И сожги за собой все мосты

      Во второй раз приходить в себя с привкусом бетона во рту и раскалывающейся головой ничуть приятнее не становится. Единственное утешение – на этот раз Азирафель хотя бы находится в горизонтальном положении.       Однако облегчение от этого факта длится примерно секунд десять. Первое, что пробивается в его сознание – это звуки. Сначала ритмичное пиканье, а затем приглушенные голоса. Вернее, голоса, которые пытаются быть тихими, но у них не особо это получается.       – Тебе придется снова пристегнуть меня наручниками.       – Да никто же твою истеричную задницу отсюда не выгоняет...       – Нет, конечно нет, просто очень настойчиво предлагают.       – Я пытаюсь донести, что когда сползется начальство, тебя здесь быть не должно. У меня не получится задерживать их вечно.       – Опять же, я могу отсидеться в туалете или еще где-нибудь. Вообще без проблем.       – Кроули!       Кроули! Ах да. Точно. Вот теперь все начинает проясняться. Адам Янг, Куантико, Уорлок Даулинг, Кроули, стул, нож... да, теперь все действительно проясняется. Особенно отчетливо – боль.       Он пытается немного пошевелиться, но острая, обжигающая вспышка в плече тут же сковывает все его тело. Должно быть, он издает какой-то звук, потому что голоса приближаются.       – Азирафель? Эй? Фелл, слышишь меня? Ты очнулся?       Нина. Конечно же, она тоже здесь, и он очень этому рад. Нужно будет потом как следует отблагодарить ее за то, что она вытерпела Кроули во время всего этого испытания. Возможно, даже подберет ей какой-нибудь подарок. Он делает мысленную пометку, а затем перенаправляет всю свою энергию на то, чтобы открыть глаза. Кто бы мог подумать, что поднять веки окажется такой сложной задачей?       Он ощущает, как холодные пальцы скользят по его щеке.       – По-моему, ему нехорошо. Позови медсестру.       О да, Азирафелю очень нехорошо: жгучая боль в плече – самая сильная, но и нога тоже пульсацией дает о себе знать, а еще он почти уверен, что нервные окончания просто выжидают момент, чтобы окончательно проснуться и завопить из глубин тела, присоединяясь к этому страдальческому хору и добивая его окончательно. Вероятно, именно поэтому ему так трудно открыть глаза. Тело, в некотором роде, все еще пытается защитить его от полной картины происходящего.       Но все же эти пальцы на его щеке такие успокаивающие, такие умиротворяющие, такие желанные – и Азирафель ощущает, как они слегка дрожат. Нет, так не пойдет, он не может позволить этому продолжаться. Поэтому он приоткрывает один глаз.       Кроули выглядит так, будто не спал несколько недель: его волосы торчат в разные стороны, а темные круги под глазами настолько огромные, что Азирафель замечает их даже за этими чертовыми солнцезащитными очками. Ужасно тяжело видеть человека, обычно такого безукоризненно собранного, в подобном состоянии, и тем более осознавать, что это твоя вина.       Но это не значит, что он не самое прекрасное, что Азирафель когда-либо видел. Он открывает рот, чтобы поздороваться, но у его голосовых связок, видимо, другие планы, потому что вместо слов у него вырывается какой-то сдавленный, хриплый звук, который гораздо больше подходил репертуару Кроули.       Кроули всем своим существом реагирует мгновенно.       – Твою мать... твою мать, так, у тебя что-то болит, да? О господи, что я несу. Извини. Прости, тупой вопрос, конечно же болит... что мне делать, что тебе нужно? Воды? Тебе вообще можно пить? Может, тебе нужно побольше морфина... да, точно, морфин тебе нужен. Медсестра скоро уже придет, клянусь, подожди чуть-чуть, сейчас все будет, не волнуйся...       Он продолжает бессвязно тараторить, и Азирафелю становится все труднее улавливать суть этого потока слов, особенно с по-прежнему раскалывающейся головой. Он просто хочет, чтобы тот хоть на секунду перестал разговаривать и продолжил гладить его по щеке, как делал до этого.       Хотя, если подумать, немного воды – вообще-то тоже было бы неплохо. Он с неимоверным усилием поднимает руку, и Кроули наконец-то милостиво замолкает.       – Хочешь, чтобы я заткнулся? Все, понял. Уже. Затыкаюсь, молчу, – говорит Кроули, умудряясь сделать какое-то странное движение, которое демонстрирует, что он решил заткнуться всем своим телом.       Не без труда пошире распахнув теперь уже оба глаза, Азирафель предпринимает попытку одарить его укоризненным взглядом.       – Во... – едва сипит он, но на полуслове его обрывает сухой кашель, который только усиливает боль в плече, а последовавшая за этим дрожь по всему телу разгоняет пульсирующую боль в ноге.       – Воды? Ты хочешь пить? Или ты все еще хочешь, чтобы я закрыл свой... Это кивок? На что именно?       Азирафель закатывает глаза, но тут же сожалеет об этом, замечая, как сильно дрожит Кроули. Интересно, а что же Кроули на самом деле видит сейчас перед собой, и как долго он вообще наблюдает за Азирафелем, лежащем на больничной койке. Окажись он сам на его месте... нет, лучше даже не представлять это.       Его взгляд смягчается, а затем он медленно поднимает руку и вытягивает указательный палец.       – Один? Прости, я не совсем... А, о. Первый вариант? Воды, да?       Азирафель снова кивает, надеясь, что то, что у него появилось сейчас на лице, хотя бы отдаленно напоминает улыбку. Кроули тут же начинает метаться по палате и довольно быстро возвращается к Азирафелю со стаканом воды и трубочкой. Где он их раздобыл – остается загадкой, но первый глоток прохладной воды оказывается настолько божественным, что Азирафелю все равно. Он бы даже застонал от наслаждения, если бы мог. Пить ему хочется так сильно, что он, кажется, готов осушить целую реку.       – Эй, тише-тише, не спеши так, – бормочет Кроули, когда его глотки становятся чересчур жадными.       После этого горлу Азирафеля становится намного легче, и у него даже получается выдохнуть хриплое:       – Привет.       И лицо Кроули буквально тает.       – Приве-ет, – но затем он спохватывается и встряхивается, будто вдруг вспомнив, где они находятся. Отстраняется и снова начинает расхаживать по палате. – Тебе что-нибудь еще нужно? Не факт, что многим смогу помочь, но могу попробовать... да где, блин, вообще носит эту чертову медсестру, клянусь, я сейчас...       – Кроули, – выдавливает Азирафель. – Сядь. Здесь. Пожалуйста?       Кроули слушается, как и всегда. Он перестает вышагивать, устремляет взгляд в потолок и глубоко вздыхает. Затем, к огромному облегчению Азирафеля, он быстрым движением снимает солнцезащитные очки и цепляет их за вырез футболки, после чего наконец подходит и опускается у кровати.       Глаза у него покрасневшие и стеклянные, но почему-то от этого золотистый оттенок кажется еще ярче. А Азирафель ведь никогда не говорил ему, как сильно любит эти глаза, верно? Он делает еще одну мысленную пометку – обязательно исправить эту ошибку как можно скорее.       Все еще не до конца доверяя своему голосу, он обхватывает запястье Кроули и мягко надавливает пальцами на точку пульса.       – Прости.       Выражение лица Кроули теряет какую-либо сдержанность. Он подается вперед, прижимаясь своим лбом к его, и они оба одновременно выдыхают.       – Все хорошо. Ты в порядке, – шепчет он. – Мы в порядке.       Азирафель крепче сжимает его запястье.       – Никогда больше.       Кроули издает смешок, и теплый воздух щекочет нос Азирафеля.       – Смотри мне, ангел. Лучше бы тебе это и иметь в виду.       Азирафель слегка поворачивает голову вправо, вылавливая взгляд Кроули.       – Да, я серьезно. Клянусь, я... – но очередной приступ кашля заставляет его остановиться, и Кроули тут же подает ему стакан с водой и трубочкой.       – Тш-ш, спокойно, по чуть-чуть, маленькими глотками, – Кроули хорошо бы справился с ролью какого-нибудь медбрата, и при мысли об этом его пробивает на кашель уже по совершенно иной причине. – Я знаю, что ты серьезно. Знаю.       Затем дверь неожиданно открывается, и в палату входит Нина, а за ней – невысокого роста девушка с широкой улыбкой на лице.       – Приветствую вас, мистер Фелл. Ну что, как наше самочувствие?       Азирафель вдруг осознает, что все еще держит Кроули за запястье. Кроули, похоже, тоже это понимает – его взгляд опущен вниз и прикован к месту их соприкосновения, а сам он все еще находится так близко к нему, что Азирафель ощущает его теплое дыхание у себя на лице.       В их поведении нет ничего, что можно было бы назвать нейтральным или случайным. Ничего в языке их тел и жестов не попадает под понятие «‎правдоподобное отрицание»‎ и категорию «‎профессиональное взаимодействие»‎: любой, только взглянув на них, сразу поймет, что они вместе – не близкие друзья, не дружные коллеги, и не хотя бы просто знакомые по работе.       И дело в том... что они и правда вместе. Нет больше никаких париков или цветных контактных линз, за которыми можно было бы спрятаться. И отрицать больше нечего. И, главное, самого желания что-либо отрицать тоже больше нет.       Улыбнувшись, Азирафель снова сжимает его руку.       – Лучше, – говорит он.       И именно это и имеет в виду.

***

      Азирафель искренне считает, что после того, как его целый час прощупывали, протыкивали и осматривали (какой бы милой ни была его медсестра Мюриэль, но больничная рутина все равно остается больничной рутиной), он заслуживает хотя бы небольшую передышку.       Но, увы, не тут-то было.       Несмотря на то, что у него все еще неимоверно гудит голова (как, впрочем, и плечо, и нога), и несмотря на все его громкие протесты (ну ладно, не сильно громкие, если честно; он скорее очень сердито шептался), сейчас он сидит на совещании со своим (в скором времени уже бывшим) начальником и начальниками начальника. В больничной палате. Под действием лошадиной дозы обезболивающего, влитого в вену, и с абсолютно абсурдным количеством подушек, подпирающих его со всех сторон.       И с Ниной, слава богу. Кроули согласился уйти только потому, что Азирафель попросил его привезти из квартиры более удобную одежду и крайне особые средства для ухода, а заодно еще разрешил покопаться в секретной коллекции с романами Джорджетт Хейер.       Он, конечно, был не в восторге от этого, но прекрасно понимал, что не может здесь остаться. Кроме того, перспектива снова оказаться в наручниках ему тоже явно не улыбалась – история, подробности которой Азирафель при случае еще обязательно вытянет из него.       (Разумеется, еще потребовалось очень долго подержать Кроули за руку и нашептать очень много обещаний и заверений, чтобы успокоить его и смягчить этот тревожный взгляд. Ну и вдобавок Азирафель поклялся, что будет ждать его... всегда. И это сработало.)       Азирафель, само собой, на сто процентов не уверен, что Кроули сейчас не отсиживается где-нибудь в туалетной кабинке, но, как говорится, что он не видит, то его не обидит.       – Итак, детектив Фелл, нам бы все же хотелось побольше узнать об этом вашем... параллельном расследовании.       Уголки губ Азирафеля заметно дергаются. Из всех его начальников капитан Мэттью Трон всегда был... нет, ну не самым пугающим, скажем так. В целом, он, в общем-то, довольно-таки приятный человек: никогда не грубит, не повышает голос, всегда предельно вежливый и спокойный. Просто... Азирафель не мог толком этого объяснить, но что-то в нем постоянно вызывает холодок по спине. Он почти жуткий в своей любезности, есть что-то зловещее и неправильное в том, как его глаза вроде бы по-доброму тебе улыбаются, но остаются пустыми и безжизненными.       – Вообще-то о нашем, хотелось бы уточнить, – вмешивается Нина. – Мы с самого начала с ним вместе работали над этим.       Азирафель с благодарностью кивает.       – Мы решили не рисковать и действовать с особой осторожностью, так как у нас были веские основания подозревать, что этот человек связан с внутренними структурами.       – Я тоже принимал в этом участие, – говорит Габриэль, и Азирафелю приходится ущипнуть себя за внутреннюю сторону здорового бедра, чтобы не начать таращиться на него с разинутым ртом. – Это была скоординированная операция старшего следственного состава. Совместные усилия.       – Д-да, – добавляет Нина, и Азирафель отчетливо улавливает легкое замешательство в ее голосе. – Совместные усилия, точно.       Чем это, к слову, определенно не было. И Габриэль Уорд только что осознанно солгал своему начальству прямо в лицо, чтобы... чтобы что? Прикрыть Азирафеля? Помочь ему? Или просто чтобы не выставить себя глупым и некомпетентным в глазах вышестоящих?       Скорее всего, причина как раз в последнем, однако Азирафель все равно чувствует, как теплеет в груди при мысли о том, что, возможно – всего лишь возможно – где-то очень глубоко в душе Габриэль действительно хотел помочь ему. Он воспоминает о Джиме Торне и думает о том, что, возможно – всего лишь возможно – этот крошечный проблеск надежды может стать достаточным шансом и для самого Габриэля.       – И, как выяснилось, в своих догадках мы не ошиблись, так что... – на всякий случай добавляет Азирафель для пущей убедительности. Он очень надеется, что, чем бы ни было это собрание (ну вообще-то они назвали его «летучкой»‎), оно скоро подойдет к концу.       Он с нетерпением ждет момента, когда сможет провести немного времени наедине со своим... ну, с Кроули. Нет, им определенно пора уже обсудить это.       – И все же позвольте поинтересоваться, как же так вышло, что вас, собственно, похитили и чуть не убили? – на этот раз слово берет Лора Майкл. Еще один капитан, еще один... не самый приятный человек из его знакомых. В отличие от Трона, ее неприязнь, по крайней мере, куда прямолинейнее, с этим жестким взглядом и еще более суровыми чертами лица, которые вечно выражают одно лишь недовольство. – И почему на этом этапе расследования вы не предвидели такой угрозы?       – Виноват, – отвечает Азирафель. – Я встретился с человеком, который к тому времени уже был подозреваемым, в одиночку, полагая, что сам смогу с ним справиться, но, к сожалению, все пошло не по плану и закончилось далеко не самым лучшим образом. К тому же, на момент встречи я и не догадывался о двойной угрозе.       – Верно, кстати говоря, – подключается Трон, – потому что эта информация была раскрыта?..       Энтони Кроули, ранее известным как Змей, который является моим информатором и моим... партнером, что, к слову, незаконно по стольким пунктам, что я не могу их сосчитать даже приблизительно, и я очень-очень надеюсь, что больше никто никогда не узнает об этом, потому что иначе мне тогда точно придется сесть в тюрьму на пожизненный срок, а самое страшное – я понятия не имею, что в таком случае будет с ним, но определенно ничего хорошего...       – Пеппер Мунчайлд, самым молодым членом нашей команды. Она... очень дотошна в расследованиях и питает особую страсть к кибербезопасности, – вклинивается Нина.       И снова Азирафелю приходится щипать себя за здоровую ногу – настолько сильно, что наверняка синяк останется. Он даже не знает, блефует ли Нина, или Пеппер и впрямь согласилась на... это. А что они вообще собираются писать в отчетах? Или что они уже там написали?       – Совершенно верно, – говорит Габриэль. – То, что все это выяснилось именно в момент встречи Фелла с Янгом – просто неудачное стечение обстоятельств.       Азирафель сглатывает.       – В конечном итоге все обошлось. Мы взяли их обоих. Живыми.       Уорлок Даулинг в настоящее время взят под стражу и госпитализирован в другую больницу с огнестрельным ранением в руку, но его состояние стабильное, никакой угрозы жизни нет, врачи обещают скорое восстановление. Адам Янг тоже задержан, физически он никак не пострадал и находится в участке. Азирафель до сих пор не понимает, как ему ко всему этому относиться.       Какая-то часть его хотела бы, чтобы они оба погибли. Да, это чудовищно, но это правда: он не хочет думать о них, не хочет возвращаться к этим событиям, в принципе не хочет когда-либо признавать весь этот кошмар, что произошел. Будь они оба мертвы, возможно, он почувствовал бы хоть какое-нибудь облегчение.       Но, возможно, это бы ничего и не изменило. Так что другая часть его все-таки рада, что они оба остались живы. Уорлок Даулинг заслуживает наказания, заслуживает провести остаток своей жизни в тюрьме. А вот Адам... ну, с Адамом не так все однозначно, насчет него он не уверен. Он пытался – в самом конце он все же пытался подняться, сопротивляться, сказал, что не может на это смотреть, сказал, что уже смирился со своей смертью и сам чуть ли не ждет этого. Он был просто напуган, буквально парализован ужасом. Это не оправдание, да, и даже не достаточная причина для того, что он сделал.       Однако Азирафель все равно не может забыть о том, как тот прижимал ткань к его ране, останавливая кровотечение. О том, что единственная причина, по которой он выжил – это то, что остатки совести Адама Янга проснулись как раз вовремя. Такое невозможно вычеркнуть из памяти. Хотя, как ни парадоксально, ему бы очень этого хотелось.       Так что, на самом деле, он сам еще толком не разобрался, что чувствует по этому поводу. Он просто хочет перестать говорить и думать об этом хотя бы на пять минут.       Пока он был поглощен собственными размышлениями, обсуждение, по всей видимости, уже продвинулось дальше.       – Так что, понятное дело, не видать Даулингу никакой сделки, – говорит Габриэль. – Ни один вменяемый прокурор даже не подумает рассматривать такую возможность.       – Открытым остается вопрос с Янгом, – вздыхает Майкл. – Пресса просто слетит с катушек, как только просочится, что самый страшный серийный убийца в истории Вашингтона работал в паре с копом.       – Я категорически против каких-либо поблажек для него, независимо от прессы, – резко говорит Нина. В ее голосе столько ярости, сколько не было тогда, когда она застала его трапезничающим на своем диване в компании с бывшим Змеем. – Этот человек манипулировал нами и водил за нос месяцами. Месяцами! Он лично участвовал в похищении коллеги и прикрыл сколько убийств? О каком смягчении приговора может идти речь? Кому вообще придет в голову предлагать ему сделку?       Азирафель на несколько секунд задумывается, прежде чем заговорить.       – Он... я не стану утверждать, что он действовал под дулом пистолета, но в самый разгар всего этого он выглядел до смерти напуганным. Полагаю, что это все-таки психологические манипуляции чувством вины оказали на него серьезное влияние.       – То есть вы предлагаете все же добиваться сделки? Вы ведь к этому клоните, детектив Фелл?       Азирафель, который вообще-то ничего не предлагал и ни к чему не клонил, на секунду теряется и удивленно смотрит на Майкл.       – Нет, я вовсе...       – Все свои соображения на этот счет, детектив Фелл, вы сможете изложить на свидетельской трибуне, – говорит Трон.       Азирафель буквально чувствует, как от его лица отхлынула вся кровь. Свидетельская трибуна. Судебные разбирательства. Он совсем забыл о суде, о том, как долго тянутся такие дела, о необходимости давать показания – он лишь отсчитывал часы до своего побега. Сколько же еще ему придется ждать? Сколько же еще ему придется быть детективом Феллом? А что, если Кроули в один прекрасный момент перестанет его ждать? На завершение такого масштабного судебного процесса могут уйти годы. А он уверен, что у него в запасе нет всех этих лет. И не уверен, что... о, да к черту. Только не это. Не в этот раз.       – Я не буду свидетельствовать. – Тишина, воцарившаяся в палате, оглушает. Азирафель ни на кого не смотрит – мысленно он переносится к своему новому дому, пляжу и маленькому столику на двоих. – Я ухожу со службы. Причины личного характера, о чем сержант уже проинформирован. Как только мне дадут разрешение на выписку, я начну процедуру увольнения. И, как я уже сказал, участвовать в судебном процессе не намерен. У этого дела и так достаточно надежная доказательная база, так что мое участие на его ход никоим образом не повлияет.       – Детектив Фелл, – сразу же отзывается Трон, и его взгляд становится ледяным до невозможности.       – Все верно, капитан, он прав, – и уже во второй раз за десять минут Азирафелю приходится щипать себя, чтобы не вытаращиться на Габриэля Уорда. – К тому же нам пришли результаты из Куантико. Им все-таки удалось обработать образец. Анализ завершен и есть совпадение по ДНК.       Азирафель облегченно выдыхает. Храни кто-нибудь семью Гаджет. Нужно будет обязательно отблагодарить Анафему, отправить ей хотя бы корзинку с фруктами или что-нибудь в этом роде.       – Ну вот, тем более. И что мои показания дадут делу, которое и так уже нерушимо?       – Вы ведь были непосредственным наставником Адама Янга. Присяжные должны в полной мере осознать масштаб совершенного им преступления...       Нина перебивает Майкл раздраженным фырканьем.       – Восемь обвинений в соучастии, плюс одно неудавшееся покушение на убийство, в придачу с вещественными и косвенными уликами и чистосердечным признанием. Нам этого с головой достаточно, мы в выигрышной позиции. Дело уже закрыто, я бы даже сказала.       На протяжении всего этого обмена репликами Мэттью Трон хранит молчание, ни на секунду не сводя с Азирафеля своего невероятно холодного взгляда. Неумолимого, непрощающего.       – А к чему такая спешка с уходом, детектив? Казалось бы, после подобного дела любой на вашем месте был бы не прочь немного искупаться в лучах славы.       Азирафель чувствует себя голым под этим взглядом. Ему почему-то кажется, что этот человек знает все его самые сокровенные секреты, все, что он так старательно скрывал последние месяцы, все, что он готов защищать ценой собственной жизни. И он понимает, что не может позволить ему заглянуть глубже.       – Мне больше нечего дать Управлению, – отвечает он, натягивая на лицо свою самую фальшивую улыбку. – Каждый ведь понимает, когда ему пора уходить.       Неведомо почему, но Трон вдруг улыбается ему в ответ. И это оказывается страшнее любой угрозы, которую когда-либо бросал в его адрес Уорд. Он напоминает Азирафелю его отца на каждой церемонии вручения дипломов.       Внезапно дверь с резким скрипом распахивается и в палату заглядывает Мюриэль – та самая жизнерадостная медсестра.       – Прошу прощения, что прерываю вас, но мистеру Феллу уже пора отдыхать.       Мэттью Трон медленно поворачивает голову – точно как какой-то мультяшный злодей, который готовится начать свою пафосную заключительную речь перед плененным героем.       – Что ж, в таком случае, (ну такое себе эпичное начало, конечно), сержант, детектив Золая, мы позже свяжемся с вами по вопросам оставшихся формальностей. А вас, детектив Фелл, от имени всего города я хочу поблагодарить за службу.       Азирафель снова улыбается.       – Всегда рад, – лжет он. И даже особо не чешется. Видимо, запретные отношения (в придачу с похищением серийным убийцей и его сообщником, который к тому же оказался еще и твоим коллегой) творят странные вещи с тревожностью, в дополнение делая отличным лжецом.       Как только все высокопоставленные покидают палату, Габриэль Уорд, будучи уже почти у двери, напоследок оборачивается к нему.       – Ты молодец, Фелл, хорошо справился. Уверен, твой выход пройдет максимально гладко.       Азирафель на мгновение чувствует укол вины.       – Спасибо, сержант, – затем, немного помедлив, – И прости.       Габриэль фыркает.       – Доброй ночи, Фелл.       Возможно, будь у него чуть больше времени, Азирафель сумел бы убедить Габриэля Уорда, что за пределами всего этого существует жизнь; что и он тоже может найти способ оставить все позади; что иногда имеет смысл рискнуть, если это означает, что ты начнешь жить по-настоящему. Он думает, что ему бы это откликнулось. Но, увы, этому не суждено было случиться.       Нина наклоняется к нему и неуклюже сжимает его руку.       – Постарайся хоть немного поспать, дубина. Завтра наору на тебя еще раз.       Азирафель тянется вперед и обхватывает ее запястье.       – Ты моя лучшая подруга, Нина. Ты ведь знаешь об этом, верно? – говорит он тихим, но полным теплоты голосом. – То, что ты сделала для меня – это...       – Все нормально, успокойся. И да, я знаю это, – Нина снова коротко сжимает его руку и отпускает. Следующие слова она произносит едва слышным шепотом, – Только не вздумай оглядываться, понял меня? Со мной все будет хорошо, я справлюсь. А ты... ты будешь умнее и не повторишь моих ошибок.       Это было больше похоже на приказ, чем на просьбу или на что-либо другое еще, но глаза у нее становятся влажными. Азирафель хотел бы сказать ей гораздо больше, но вряд ли когда-нибудь сможет подобрать подходящие слова. Впрочем, он уверен, что она и так все это знает. Поэтому он просто улыбается и кивает.       – Слово скаута.       Нина фыркает, качает головой и, помахав на прощание Мюриэль, выходит.       Она тоже не оглядывается.

***

      – Мюриэль сказала, что если процесс заживления и дальше пойдет хорошо, меня уже дня через три выпишут.       Кроули все-таки прятался в туалете. Нет, ну сначала он действительно съездил в квартиру Азирафеля и захватил ему три комплекта пижам, позорное количество нижнего белья, всевозможные баночки и тюбики, которые только смог найти, и пять разных книг – да, даже две из тайника с любовными романами. А затем вернулся и спрятался в туалете, пока его новая сообщница Мюриэль не дала отмашку. Сейчас же он сидит на пластиковом стуле у прикроватной тумбочки Азирафеля, держит его за руку, смотрит на него и периодически что-то бубнит себе под нос (особенно хорошо было слышно пробормоченное несколько раз «‎говнюки говняные»‎ в адрес его начальства). На данный момент он просто мурлычет какой-то мотив.       Время посещений уже давно закончилось. Но, оказывается, некоторые правила можно игнорировать, если твой новый лучший друг ходит в медсестрах. Азирафель уверен, что Кроули так и просидит всю ночь на этом пластиковом стуле, карауля, если его не выманить.       – Хорошие новости, правда ведь?       Кроули только угукает и кивает. Но при этом глаз с лица Азирафеля не сводит. Он словно пытается запомнить каждую его черту, впитать каждую деталь. Азирафель тяжело вздыхает.       – Поднимись-ка ко мне на секунду.       – А? – Кроули хмурится. – Ч-чт... в смысле... как... ты же ранен.       – О, так ты все-таки слушаешь.       – Я... прости...       – Ну же, давай. Лезь ко мне, – он похлопывает по небольшому свободному месту на матрасе рядом с собой. – Тебе это необходимо, а мне – очень хочется, – а потом, поскольку он, по словам самого же Кроули, невозможный засранец, еще и слегка надувает губы, – Ну пожалуйста.       Кроули долго всматривается в него, затем задирает голову к потолку. Когда он снова переводит свой взгляд на Азирафеля, его глаза блестят от влаги.       – Ох, – выдыхает Азирафель. – Ох, мой милый...       – Нет, ни слова! – дрожащим голосом перебивает его Кроули, вскидывая палец. – Никаких ласковых прозвищ и никаких комментариев. Никакого вот этого всего, а то я... нг-к. Ну ты понял, короче. Молчи просто.       Хотя это и требует титанических усилий, Азирафелю все же удается поднести руку Кроули к своим губам.       – Иди приляг, прошу, хоть на чуть-чуть.       По правой щеке Кроули все же скатывается одна-единственная слеза, а затем он кивает. Азирафель никак это не комментирует.       Понадобилось много перекладываний подушек, тщательно продуманных движений и еще более тщательного раскладывания проводов и поврежденных рук и ног, но в конце концов у них все получилось.       Кроули укладывается на бок, лицом к Азирафелю, который может только слегка повернуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Рука Кроули на мгновение зависает в воздухе, прежде чем осторожно опуститься на грудь Азирафеля. Глаза у него такие, такие уставшие.       – Представляешь, а я, по сути, сказал Мэттью Трону «‎да пошел ты».       Кроули тихо фыркает.       – Что, прям реально словами через рот?       – Ну... нет, но намерение, посыл...       – Смешной ты человек, – он трижды легонько постукивает пальцами по груди Азирафеля. – В следующий раз, когда увидишь его, можешь не стесняться и озвучить прямым текстом.       Ох. Этот неуверенный тон Кроули, его настороженный взгляд, то, как он выглядит и ведет себя – он не знает, что все уже кончено. Он не верит, что это так. Он все еще думает, что Азирафель вернется, потому что у него остались еще незаконченные дела и потому что от него этого ждут.       И правда в том... случись это месяц назад, он бы именно так и поступил. Защищать и служить – вот его долг, его жизненная цель. То, чем он всегда жил и чему следовал.       Но все изменилось – он сам изменился. Прошло совсем немного времени, но то, как этот человек, что лежит сейчас рядом с ним, проник в каждую клеточку его существа, добрался вплоть до самой души – не что иное, как чудо. Это все, о чем он думает, все, что имеет для него значение, все, без чего, он знает, больше не сможет жить. Возвращение к прежней жизни невозможно – настолько, что одна только мысль пробирает до дрожи. Кроули – теперь его все; его новый долг – быть рядом с ним; и его новая жизненная цель – стать достойным такой безмерной преданности.       – Я больше не увижу его, Кроули.       Кроули не отвечает. Просто молча продолжает смотреть на Азирафеля. Ждет. Он ждет Азирафеля уже очень долго.       – Я хочу жить с тобой в доме на берегу моря, и есть торты на ужин, и носить галстуки-бабочки хоть под пижаму, и смотреть все дурацкие фильмы, которые ты будешь мне включать, и слушать твою ужасную музыку, и покупать клетчатое все подряд и прочие нелепые вещи вроде парных тапочек, – ему приходится сделать паузу и перевести дыхание. – Вот. Просто чтобы ты знал. Карты на стол и все остальное тоже.       – И все остальное, – шепчет Кроули, слегка приоткрыв рот. – Ангел...       – Я ухожу. Клянусь, я серьезно. Я бы все бросил и уехал хоть завтра, если бы мог – с тобой. Ты... ты – причина, ты – конечная цель, ты – все, что между. Я тебе слово даю, что я...       – Все, хорош, а то я реально инфаркт схлопочу, если ты сейчас еще хоть слово скажешь, – хрипит Кроули. Но он улыбается, а его глаза стекленеют, и Азирафель подозревает, что это уже по совершенно другой причине. – Я тоже. И парные тапки, и торты на ужин, и все подряд, и сразу. Мне плевать, насколько это бредово. Оно мне все надо. Я... я просто знаю.       Азирафель улыбается в ответ.       – И я тоже знаю.       Ладонь, покоившаяся на его груди, медленно скользит вверх, обхватывает его щеку и соединяет их губы. Это едва ощутимый поцелуй – короткий и нежный, но в него вложено все, чего он когда-либо хотел.       – Ты... ты просто назови любое место – и я куплю нам дом. У меня есть сбережения, честно. Не спрашивай сколько. Я смогу обеспечить нас. Ну, на первое время, по крайней мере, точно хватит. Я все нам устрою: и новую личность, и новую жизнь. Все будет. И ты сможешь работать в книжном магазине, а я мог бы заниматься... да чем угодно, господи боже, разберусь, придумаю что-нибудь. И тебе больше не придется ни о чем беспокоиться. Ни о чем. Вообще, – Кроули шепчет ему все это прямо в губы, как будто боится, что, сказав громче, в открытую, оно исчезнет, так и не успев стать их настоящим.       И Азирафель видит это – все это, все, что Кроули обещает ему, все, что он хочет ему дать, как и всю тысячу способов самому отдать ему хоть что-то взамен. Он видит это – и больше не в силах терпеть.       – Я люблю тебя, – шепчет он в ответ. – Я люблю тебя так сильно, что мой психотерапевт, откровенно говоря, наверняка заволновалась бы.       Кроули смеется.       – Ну, для учебников по психологии наш с тобой случай точно подходит.       Они обмениваются еще бо́льшим количеством поцелуев. Бо́льшим количеством секретов. Бо́льшим количеством планов, желаний, надежд, откровений, признаний.       Становится больше слез, общих вздохов, извинений, осторожных прикосновений...       – Там же рана! – Не таких уж и осторожных прикосновений, вернее.       – Черт! Блин, прости меня, пожалуйста, я не хотел, о боже... а ты чего смеешься?       Хихиканье, честно говоря, только усиливает боль.       – Видел бы ты свое лицо!       – В смысле? А что у меня с лицом? – Кроули делает точно такое же лицо. – Это вообще не смешно!       – Еще как смешно, – пыхтит Азирафель, вытирая слезы здоровой рукой. – Ты пытался приставать ко мне...       – О господи.       – Прямо в больничной палате...       – Остановись, прошу!       – ... где я лежу с ножевым ранением!       Кроули стонет громче и утыкается лицом в плечо Азирафеля – благо, хоть не в раненое.       – Все, хватит, перестань говорить. Можно мы просто замолчим, а?       Азирафель проводит пальцами по волосам Кроули – они мягкие и все так же пахнут лавандой.       – Можно.       И ни один из них действительно не произносит больше ни слова.

***

      Азирафеля выписывают в следующую пятницу. Нога его уже практически не беспокоит, хотя плечо по-прежнему побаливает. Однако врачи заверили: немного отдыха и курса физиотерапии – и подвижность полностью восстановится.       Ему также предложили психологическую помощь, учитывая все пережитое. Он отказался.       Он психолог, он сам прекрасно знает, что без помощи ему не обойтись, а еще – без долгой, кропотливой работы и множества сессий, чтобы в полной мере осмыслить масштаб травмы, начать ее прорабатывать и двигаться к исцелению. Но, во-первых, он верен своему психотерапевту – он уже позвонил доктору Псих и записался на онлайн-прием на утро понедельника.       А во-вторых, кошмары уже начались – еще в ту самую первую ночь, когда Кроули остался с ним ночевать на крошечной больничной кровати. Проснувшись в холодном поту и с пересохшим горлом, Азирафель сразу понял, что они будут повторяться, а еще он понял, что лучшее, что может сделать для самого себя – это наконец-то уйти.       (Кроули, естественно, после того первого раза оставлять его напрочь отказывался. Если бы не необходимость удовлетворять базовые физические потребности организма, он бы в принципе никогда не покидал этот неудобный пластиковый стул. Медсестра Мюриэль умилялась ими обоими, а вот медсестра Сара и остальной персонал находили их скорее раздражающими и утомительными, нежели очаровательными. Азирафель почти уверен, что под конец все они были очень рады его выписке, за исключением новоиспеченного лучшего друга Кроули.)       Он верит, что справится, верит, что с ним все будет хорошо: у него есть руки, в любой момент готовые подхватить и его, и его книги, пока он не может нормально поднимать свою, и губы, которые будут прижиматься к его вспотевшему лбу и шептать милые глупости глубокой ночью; у него есть лучшая подруга, которая называет его дубиной и орет на него каждый божий день, но все равно ежедневно приходит навестить и сидит рядом часами, хотя у нее самой график работы просто адский; у него есть психотерапевт, которому он доверяет и который терпит его уже много лет, несмотря на недоступность, временами граничащую с откровенной враждебностью.       У него есть план – уйти, начать жить по-настоящему. Это уже в разы больше, чем он когда-либо осмеливался даже надеяться.       – Так... тут такое дело. Есть вероятность, что я, скажем так, слегка поактивничал, – говорит Кроули из своего гнезда в углу дивана, где он сейчас полулежит после того, как провел последний час за возней с подушками, заботливой беготней с водой и прочими «‎жизненно важными ритуалами»‎. – Для, ну... ты понял. Плана.       – План, – повторяет Азирафель. – С заглавной буквы и все как положено?       – Мг-м-да, – глубокомысленно протягивает Кроули. – Помнишь, ты говорил, что хочешь дом у моря?       Азирафель краснеет. Он ведь действительно так сказал, да? Ну да, наряду со многими другими вещами, которые в обычной ситуации он счел бы постыдными. Оказывается, морфин и любовь – страшная комбинация, заставляющая его разговаривать.       – Это скорее было «а ‎вот бы»‎, чем «‎хочу»‎.       – А какая разница. Одно и то же по сути.       Еще одна вещь, которую он узнал о Кроули – это его предельно серьезное, непоколебимое стремление предоставить – обеспечить всем, чем только можно. Все началось еще с мелочей – например, с любимого апельсинового сока Азирафеля, который Кроули заблаговременно раздобыл к его возвращению домой, потом переросло в невероятное количество времени, потраченное на поиски флориста, у которого точно будет необходимый оттенок пионов, что так нравится Азирафелю, и в конечном итоге естественным образом вылилось в непреодолимое желание купить ему целый дом. Азирафель, конечно, возражает. Но просто Кроули такой... услужливый. Это... интересно. Действительно очень интересно. Прямо-таки чрезвычайно интересная концепция для изучения.       – Ну и в общем я спросил себя: а где у нас на планете самые лучшие пляжи? Уж точно не в сраных Штатах. – Несмотря на то, что сам американец, Кроули это место просто терпеть не может. – А потом сказал себе: Азирафелю же куда важнее сам дом, а не пляж. Серьезно, на доске для серфинга, ангел, прости, ты мне как-то ну вообще не представляешься.       – И еще я ненавижу эти липкие солнцезащитные кремы, – задумчиво бормочет Азирафель, отпивая (прекрасный, кстати) апельсиновый сок.       – Вот. А я вообще рыжий, так что... так что я все думал, прикидывал, ну а потом полез на Пинтерест.       Азирафель хмурится.       – Пинтерест?       Кроули энергично качает головой.       – Ага, да. Тебе, кстати говоря, точно бы понравилось. Люди заливают туда кучу красивых картинок.       – А разве такое не в Инстаграме делается? – спрашивает Азирафель, гордясь собой, что правильно выговорил это слово. Нина всегда бесилась на него за это.       – Там тоже, да, но только здесь картинки посимпатичнее. Ну короче не суть, слушай дальше, – Кроули нетерпеливо машет рукой. – Я наткнулся на аккаунт одной девчонки, которая постит очень классные фотки своего дома. И этот дом... ну он вот прям кричит тобой, понимаешь, вот прям как специально под тебя – такой необычный, приятный, уютный, весь в светлых тонах.       – Милый, – Азирафель также подметил, что Кроули просто обожает, когда он называет его «‎милым»‎, а еще – каждый раз краснеет от этого; сейчас – тоже не исключение, – мне не нужен дом под меня. Мне нужен наш дом.       Кроули расплывается в довольной улыбке, но щеки у него все еще слегка покрасневшие.       – Но ты погоди, я не договорил! Там же еще такой красивый сад-огород был. Ну, вообще-то немного запущенный, как по мне, но все равно очень красивый, и весь очень зеленый, и я бы мог засадить его кучей разных овощей, и...       Азирафель наклоняется вперед, берет руку Кроули и оставляет на ней легкий поцелуй – в качестве извинения за перебивание.       – А можно уже ближе к сути?       – И ближе к сути можно – я ей, в общем, уже написал, спросил, где именно это находится. И... сейчас, секунду, мне нужен ноутбук, – он вскакивает и вылетает из комнаты, оставляя за собой развеселившегося, хоть и немного озадаченного Азирафеля.       Он невольно улыбается, прислушиваясь, как Кроули копошится в его... ну, теперь уже в их спальне. Вопрос о том, чтобы он остался, даже не поднимался: через час после того, как Азирафель вернулся домой, Кроули появился на его пороге с двумя чемоданами и приподнятой бровью – ну и этот этап, собственно говоря, можно было считать пройденным.       Их отношения и так уже закрутились таким стремительным образом, какой большинство специалистов сочли бы сомнительным... что им еще один шаг?       Правда, на данный момент они все же придерживаются кое-каких мер предосторожности, учитывая, что Азирафель все еще остается на виду после расследования, а именно: никогда не появляются на людях вместе, Кроули заходит и выходит исключительно в маскировке и каждый раз они проверяют окрестности квартиры на предмет потенциальных нежелательных свидетелей. Это тяжело, да. Все, чего хочет Азирафель – это дать Кроули что-нибудь нормальное, хотя бы обычное свидание в хорошем ресторане.       Но, в любом случае, это тоже всего лишь временные меры, и пока что ему вполне достаточно слушать, как тот скандалит с крошечным шкафом Азирафеля и угрожает кошмарному вай-фаю.       У них также есть план, как поступить с Кроули, поскольку формально он все еще числится информатором, прикрепленным к детективу Феллу. Решение этой проблемы довольно простое, и именно эта простота пугает Азирафеля больше всего на свете. Как только детектив Фелл перестанет быть таковым, новым куратором Кроули официально станет детектив Нина Золая. На бумаге.       На деле же информатор Энтони Кроули исчезнет. Нет ничего необычного в том, что информатор исчезает на длительный период времени – это случается гораздо чаще, чем кто-либо думает. В конце концов, все они всегда возвращаются. Только вот Кроули не вернется. К тому времени, как кто-нибудь спохватится, забьет тревогу и, возможно, заведут дело, искать его будет уже слишком поздно. По крайней мере, так утверждают Нина и Кроули. Тем не менее Азирафель все равно в ужасе.       – Я умею исчезать, ангел, – сказал Кроули накануне вечером, когда Азирафель проснулся от плохого сна – на этот раз впервые с участием Кроули. – Никто меня не найдет. Нас.       – Но что, если... если кто-нибудь догадается об этом, что-нибудь заподозрит... что, если Габриэль Уорд проболтается...       – Ты серьезно думаешь, что он проболтается? – Кроули поцеловал Азирафеля в висок. – Потому что я – нет.       Габриэль Уорд пришел навестить Азирафеля незадолго до выписки. Сказал, что убедил начальство отпустить его без дачи показаний. Не принял никакой благодарности. Пожелал Азирафелю хорошей и счастливой жизни, но в его глазах было что-то такое... тоскливое. Нет, Азирафель тоже не думает, что он станет болтать.       – Ты просто доверься мне, ангел. Все у нас будет хорошо.       И какой у Азирафеля был выбор? Он и так доверяет Кроули больше, чем кому бы то ни было в этой вселенной. Поэтому он только кивнул и обнял его покрепче, прогоняя сомнения прочь.       Прямо сейчас взбудораженный Кроули плюхается обратно на диван – теперь уже поближе к Азирафелю.       – Так, ты давай только спокойно, ладно. Не нервничай, не психуй и просто выслушай меня сначала, – он показывает ему открытую вкладку на своем ноутбуке, и от увиденного у Азирафеля почти останавливается сердце. – Вообще-то я даже сам понятия не имел, что такое Саут-Даунс, но оказалось, что там реально очень красиво. Я загуглил – и как залип, закопался в это все и узнал уйму всего интересного... кстати, а ты знал, что там есть место, которое называется «‎Дьявольская дамба»‎? Нет, ну ты представляешь себе такое? И еще там, кстати, продается полно коттеджей. Вот, сам погляди! – Кроули несется дальше, пока Азирафель все еще пытается захлопнуть рот. – Ты же уже и так говоришь с подходящим акцентом, и я вижу, как ты светишься каждый раз, когда вспоминаешь о своей бабушке – и это, между прочим, чертовски мило – так что я подумал, а почему бы не махнуть обратно на родину? К тому же, буквальный океан между «‎здесь»‎ и «‎там»‎ – это же вообще дополнительный плюс и... ангел? Эй, порядок? Я опять разогнался? Слишком, да?       Это слишком. Что-то невероятное. То, о чем Азирафель никогда даже близко не думал.       – Ты... ты в самом деле хочешь переехать в Западный Сассекс?       Кроули закусывает нижнюю губу.       – Ну. Местечко же вроде ничего. Милое. И, кажется... спокойное что ли. А нам, видит бог, не помешало бы немного тишины и покоя, – он искоса смотрит в глаза Азирафелю. – А ты сам-то как? Потому что если ты не хочешь...       Азирафель прерывает его поцелуем.       – Замолчи. О боже мой.       Это немыслимо. Безумно. Идеально. Всякий раз, когда он думал о том, чтобы проложить между этой и прежней жизнью океан, это было не более чем метафорой. А теперь он сидит и рассматривает восхитительные реальные коттеджи на каком-то реальном сайте недвижимости, который откопал Кроули, потому что его Кроули – чудесный, фантастический, невозможный Кроули – сумел найти способ воплотить в жизнь его мечту, которую он, честно говоря, и в голове-то у себя толком не мог сформулировать.       – Ты самый невероятный человек на свете.       Он снова целует его. Потом еще раз. И еще. И еще.       И вот уже пальцы его здоровой руки зарываются в волосах Кроули, язык очерчивает контур нижней губы, губы Кроули приоткрываются навстречу, на его шее оказываются чужие руки, а между поцелуями прорывается сдавленный смешок.       – Я вообще-то собирался показать тебе еще парочку коттеджей.       – Через пять минут.       Но Азирафель начинает давить гораздо раньше. Ему кажется, что он не сможет дышать, если не получит больше Кроули прямо сейчас – Кроули, который издает какой-то приглушенный звук у него под подбородком и пальцы которого перестают возиться с пуговицами на рубашке Азирафеля.       – Черт, нет, погоди. Нам нужно притормозить.       Азирафель качает головой.       – Мне нужен ты.       Кроули утыкается лбом в грудь Азирафеля.       – Прекращай меня убивать, – бормочет он. – Тебя же вообще-то ножом проткнули, если что.       – Почти десять дней назад, – ну, формально, через два дня будет десять, но какая разница. – И с ногой моей уже практически все нормально. – А вот это правда. Рана оказалась не очень глубокой. В плече посерьезнее будет. – Я уже спокойно передвигаюсь без посторонней помощи. А вчера, между прочим, даже приседал, чтобы поднять расческу.       – Я это видел, блин, – жалобно тянет Кроули.       – Просто не будем трогать мою руку – и тогда все будет хорошо.       Кроули еще глубже вжимается лицом в грудь Азирафеля.       – Если мы... а потом тебе вдруг станет хуже – я же умру.       Азирафель подцепляет пальцем подбородок Кроули, приподнимая его голову.       – Мы можем прямо сейчас отправиться в кровать, просто полежать пообниматься, – он специально делает акцент на этом слове, потому что оно каждый раз заставляет Кроули краснеть и морщиться; в данный момент реакция та же, – посмотреть все, что ты нашел, и я буду самым счастливым человеком в мире, – он проводит большим пальцем по нижней губе Кроули. – Но если ты хочешь большего – просто знай, что я в полном порядке, правда, и только за. Я бы сказал тебе, если бы это было не так. И скажу, в случае чего. Но только если ты тоже хочешь... и нам ведь вовсе не обязательно делать какие-то сложные акробатические трюки.       Глаза Кроули распахиваются так широко, что, кажется, вот-вот выкатятся.       – Акробатические... господи боже, – хриплым голосом говорит он. – Я хотел тебя с того момента, как ты впервые надел на меня наручники, ты нормальный вообще человек? Хочу ли я большего, говорит... о, как же ты меня бесишь, – он снова целует его, на этот раз уже приоткрыв губы шире, и Азирафель только рад ответить ему с таким же пылом и рвением.       Словно щелкнули выключателем. Азирафель и раньше чувствовал голод каждый раз, когда Кроули целовал его, но никогда это не было так, как сейчас: будто ему разрешали хотеть, позволяли брать.       Когда они в следующий раз отрываются друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, обе руки Кроули уже под рубашкой Азирафеля, все пуговицы которой теперь каким-то образом были расстегнуты. И в какой момент это вообще произошло?       – Кровать. Сейчас, – с хрипотцой выдыхает он, изучающим взглядом всматриваясь в его лицо. – Если мне хоть на секунду покажется, что что-то не так – что тебе больно, мы тут же закругляемся.       Азирафель, не убирая рук с шеи Кроули, подтягивает его к себе и коротко целует.       – Не волнуйся. В случае чего, ты меня точно услышишь.       Его рубашка слетает еще до того, как спина успевает коснуться кровати. Возможно, он бы и смутился, почувствовал себя неловко, но времени у него на это нет – поцелуи Кроули начинают расходиться по его шее, груди, животу так быстро, что он даже не успевает собраться с мыслями и все это осознать. Кроули останавливается лишь на секунду, нависая над грудной клеткой Азирафеля, поднимает голову и смотрит на него снизу вверх – и глаза его в этот момент кажутся темнее, чем он когда-либо видел.       – Великолепный, – шепчет он, и тут же накрывает губами его сосок.       Азирафель срывается на тихий стон. Он и правда не шутил, когда намекал, что может быть шумным – звуки, которые он издает, становятся только громче, и все чаще, особенно когда Кроули переключается на другой сосок, затем перебирается к шее, а рукой опускается ниже, сжимая его член сквозь тонкую ткань пижамных штанов, которые не скрывают ровным счетом ничего.       – Скажи мне, чего ты хочешь, – он проходится губами у основания шеи, прикусывает кожу над его ключицей. – Все сделаю – все, что захочешь. Что угодно дам тебе.       Ох, вот как. Значит, все-таки не ошибся. Азирафель вздыхает и проводит рукой по рыжим волосам.       – Я хочу, чтобы тебе было хорошо, – он сжимает пальцы чуть сильнее и слегка тянет. Кроули отвечает глухим стоном. – Чтобы ты чувствовал себя в безопасности. И любимым.       – Три из трех. Все пункты отмечены, – Кроули подается вперед и прижимается к Азирафелю вплотную, без слов демонстрируя ему, как сильно он на него влияет. – Всегда только так и было. И будет. По-другому с тобой просто невозможно.       И это правда, не так ли? Как они после всего этого вообще могут чувствовать что-либо меньшее? Азирафель теперь точно знает: что бы ни случилось с ними дальше, это будет нечто трансцендентное, в корне меняющее жизнь и по-настоящему прекрасное, потому что с Кроули в принципе иначе не бывает, потому что с ним все наполняется смыслом.       – Позволь мне увидеть тебя, – выдыхает он в губы Кроули. – Всего тебя.       Оказаться обнаженным перед другим человеком впервые – это всегда немного про тревогу, по-своему нервирует. Конечно, в этом шаге речь идет и о доверии, но прежде всего и о некоторой уязвимости, для преодоления которой требуется толика мужества и решимости.       Разумеется, чувство это присутствует и прямо сейчас – никуда оно не делось, но только уже совсем другое. Это скорее что-то волнующее, трепетное и щемящее, чем пугающее; больше о значимости, чем о неловкости; похоже на грань, похоже на начало и конец одновременно. Они будто стоят на краю обрыва, но уже вместе, и все, через что оба прошли, все, что было «‎до», этот долгий путь привел их обоих к финальной точке – именно к этому моменту, когда они обхватывают, ощущают друг друга, полностью и без каких-либо преград.       Когда Кроули наконец удается оторваться от поцелуев Азирафеля и посмотреть на него как следует, глаза у него стеклянные.       – Черт, – шепчет он. – Ты такой... и это так, ну... ты себе даже не представляешь.       – Представляю. Еще как представляю, – у Азирафеля перехватывает дыхание. Он пытается рассмеяться, но выходит лишь какой-то дрожащий вдох. – Никогда ничего подобного у меня не было.       – Ни разу и ни с кем. А я с самого начала знал, что с тобой будет вот так, понимаешь? Просто знал.       Азирафель только кивает. Потому что он тоже это знал. Знал с той самой минуты, когда Кроули впервые снял свои солнцезащитные очки и выбил весь воздух из его легких. Знал, когда Кроули впервые бездумно ворвался в его квартиру, и все, о чем Азирафель сам мог думать тогда – это как найти способ, чтобы он не уходил как можно дольше. Знал, когда впервые поцеловал его и напрочь забыл обо всем в этом мире, кроме Кроули.       – Мой ангел... скажи, чего ты хочешь.       Мой. Азирафелю нравится, как это звучит. Он издает одобрительный звук, и Кроули улыбается, вцеловывая слово «‎мой»‎ в его грудь.       – Тогда сделай меня своим, – он приподнимает здоровую ногу, цепляясь лодыжкой за заднюю часть колена Кроули, и притягивает его еще ближе. – Полностью.       Кроули тут же приходит в действие, принимается подкладывать подушки под бедра Азирафеля, двигаясь предельно медленно и осторожно, с чем так резко контрастирует его горящий взгляд.       – Ты же, если что, скажешь мне остановиться, да?       – Скажу.       – Пообещай.       Азирафель целует костяшки его пальцев.       – Клянусь, – и кивает на прикроватную тумбочку, – Смазка и презервативы во втором ящике.       И у Кроули наконец-то вырывается смешок.       – Есть, босс.       Азирафель прослеживает кончиками пальцев линии улыбки Кроули, пока тот возится с колпачком от тюбика.       – Я люблю тебя.       И ощущает, как эти линии становятся глубже.       – И я тебя, – в его голосе все еще проскальзывает недоверие. У Азирафеля впереди целая жизнь, чтобы развеять все его сомнения.       Он догадывался, что Кроули будет осторожничать – возможно, даже чересчур. Он никогда не прикасался к Азирафелю с чем-то менее близким к благоговейной бережности. Но все же то, как он прикасается к нему сейчас, все равно удивляет. Его пальцы сначала едва касаются, исследуют и дразнят легкими, нежными прикосновениями, и только когда Азирафель начинает умолять, он наконец двигает ими в нужном направлении. Он готовит его медленно и размеренно, в таком неспешном темпе, что Азирафель даже не ощущает привычного жжения.       Это идеально, невозможно хорошо, совсем ни с чем не сравнимо, и он дает Кроули знать об этом. Слава кому-нибудь, что стены его квартиры не пропускают звуки – когда Кроули сгибает пальцы под правильным углом, он почти что вскрикивает:       – Пожалуйста, прошу тебя, можно уже... прямо сейчас.       Кроули шикает на него и оставляет легкий, едва ощутимый поцелуй на его тазовой косточке, затем – на свежем шраме, все еще ярко-розовом.       – Еще пять минут.       И Азирафель чуть ли не начинает хныкать.       Спустя целую вечность Кроули наконец-то убирает пальцы и готовится сам, шлепая Азирафеля по руке, когда тот пытается помочь.       – Если ты сейчас ко мне прикоснешься – на этом все и закончится.       – Нет, ну после того, как ты вынудил меня умолять, я такое допустить не могу, – фыркает Азирафель. Он тянется к руке Кроули, лежавшей почти возле его головы, и переплетает их пальцы. – Давай уже, милый.       Медленно, мучительно медленно Кроули скользит в него. Азирафель тогда ошибался: ничего вот такого у него никогда раньше не было – даже близко нет. Ему приходится зажмуриться и прикусить внутреннюю сторону щеки чуть ли не до крови, чтобы не сорваться. Потому что это... это – все. Все, чего он когда-либо хотел, все, что он когда-либо искал и стремился, все, чего, как ему казалось, никогда не заслуживал. Но все же достаточно быстро он снова распахивает глаза, потому что не в состоянии больше выдержать и секунды, чтобы не смотреть на Кроули, и потому что если кто и заслуживает видеть его слабость, так это человек, который сейчас буквально внутри него – тот, кто сам, кажется, на такой же грани и держится из последних сил.       – Господи, – надломлено срывается с губ Кроули. – Ты... ты – все. Понимаешь. Абсолютно все.       Азирафель судорожно кивает и тянется к нему с поцелуем.       – Я люблю тебя, – повторяет он, потому что не может думать ни о чем другом, не может чувствовать ничего другого, кроме любви и блаженства, и начинает подозревать, что это одно и то же.       А затем Кроули начинает двигаться, и больше он ни слова не может заставить себя произнести. Теперь он весь – просто комок оголенных нервных окончаний, будто охваченных пламенем, распаленный и вспыхивающий от каждого прикосновения Кроули, от его нежных поцелуев, от тихих, почти неразборчивых слов, что тот нашептывает ему на ухо. Он впивается ногтями в кожу на затылке Кроули – ведет ими по шее вниз, между лопаток. Он хочет оставить следы, хочет, чтобы весь мир знал, что только ему единственному позволено видеть его таким: раскрасневшимся, тяжело дышащим, вспотевшим – слишком прекрасным для слов.       – Мне нужно, чтобы сначала... ты, – Кроули удается просунуть ладонь между их разгоряченными телами и обвить член Азирафеля, подстраиваясь под такт своих движений. – Я твой, ангел, слышишь? Весь. И только.       Азирафель стонет громче, выгибается в спине – и этого оказывается достаточно: Кроули теперь попадает точно по необходимой точке, а его рука все еще ритмично скользит по нему, и уже в следующий момент Азирафель кончает, полностью теряя контроль над голосом, зарывается лицом в плечо Кроули, пока оргазм волна за волной прокатывается по телу, и прихватывает его кожу зубами, пережидая эти всплески наслаждения.       Кроули выдерживает еще пару толчков, прежде чем замирает и опускается на грудь Азирафеля. Все его тело сотрясается мелкой дрожью, лицо блестит от влаги, а пальцы все еще переплетены с пальцами Азирафеля, который теперь гладит его по волосам другой рукой и покрывает поцелуями лоб, щеки, подбородок – буквально каждый сантиметр, до которого только может дотянуться.       – Ты просто идеален. И на всякий случай – я тоже твой.       Кроули издает смешок, перекатывается на бок и избавляется от презерватива, после чего снова пристраивается рядом и целует Азирафеля в здоровое плечо.       – Полезная информация. Рад слышать, – затем он устраивается на груди Азирафеля, прижимаясь щекой, и тихонько мурлычет, почти как кот. – Минут через пять я встану... и принесу что-нибудь... чтобы привести нас в порядок... а потом покажу тебе коттеджи, – бормочет он, прерываясь каждые несколько слов, чтобы оставить легкие поцелуи на теплой коже Азирафеля.       Азирафель обнимает его за плечи одной рукой и притягивает ближе.       – Да. Еще пять минут.       Господи. А ведь теперь у него может быть столько этих «‎еще пять минут»‎, сколько он захочет.