонок прозвенел в первый раз, Азирафель чуть ли не потерял сознание.       Они переехали меньше чем за день до этого, и все казалось таким идеальным, что его начал охватывать буквально парализующий страх, что вот-вот что-то обязательно пойдет не так. Он тогда открыл дверь одной трясущейся рукой, а второй вцепился в ладонь Кроули – влажную, но крепкую.       Как оказалось, это не прошлое стучалось в их дверь, требуя ответов. Это была всего лишь миссис Поттс – с улыбкой, ароматной домашней выпечкой и кучей вопросов к своим новым соседям, которых она решила усыновить уже через пятнадцать минут после первого же разговора.       Азирафель не сразу избавился от тревоги и беспокойства. Впрочем, как и Кроули. Их первое настоящее свидание закончилось сразу после основного блюда – когда Азирафелю надоело постоянно коситься на входную дверь, а еда Кроули остыла, потому что тот почти неотрывно что-то высматривал в окнах.       Их второе свидание прошло чуть лучше; на третьем им все же удалось добраться до десерта.       Потребовался еще целый год размеренной и скучной деревенской жизни, чтобы научиться дышать полной грудью. Первая ночь, когда они легли спать, не проверив перед этим трижды, на все ли замки заперта дверь, была отмечена как значимый рубеж; первый раз, когда они по собственной инициативе представились незнакомцу, был вознагражден большим количеством пирожных; первый раз, когда Кроули не посмотрел камеры наблюдения, которые сам же и понатыкивал повсюду, а Азирафель не подпрыгнул, когда кто-то из прохожих назвал его по имени, стал одновременно и неожиданностью, и чем-то вполне естественным – закономерным следствием.       Это было наглядным доказательством той жизни, которую они собственными руками выстроили для себя в этой сонной, крошечной английской деревушке, где никто не знает Азирафеля Фелла и Энтони Кроули, но всем нравятся американские эмигранты Рафаэль и СиДжей Истгейты (опять же, напоминание: это не Азирафель выбирал имена, но все же, надо признать, они чудесным образом им подходят). Азирафелю, конечно, было труднее привыкнуть правильно обращаться к Кроули на людях; сам-то Кроули всегда называл его исключительно ангелом. Раз или два он все-таки оступился, но им удалось это обыграть. Сейчас он в основном называет его каким-нибудь чудовищно слащавым прозвищем, от которого Кроули краснеет и морщится, но втайне – просто обожает.              Одна фамилия тоже стала своего рода... следствием, скажем так. В тот самый первый день, проведенный с миссис Поттс, она просто предположила – как это обычно делают пожилые дамы. Ну и ни один из них ее не поправил.       – Так даже проще, если подумать, – сказал Кроули той же ночью, раскинувшись на матрасе без постельного белья посреди комнаты, все еще заваленной коробками. – Ты же и одно-то новое имя с трудом запоминаешь.       Азирафель, прижавшись к нему, кивнул в ответ.       – Ну да, удобно, не спорю. Но все же почему именно моя фамилия?       – Я в любом случае хотел бы взять твою фамилию, ангел, – вздохнул Кроули, зарываясь носом в его волосы и переплетая их пальцы. – Думаю, она мне подходит.       Вот так они и стали Истгейтами – для удобства.       И все же неделю спустя Азирафель вышел за свежим хлебом, а вернулся домой с двумя одинаковыми кольцами из местной ювелирной лавки – одним золотым, другим серебряным. Тем же вечером Кроули за руку отвел его в спальню и прошептал что-то очень похожее на клятву, прижимая губы к безымянному пальцу Азирафеля, украшенному кольцом. Азирафель проделал то же самое над серебряным кольцом Кроули.       Формально, это не совсем можно назвать бракосочетанием. В каком-то смысле это было даже нечто большее, а в каком-то, наоборот – меньшее. Но для них двоих – самое правильное и идеальное.       Попрощавшись с миссис Поттс еще одним поцелуем в щеку и предложением поужинать как-нибудь на неделе, он с легким щелчком прикрывает дверь. В последнее время они все чаще оставляют ее незапертой.       – Ужин готов, дорогой, – окликает он из кухни, аккуратно расставляя тарелки на столе.              Иногда от самой обыденности таких домашних мелочей у него на глаза наворачиваются слезы; в особо худшие дни – он начинает тихо всхлипывать, просто стоя у раковины и споласкивая ложки. Но сегодня он только улыбается, услышав мягкий топот Кроули по деревянном полу.       – Боже, благослови старушек, – бормочет он, втягивая носом аромат, прямо как охотничий пес. – Пахнет просто обалденно.       Зная способности миссис Поттс, можно даже не сомневаться, что это и на вкус окажется обалденным. Вот только наличие таких милых соседей никоим образом не способствует развитию их собственных плачевных кулинарных навыков. Как-то раз Азирафель вернулся домой из книжного магазина, где он сейчас подрабатывает неполный рабочий день, и обнаружил кухню, почти полностью затянутую густым дымом, и своего не-совсем-но-все-таки-мужа, орущим как ненормальный на почерневшую от огня кастрюлю. Да, это была версия романтического ужина в честь их годовщины от Кроули.       Но Азирафель все равно прослезился. И, конечно же, все равно поцеловал его. А потом они отвлеклись настолько, что на какое-то время вообще напрочь забыли об ужине – и Кроули тоже наконец-то перестал ворчать. К счастью, в морозилке у них был стратегический запас готовых запеканок.       – Откроешь окно, дорогой? На улице так свежо.       Азирафель и сам мог бы открыть окно, но он прекрасно знает, что Кроули точно не упустит такой шанс, чтобы потом, на обратном пути к столу, обязательно начать по-змеиному обвиваться вокруг Азирафеля, якобы проверяя его навыки сервировки.       – Можно мне побольше кабачков и поменьше морковки, – он сжимает его талию и трется носом о щеку для пущей убедительности. – Пожалуйста.       – Ты ведешь себя как ребенок, честное слово, – покачивает головой Азирафель, накладывая себе в тарелку еще морковки. Одним пальцем он машинально поглаживает серебряный ободок кольца на руке Кроули.       – Ну зелень-то я же свою не выплевываю вообще-то. Так что давай, гордись мной.       Азирафель разворачивается и нежно целует Кроули в щеку.       – Конечно. Молодец, милый. Заслужил медаль за примерное поведение. А теперь отпусти меня, пока все не остыло.       Это такая простая, обычная картина – они ужинают за своим столом с открытым окном и последними лучами августовского солнца, заливающими комнату мягким светом. Привычное, рутинное – то, что они делали уже столько раз, что Азирафель порой забывает, какой он на самом деле счастливый, как ему на самом деле повезло, какой на самом деле замечательной оказалась их тихая, совместная жизнь.       Но не сегодня.       Сегодня он наблюдает, как Кроули сосредоточенно раскладывает овощи на своей тарелке именно в таком порядке, какой ему нравится больше всего, и как солнце подсвечивает его лицо, заставляя волосы казаться огненными, а глаза – еще более золотистыми, и из его груди вырывается смех.       – Чего ты? – спрашивает Кроули и приподнимает бровь, уже расплываясь в улыбке. Когда Азирафель улыбается, он всегда улыбается в ответ.       – Ничего, – Азирафель тянется к его руке, лежавшей на столе. – Все просто... идеально.

***

      В сейфе под их кроватью спрятана коробка.       Если бы кто-нибудь заглянул внутрь, обнаружил бы много всего интересного.       Там есть чеки из паршивого паба в Вашингтоне и крошечный зонтик для коктейлей из дорогого элитного отеля, находившегося на совершенно другом конце города.       – Ты что, сохранил их? В самом деле?       – Нг-к, ну это же были типа... наши первые свидания. Даже если ты и не хотел их так называть.       – О, мой милый. Я хотел. Всегда хотел.       Там есть старый полицейский значок и еще более старая фотография, на которой запечатлены молодой выпускник полицейской академии Вашингтона и сурового вида пожилой мужчина.       – Точно не хочешь, чтобы я сжег и это тоже?       – Пускай останется. Просто на память.       – А зачем, прости, тебе это помнить?       – Потому что не все в этом было плохо. Именно это ведь и привело меня к тебе.       Там есть несколько разных ноутбуков и два одноразовых телефона.       – Я могу задать тебе тот же вопрос. Зачем их хранить?       – Да. Теперь я тебя понимаю. Именно с этого же все и началось, так ведь? Ну, ты и я?       Там есть стопка писем от некой Магдалины Райтс – и это единственное, из-за чего коробку открывают регулярно.       – Ангел! Ангел, иди бегом сюда. Мне срочно нужно кое-что тебе показать.       Первое письмо в этом тайнике едва поддается чтению – все покрытое разводами от слез и скомканное сильно дрожащими руками.       – О Господи. Как ты это сделал? И зачем? И разве это не ужасно опасно? И, ох, это она – ее Мэгги?       – Я никогда не хотел, чтобы ты отказывался от своей лучшей подруги. И я понимаю, что это не совсем то же самое, но...       – Я люблю тебя. Люблю. Так сильно люблю тебя.       – И я тебя люблю. И, гляди-ка, кое-кто все-таки нашел своего ангела.       – Но как тебе это удалось?       – Сядь и перестань реветь. Сейчас все тебе расскажу.       Там есть газетные вырезки со статьями о том, что британские СМИ окрестили самым громким судебным процессом десятилетия в США против тех, кого британская общественность прозвала Потерянными братьями.       – Я серьезно не хочу на это смотреть.       – Знаю. Я и не прошу тебя об этом. Но мне нужно увидеть.       – Ладно. Но только не заставляй меня все это терпеть.       – Все хорошо, милый. Я в порядке. Мы с тобой оба в порядке.       – Да... да, хорошо. Но я все равно не хочу снова видеть их лица.       – Я понимаю. Но мне это нужно.       Там есть листы бумаги, вручную исписанные корявым почерком и испачканные чернильными пятнами и еще большим количеством следов от слез.       – Э-эм. Так. Ты как-то говорил, что хотел бы когда-нибудь прочесть что-нибудь из моего.       – Ох... ох, Кроули.       – Нет, нет, не делай такое лицо, ангел, просто... читай. А я пока пойду, побуду где-нибудь в другой комнате.       – Стой. Дай я тебя сначала поцелую.       – Ну это ладно. Давай, целуй.       Там есть карандашные наброски дома, отдельных комнат и долговязой фигуры, растянувшейся на морском побережье.       – Ангел? Это еще что, черт возьми, такое?       – М-м? Ты о чем?       – Твоих рук дело?       – А, ну... да. Так, просто хобби.       – А чего ты мне никогда не рассказывал?!       – Да как-то к слову не приходилось.       – Но это же огонь!       – Ой, да перестань.       – Сам перестань. Просто вау! Ты, оказывается, художник, а я знать о таком не знаю?!       Там есть старые паспорта, удостоверения и водительские права. Есть и поновее – с другими именами и датами рождения. Есть черный парик и карие контактные линзы. А еще есть бокал, который кое-кто прихватил из вашингтонского заведения под названием Пламенный меч.       – Вообще-то формально это тоже можно назвать свиданием.       – У меня просто нет слов.       В этой коробке – прошлое. Два разных прошлого, которые однажды переплелись – то ли по воле случая, то ли из-за божественного вмешательства, то ли благодаря еще какой-то неведомой силе. Два прошлого, которые с того момента никогда больше не разлучались.       А над их кроватью кипит жизнь. Тихие вздохи, и приглушенные вскрики, и громкие стоны, и прошептанные «‎спокойной ночи»,‎ и сбившиеся «‎я люблю тебя»‎, и хихиканье, и ночи, залитые слезами, и утра, наполненные зевками и недовольным ворчанием, и нежные руки, и крепкие объятия, и мягкие губы, что поцелуями прижимаются к щекам, лбам, вискам, ртам.       Там есть одинаковые пижамы и парные тапочки, «‎случайно» перепутанные халаты и позаимствованные пушистые носки. Есть завтраки в постель и потом – традиционные жалобы на крошки, есть книги, которые терпеливо ждут своего часа, и дурацкие сериалы, которые все никак не досмотрят.       Там есть жизнь. Есть любовь. Есть руки, что неизменно тянутся друг к другу – и, соприкоснувшись однажды, никогда больше не разжимают пальцев.       А самое главное – там есть радость. Безудержная, всепоглощающая радость, наполняющая каждый уголок этого дома и два необузданных сердца, которые всю жизнь только и ждали друг друга – и, соприкоснувшись однажды, они никогда больше не отпустят.       Никогда.