рифт рейсеры

1

      Когда Ка Мин нервничал — неосознанно начинал дёргать коленом. Сейчас, под натиском тяжелого взгляда охранника на пропускном пункте, он особенно напряженно сдерживал этот неосознанный импульс.              Охрана в элитном районе была более жуткой, чем одноглазый мужчина на арене. Лысый коренастый мужчина в бронежилете, на вид самый обычный человек, долго смотрел на Ка Мина с хищным прищуром. У него не было видимых боевых шрамов, но глубокая морщина меж нахмуренных бровей добавляла его взгляду остроты.               — Проходи, — заключил мужчина, захлопнув журнал с цепочкой имён.              Ка Мин покатил свой велосипед к турникету, но мужчина выставил руку.              — Велик тут оставишь.              — П-почему?              Мужчина показал на табличку, где были перечеркнуты самокаты, велосипеды, скейтборды и ролики. В зелёной зоне были автомобили, лошади и… кентавры.              Ка Мин не стал перечить и оставил велосипед в пропускном пункте. Пока он шёл, следуя по коряво нацарапанной господином Тартальей карте, невольно осматривался вокруг в поисках лошадей. Он не видел их в живую с тех пор, как покинул родной город, где они были почти в каждой семье.              У назначенного места Ка Мин остановился и задрал голову — адрес был верным.              Ка Мин сам жил не бедно: отец обеспечивал его хорошей одеждой, возил в школу на машине и построил хороший двухэтажный дом. Теперь отчий дом казался игрушечным в сравнении с особняком, который выглядывал из-за забора.              Потоптавшись у ворот в сомнениях, Ка Мин несколько раз открыл их с Фремине диалог — быть может, стоило предупредить? Он часто приходил к болеющим друзьям без предупреждения, чтобы просто проведать, и впервые засомневался, можно ли было отчудить такое с Фремине?              Он всё-таки позвонил в домофон и запрокинул голову на жужжащий звук сверху — на него нацелился объектив камеры.              — Доставка? — спросил женский голос из динамика.              — Добрый день! — Ка Мин помахал руками в камеру, надеясь показаться безобидным и дружелюбным. — Меня зовут Ка Мин, я… я пришёл к Фремине. Я не предупредил его, потому что это своего рода сюрприз… но он знает меня! Вы можете спросить его…              Не дав ему закончить, шум из домофона замолк и ворота с черепашьей скоростью начали разъезжаться. От нетерпения Ка Мин протиснулся боком, как только появился небольшой зазор, чтобы более не стоять под камерами — он чувствовал себя под прицелом.              По наитию Ка Мин шёл по центральной дороге к главному, как ему показалось, входу. Как бы он ни старался, не мог не глазеть по сторонам. Зелёный орнамент сада симметрично раскинулся по обе стороны от главной дороги. Общий узор формировали дотошно разровненные газоны, цветники и отходящие вглубь сада дорожки. За невысокими, одинаково, как по линейке, подстриженными деревьями вдоль дороги виднелись укромные уголки: лавочки в тени изгороди, человеческие статуи и диковинные кустарники. Подобное место пробуждало детское желание спрятаться и поискать секреты этого сада. Было что-то сказочное в том, как солнечные лучи отбрасывали тени на статуи сквозь листву — казалось, что каменные лица приходили в движение.              Украшением сада был фонтан, располагавшийся перед особняком. Ка Мин остановился на несколько секунд поглазеть на танцующие струйки воды и с удивлением для себя заметил на дне фонтана монетки. Он нашарил в кармане мору и бросил в фонтан с почти щенячьим восторгом, а после сразу торопливо засеменил к крыльцу, словно кто-то мог наказать его за эту шалость.              Ка Мин не успел занести руку над высокой дубовой дверью, как та открылась, едва не дав ему по носу.              В дверях его встретила девушка, одетая слишком вычурно для выходного дня. Но её образ казался незавершённым, словно Ка Мин оторвал её от зеркала в гардеробной: готический черный корсет зашнурован лишь наполовину, на чёлке большие бигуди, её тонкие руки украшали короткие кружевные перчатки. Со всей этой красотой совершенно не сочетались простые спальные шорты и пушистые тапки.              — Добрый день! — поздоровался Ка Мин громче, чем рассчитывал.              — Привет.              Девушка была чрезмерно спокойна, и даже казалась безразличной. Она оперлась плечом на дверной косяк и уставилась на Ка Мина, от чего её вертикальные зрачки сузились. Она не рассматривала, не оценивала, просто смотрела в глаза, словно стремилась запугать его, как кошка загнанную в угол мышку. Судя по ушам и хвосту, она и правда была кем-то из семейства кошачьих.              — Я Ка Мин. Очень приятно…              Ка Мин стал переминаться с ноги на ногу и заглядывать ей за спину, изображая так своё желание войти.              — Линетт. Приятно.              Но она не сдвинулась с места. Колено Ка Мина снова задёргалось от волнения, и он отчаянно начал перебирать в голове, что ещё можно было сказать. Из всех кричащих мыслей его вдруг посетила одна весьма спокойная: девушка намеренно испытывала его, выжидая, как сильно Ка Мин себя накрутит, прежде чем взорвётся от переизбытка тревоги.              Вдруг она крикнула в дом, заставляя Ка Мина подпрыгнуть:              — Фремине! — она не отрывала от Ка Мина взгляда, словно тот мог убежать. — К тебе мальчик пришёл.              От её слов стало так неловко, что у Ка Мина загорелись щеки. Последний раз так его представили, когда он пришёл в гости к однокласснице, которая ему до дрожи в коленях нравилась в средней школе. Её мама так же стояла в дверях и слушала, как дочь бежала по лестнице со слоновьим топотом и кричала оставить Ка Мина в покое, пока её не опозорили ещё сильнее.              Но Фремине не бежал. Необъяснимо, но тишина в ответ на крик Линетт кольнула Ка Мина в сердце и расстроила. Он не думал, что Фремине выбежит немедленно оградить его от общения с родственниками, но чувствовал себя так, словно в какой-то степени ждал этого. Он почувствовал себя отвергнутым, как если бы одноклассница не придала его приходу никакого значения.              Линетт достала из кармана пиликнувший телефон и слабо ухмыльнулась, разрушая маску своего безразличия. Наконец, она отступила, пропуская Ка Мина в дом.              — Иди за мной.              Ка Мин шел за ней хвостиком, осматривая убранство. Разница социальных положений давила его высокими стенами и каменными колоннами. Для Ка Мина самым богатым человеком в жизни был Син Цю, наследник бизнеса в пятом поколении, но Ка Мин никогда не чувствовал себя чужим у него в гостях.              Дом Син Цю был тёплым и радушным, с некоторым беспорядком на полках и гулом голосов домочадцев. Этот же особняк был чист, даже стерилен, словно горничные сметали каждую пылинку в совок, не дав ей опуститься на пол. Ка Мину казалось, что он в музее, где на всё можно смотреть и восхищаться, но ничего нельзя было трогать руками, иначе иллюзия идеальности развалится.              Линетт привела его на второй этаж к последней двери на этаже. Двусторонняя табличка гласила «не беспокоить» и подтверждала серьёзность написанного грозным смайликом.              Линетт перевернула табличку стороной «добро пожаловать», постучала и после неразборчивого ответа открыла дверь.              В комнате было светло, как днём, но весь этот свет был искусственным — на не зашторенных окнах были опущены рольставни. Фремине лежал на широкой кровати с планшетом в руках, обложившись десятком подушек. Рядом с кроватью на стойке висели две капельницы, трубки от которых скрывались под рукавами безразмерной футболки.              — Вот, — Линетт показала на Ка Мина небрежным взмахом руки. — Твой мальчик.              — Его зовут Ка Мин.              Она состроила хмурое лицо с комично вытянутыми губами, понятное только им двоим, и пропустила Ка Мина в комнату. Сама она пошла дальше по коридору.              Ка Мин выдохнул с облегчением, когда она скрылась за поворотом, и только потянулся к двери, как громкий крик снова заставил его вздрогнуть:              — Не закрывайте дверь!              Ка Мин растерянно посмотрел на Фремине и тот отмахнулся:              — Не обращай внимания, — но когда Ка Мин почти закрыл дверь, он добавил: — Оставь чуть-чуть открытой…              Комната Фремине представлялась ему по-другому. Ка Мин видел в воображении своего рода мини-лабораторию с холодным светом, микросхемами и разбросанными инструментами, в беспорядке которых был свой определённый смысл.              Но комната Фремине была самой обычной, богатство в ней выдавала лишь мебель из натурального дерева и невероятных размеров кровать. На письменном столе Фремине громоздились книги с золотым тиснением времён старой цивилизации, когда Существа ещё не вышли к людям из магических карманов. Рядом лежала беспорядочная стопка современной литературы с изображением роботов, деталей и механизмов, а книжный шкаф же, напротив, был наполовину пуст. В этом проглядывался небольшой творческий хаос.              — Извини, если я не вовремя… — Ка Мин показал на капельницы.              — Всё нормально. Правой лечусь, — он поднял сначала одну руку, а затем вторую . — Левой ем.              Обычно в бледности Фремине было что-то аристократичное. Сейчас пепельная серость его лица подчёркивала фиолетовые синяки на руках и почти безжизненную усталость в его тусклых глазах.              Глядя на него, Ка Мин забыл все заранее придуманные вопросы. Фремине напоминал обтянутый кожей скелет. С трудом можно было представить, что этими тонкими руками-веточками он собрал Ка Мину робота, размером с автобус.              Когда Ка Мин понял, что молчание затянулось, Фремине уже придумал этому объяснение:              — Извини.              — А?              Он пожал плечами и отвёл взгляд, словно стыдился:              — Не могу пока починить твоего суаньни.              — А… А! Нет-нет-нет, ты что! — Ка Мин замахал руками в воздухе. — Отдыхай, конечно, это подождёт. Госпожа Дори остановила гонки, мы три дня сидим без дела… а потом и ты написал, что пока отдохнёшь, и Скара с зарядки слезть не может, потому что порт крякнул, а без тебя его не починить… Без тебя, как без рук, получается.              Фремине тихо хихикнул:              — А по мне и не скажешь.              Ка Мин молча стоял у кровати, как истукан, не зная, куда себя деть, пока Фремине не похлопал по постели:              — Садись.              Ка Мин сел на самый краешек, боясь, что потеснит Фремине, хотя на такой большой кровати можно было спать вчетвером. Фремине достал из-под подушек пульт, и кровать, словно больничная койка, приподнялась у изголовья, приводя Фремине в более сидячее положение.              Слова Скарамуччи не давали Ка Мину покоя всё это время, и теперь жужжали в голове, как назойливая муха. Пускай Скарамучча и велел уважать выбор Фремине, но Ка Мин не мог отделаться от скользкого чувства вины. Ему казалось, что он выставил себя слишком жалкой жертвой обстоятельств своей историей про учёбу, отца и подработки, и это сыграло на доброте Фремине злую шутку.              — Это… эм… — все слова, что в мыслях звучали прилично, вслух казались глупостью, и Ка Мин выдал простое: — Извини меня.              — За что?              Ка Мин абстрактно обвёл рукой воздух.              — За всё вот это, наверное. Скара сказал, тебе раньше не было так плохо. Если что… Я могу поездить на старом меке, который дурацкий. Только не торопись их делать. Я могу даже на сломанном поездить…              — Нет… — перебил вдруг Фремине, что за ним очень редко замечалось. — Это не из-за тебя. Я сам виноват. Мне просто… очень хотелось реализовать чертёж, который я сделал для тебя. С тем кристаллом, что ты достал, можно столько нового попробовать… это моя вина. Забылся.              Ка Мин наклонился поближе, опасливо зыркнув на приоткрытую дверь, будто Линетт могла подсушивать их, и заговорил тише:              — Тебе правда настолько не хватает крови? Моя точно не подойдёт? Можно сдать какой-то анализ, чтобы проверить?              Несмотря на всю серьёзность, которую Ка Мин вложил в эти слова, Фремине вдруг ему улыбнулся. Он посмотрел на Ка Мина взглядом, какой был у одной из тётушек, когда та была неизлечимо больна, и пятилетний Ка Мин предложил ей свою почку. Словно Ка Мин заведомо предложил глупость, но эта глупость была утешающей.              — Твоя правда не подойдёт, — покачал головой Фремине. — Ты бы знал.              — Я очень давно не делал анализы на группу крови, — упёрся Ка Мин. — Я даже не уверен, что она вторая положительная, как говорит отец, потому что этим всегда занималась мама в детстве. Может, у меня тоже нет этого фактора.              — Люди с кровью без резус-фактора всегда знают, что у них его нет. Они… им нужно быть очень осторожными. Очень. Если им понадобится переливание, найти донора… крайне трудно. Они знают друг друга и поддерживают связь, чтобы помогать. И скрывают это, чтобы… чтобы вампиры не преследовали их.              — Преследовали? — Ка Мин натурально схватился за сердце. — Ты же говорил, вампиры не нападают…              Фремине вдруг сжался и напряженно сглотнул. Он отвёл взгляд и пожал плечами:              — Отчаяние… толкает на крайности. Были случаи похищений. Когда синдром избирательной гематофагии стал распространяться, вампиры были на грани. Моя мама́… тоже.              — Она тоже болеет? Или ты имеешь в виду… — Ка Мин зашипел заговорческим шепотом. — Она кого-то похитила?              — Нет, она не болеет… и до похищения не дошло. Я надеюсь. Она никогда не рассказывала. Но она… ей было тяжело. Смотреть на меня такого. Она боялась, что я сделаю что-нибудь… опасное.              — Фреми, не обижайся, но ты выглядишь так, словно сломаешься пополам, если я тебя обниму. Я ни на секунду не верю, что ты можешь сделать что-то опасное.              С каждым сказанным Ка Мином словом Фремине серел всё больше и смотрел на Ка Мина так, словно у того медленно прорезалась вторая голова. Ка Мин замер в недоумении, пытаясь понять, что в его словах так напугало.              — До домашнего карантина я… — тихо заговорил Фремине. — Я… я сделал кое-что очень плохое.              Сердце Фремине билось так быстро, что Ка Мин видел, как подрагивал ворот его футболки. Он нервно сглотнул и в сомнениях поцарапал ногтем штанины — взять ли Фремине за руку?              — Ты кого-то поранил?              — Я, эм… я не знаю. Я надеюсь, что просто поранил. Я не помню. Мне было очень плохо, я хотел… я хотел пить и… я напал на кого-то. Я… я…              Дыхание Фремине стало сбивчивым, и он проглатывал слова с попытками сделать вдох поглубже. На его бледное лицо упала тень ужаса от нахлынувших воспоминаний, и Ка Мин не думая взял его руки в свои, чувствуя, как дрожат его пальцы.              — Ты-ты не нервничай, сейчас всё хорошо, — пролепетал Ка Мин с улыбкой на лице, пока у самого подёргивалась нога от переживаний. — Это было давно, да? Сейчас ты… ты очень хорошо держишься! Даже я полностью тебе доверяю. А у меня, между прочим, поджилки трясутся, даже когда я на улице вампиров вижу…              Паника перестала нарастать у Фремине в глазах, и он стал дышать ровнее, слабо сжимая руки Ка Мина в ответ.               — Зря. Мама́ говорит… укусил один раз, укусишь и второй.              Ка Мин посмотрел на него с чувством искреннего сожаления, щемящим в груди. Отец всю жизнь говорил Ка Мину, как мантру, что вампиры — безжалостные твари, у которых в крови искусство обмана и желание наживы. В представлении Ка Мина вампиры были чудовищем, которое ждало под кроватью, маньяком за углом и тем самым монстром, который придёт, если не будешь слушаться. Ка Мин провёл всё детство, боясь каждого встречного, чьи зубы и глаза казались ему подозрительными, и заливался слезами, когда вдруг сталкивался с вампирами в безлюдном месте.              Он встретил Фремине, который подтверждал слова отца: Фремине недоговаривал, увиливал от правды и даже в прошлом нападал на людей. Но Ка Мин не мог разглядеть в нём монстра из своих ночных кошмаров, как бы ни старался. Фремине любил свои изобретения больше всего, но, когда Ка Мина сбивали на трассе, первее он спрашивал: «ты в порядке?», и только после интересовался состоянием мека. Фремине с чуткостью и добротой относился ко всем, даже к Скарамучче, которого не выносила вся арена. Фремине, казалось, так боялся одних только воспоминаний, где кому-то навредил, что едва не задохнулся от ужаса.              Когда Фремине улыбался, показывались его клыки, но Ка Мин не замечал их, потому что слишком гордился тем, что смог заставить Фремине улыбнуться.              Ка Мин тихо усмехнулся. Он находил это забавным: он, должный считать вампиров чудовищами, хотел доказать Фремине, что в вампирах нет ничего такого. Лишь бы Фремине перестал считать себя чудовищем.              — Я знаю тебя не так долго, конечно… но я уверен, ты самый безобидный вампир во всей Селестии, Фреми.              Фремине фыркнул на него:              — Посмотрим, что ты скажешь, если… если я впаду в бешенство и укушу тебя.              — Ты никогда не сделаешь мне больно, — заверил Ка Мин, глядя ему прямо в газа. — Никому в целом. У тебя для этого слишком мягкое сердечко. Ты даже перед железками извиняешься, когда запинаешься о них! Ну, и, если ты не впал в бешенство, так долго общаясь со Скарой… не знаю, что вообще может вывести тебя.              Фремине грустно усмехнулся:              — Я… я понимаю его. Поэтому не могу на него злиться. Это его способ выживать.              — Как по мне, он живее всех живых и еще нас переживёт.              — Если ты так думаешь… то его способ выжить работает.              Глядя как его сухие губы растягиваются в улыбке, Ка Мин ощутил неудержимое желание улыбнуться ему в ответ, чтобы продлить этот момент. Он гладил большими пальцами холодные руки Фремине, словно пытался растопить в ладонях лёд, и не мог оторвать взгляда от едва заметного румянца на бледных щеках.              Они бы и дальше смотрели друг на друга в тишине, где слышалось только копошение Линетт в соседней комнате, но Фремине смущённо отвёл взгляд.              — Хочешь… вместе подумать над меком? Скоро заезд по головам… а я ещё не выбрал краску для покрытия.              — Хочу-хочу! — оживился Ка Мин, и неосознанно сжал пальцы Фремине крепче, чем хотел. — Я могу выбрать цвет? Или форму? У меня есть идея!              Фремине подвинулся и затянул Ка Мина на постель слишком прытко для ослабленного вампира. Неуклюже плюхнувшись рядом, Ка Мин оказался с Фремине плечом к плечу и невольно прижался к его боку. Фремине как ни в чём не бывало взял планшет и открыл эскизы, но Ка Мин не мог сосредоточится на том, что ему говорят, пока кровь шумела в ушах.              Одна его рука осталась зажата подмышкой Фремине, а ладонь лежала на чужом бедре. Одно короткое движение, и Ка Мин мог вновь взять его руку и даже удобно переплести пальцы. Он продолжал думать об этом, но никак не мог понять своё желание вновь взять руки Фремине в свои.       

2

      Кавех несколько раз стирал и прорисовывал линии, но без линейки и нормальной рабочей поверхности чертежи всё равно были слишком далеки от идеала.              — Давай ещё раз. Посмотри вот сюда, — Кавех повернул к Сайно чертежи и постучал по ним ручкой. — Это очень примерно и по памяти, но трак точно был не такой? Даже примерно? У него должно быть характерное овальное крыло…              — Не было овального крыла. Но серийный номер ну точно был твой.              Кавех смерил его недовольным взглядом — у Сайно глаза слипались после двух суток в экспедиции. Очередной день, когда ушлёпки из Магико-Инспекционного Совета подорвали всех разведчиков Исследовательского института, потому что им нужно было реализовать остаток бюджета перед закрытием квартала.              — То, что он начинался с «Q» не делает его ну точно моим, — Кавех не смог удержать сарказма в голосе.              — «Q-три-шесть-восемь-девять», — поправил Сайно, вздёрнув нос с важным видом. — Ты ввёл эту кодировку, когда разработал эту модель — я запомнил.              — Но я никогда её не реализовывал!              Рядом на пол сел Аль-Хайтам, едва не касаясь колена Кавеха своим.              — Если следовать логике, — Хайтам поставил перед Кавехом кружку с чаем. — Кто-то реализовал её за тебя.              — Ты и расскажи, это же ты сидишь в тылу врага.              Кавех не хотел, чтобы его слова звучали резко, но внутреннее раздражение пересиливало его, когда речь заходила об Исследовательском институте и Хайтаме. Спустя столько лет после предательства Хайтама, раны уже затянулись, назойливый липкий осадок остался, а нападки стали привычкой, помогающей справляться со злостью.              — Заметь, Сайно тоже в тылу врага, — подчеркнул Хайтам, на что Кавех отмахнулся.              — Сайно там не по своей воле.              Хайтам повернулся к Сайно и с преувеличенным спокойствием спросил:              — Тебя держат там в заложниках?              — У него есть веские причины, — проворчал вместо него Кавех, зыркая на Хайтама с осуждением.              — У меня тоже.               Снисходительно фыркнув, Кавех отвернулся, так ничего и не ответив. На языке зудело желание по сотому кругу выспрашивать эти причины, лишь бы хоть раз услышать ту самую, правдивую, чтобы поставить точку в отношении к Хайтаму. Из-за трусости Хайтама признать очевидное, Кавех злился ещё больше. Держишься за тёплое местечко в Институте — имей смелость признать это и отстоять.              Но и собственная трусость мозолила глаза не меньше. Глядя на Хайтама по вечерам, когда дверь в его кабинет была приоткрыта, Кавеха давило щемящее чувство в груди, потому он вспоминал не предательство Хайтама, а его преданность. Преданность делу и собственным идеям, преданность науке и своему виденью мира. Хайтам был лицом независимости, своенравия и свободного ума, и этому Кавех научился у него.              Когда Кавех чувствовал, что давление со стороны становилось слишком сильным, Аль-Хайтам был тем, кто вдыхал жизнь в его растоптанное эго. С ним интересные изобретения становились гениальными, занятные идеи — стоящими, а желание продолжать исследования — необъятным.              Даже в нынешних подпольных исследованиях, Кавех не мог избавиться от Хайтама в своей голове.              «Ты гениальный учёный с самым блестящим умом нашего поколения», — слышал он его восторженный шёпот, и вновь чувствовал, что мог свернуть горы и подогнуть по себя всё научное сообщество.              Аль-Хайтам предал Кавеха, когда в борьбе за проект, который у них отобрали, встал на сторону МИС. Он предал их общее дело, когда позволил всё забрать и отказался от авторства. В глазах Кавеха, Хайтам больше не был учёным, а был не более чем очередной послушной подстилкой Совета, которых Кавех презирал.              И всё же, если бы Хайтам хоть раз попросил за это прощения, Кавех с замиранием сердца понимал, что он бы простил. Иногда ему даже казалось, что он уже, но признать это — значило отказаться и от своей гордости тоже. Не столько, как учёного, сколько как человека с принципами.              Тигнари вошёл в зал с подносом и бросил на каждого суровый взгляд исподлобья:              — Хотите выяснять отношения — уйдите на балкон. Разбудите Коллеи, и я выброшу вас за порог.              Сайно слегка наклонился вперёд, закрывая рот рукой, и прошептал:              — У неё завтра экзамен.              — И он очень для неё важен, — заключил Тигнари с важным видом.              — Как и это обсуждение! — взгляд Тигнари был подобен вспышке молнии, и Кавех втянул голову в плечи, заговорив тише: — Если они реально используют мои чертежи, я пикет перед зданием МИС устрою.              Хайтам обречённо вздохнул, будто родитель, смирившийся с непослушанием непутёвого ребёнка:              — Давайте сразу решим, кто заплатит залог за его арест. Чур не я.              — Конечно «не ты», — передразнил его Кавех, имитируя голос. — Как будто ты бы потратил деньги на «оплот моей глупости».              — Вообще-то… — Сайно не успел закончить, как Хайтам его перебил.              — Ты взрослый человек и должен понимать, что у действий есть последствия. Дискредитация МИС — это уголовное преступление.              Кавех ощетинился, слыша в словах Хайтама почти по книжке вызубренные нравоучения Совета. Всех в институте с первых курсов словно зомбировали этим сектантскими слоганами, чтобы убить в каждом исследователе уникальность мышления.              — Если свобода слова и правда — это дискредитация, то пора пересмотреть государственные законы.              Мех на хвосте Тигнари встал дыбом:              — Шиш! Больше конструктива, — он повернулся к Хайтаму. — Зачем ты нас собрал?              Кавех озадаченно посмотрел на него, выгнув бровь:              — Ты? Я думал, это они нас позвали.              Словно намеренно проигнорировав его, Хайтам положил на колени свой кожаный дипломат. Замки глухо щёлкнули в тишине комнаты, усиливая интригу, от чего лисьи уши Тигнари вытянулись от любопытства.              Хайтам вытащил из дипломата солидную стопку бумаг и планшет. Он обвёл каждого из присутствующих внимательным взглядом, и по напряжённой линии его челюсти Кавеху показалось, что тот сомневался — явление настолько же редкое, как Дори в приливах щедрости. Выждав несколько секунд, Хайтам положил бумаги на стол и заговорил:              — Довольно продолжительное время я проводил расследование относительно некоторых профессоров и исследователей внутри института и советников МИС. По моим подозрениям, кто-то ворует материалы, добытые из магических карманов, и проводит незаконные эксперименты за счёт ресурсов МИС.              — Какого рода эксперименты? — прищурился Тигнари.              Тон его голоса был напряжённым и крайне заинтересованным, словно один поверхностный взгляд на бумаги всколыхнул в нём какие-то особые мысли.              — Эксперименты на людях, — ответил Хайтам. — Без их согласия.              Хвост Тигнари едва заметно задрожал, словно по его спине пробежали мурашки, и их остаток заставил хвост дрогнуть.              — Обоснуй.              Хайтам выложил несколько листов из общей папки. На одном было фото мужчины средних лет. На втором график с пиками и цифрами, в котором Кавех узнал результаты ДНК тестирования. На третьем было несколько фото с уличных камер наблюдения, которые выходили на парковку перед каким-то локальным супермаркетом.              — Этот человек пропал без вести, — Хайтам указал пальцем сначала на фото мужчины, а затем на кадры с камер. — Он бездомный. Последний раз его видели перед магазином по вот этому адресу, когда он выпрашивал милостыню. Он просидел там до ночи, вышел из объектива камеры и не появился на следующем. Но появилась машина, которая принадлежит МИС.              Кавех посмотрел на фото весьма опрятного мужчины, которое, казалось, было взято с удостоверения личности, и спросил:              — Как ты узнал, что он бездомный?              — У него были приводы в полиции. Я прочитал отчеты и сделал выводы.              Услышанное заставило Кавеха повернуться к Хайтаму всем телом. Кавех вытаращился на него, несколько секунд просто хватая ртом воздух от возмущения, пока у него не хватило сил заговорить:              — Ты хакнул полицейскую систему? Ты?              — Никто не заметил, если это то, что тебя волнует.              — Ты только что мне рассказывал про действия и последствия за желание устроить пикет в защиту моих прав, а сам хакнул полицейскую базу данных? Нигде не жмёт?              — Ну-у, он и правительство может хакнуть, — пожал плечами Сайно, откинувшись на диван. — Всё-таки доктор магическо-лингвистического программирования.              — Он может, но он… он же никогда ничего не хочет! — шепотом возмутился Кавех, указывая на Хайтама обеими руками. — Я просил его взломать мне архив МИС, чтобы я забрал свои исследования, но он отказался, потому что это незаконно!              Когда проект покойной исследовательницы Руккхадеваты закрыли, сославшись на отсутствие финансирования и слишком высокую степень опасности, все труды работавших в проекте учёных были конфискованы. Кавех с трудом признался себе, но каким бы одарённым и способным он не считал себя в те годы, он был по-юношески наивен и чрезмерно высокомерен. Он думал, что никто не может отобрать у него его креативность и остроту ума, а сам так глупо подписал бумаги, продающие его гениальные идеи за бесценок в пользование престарелым псам из МИС.              МИС подмяли под себя все институты и независимые лаборатории, они заняли главное здание Исследовательского института, как трон, и распоряжались чужими идеями, как своими собственными. МИС пытались казаться закрытым клубом для избранных, перед ними трепетали аспиранты и к ним стремились желторотые студенты. Но в глазах Кавеха это была горстка посредственных людей, которые из кожи вон лезли, лишь бы казаться особенными за счёт чужих трудов. Они вызывали не более, чем отвращение и приступ раздражения. Кавех смотрел на них с гордо вздёрнутым подбородком, даже если по иерархии он валялся у них в ногах, лишённый всех научных степеней.              Кавех знал, что Хайтам запросто мог мановением руки вернуть их часть исследования по стабилизации магических карманов, и чертежи кибертраков для добычи сырья не потеряли бы и пикселя в качестве. Но Хайтам встал в свою непреклонную позу, сложив руки на груди, и стоял на своём, как непробиваемая скала — это воровство не лучше того, что сделали МИС.              — Как вернуть мои исследования, так «я не хочу сидеть с тобой в тюрьме», — забубнил себе под нос Кавех. — А как для себя, так это пожалуйста, законы ему не писаны…              Аль-Хайтам продолжил, выразительно делая вид, что ничего не слышал:              — Позвольте договорить. Один мой студент в рамках курса по медицинской экспертизе делал смывы в лаборатории триста три, за смыв зацепился крохотный волос. ДНК, не принадлежащая ни одному из сотрудников. Я забрал этот смыв и выяснил сам, что он принадлежит этому бездомному. Но его ДНК… в этом есть нечто странное. Она подвержена эфирному заражению.              — Ты заткнул студента? — с подозрением прищурился Сайно, и его руки напряглись, словно он готовился идти на разговор с пареньком прям сейчас.              — Я сказал ему, что это наш новый уборщик, которого ещё не занесли в базу.              Тигнари бросил на Сайно многозначительный взгляд. Казалось, между ними произошёл молниеносный диалог, который было сложно читать в незначительно изменяющейся мимике их лиц, но им хватило лишь несколько секунд посмотреть друг другу в глаза, после чего Тигнари спросил:              — Какое это дело имеет отношение к нам?              — Когда я начал изучать обстоятельства глубже… следы привели меня к проекту «Ирида».              Все затихли. Проект «Ирида» был детищем Руккхадеваты, великой исследовательницы, которой Кавех восхищался, когда ещё готовился сдавать экзамены в школе. Он почти взлетел до небес, когда она обратила на него свой проницательный взор и заинтересовалась проектом, над которым Кавех и Хайтам пыхтели, в надежде впечатлить комиссию своей курсовой и получить грант на реализацию. Доктор Руккхадевата была идолом, которому Кавех почти поклонялся, и её гибель в катастрофе десятилетней давности была ударом не только для него, но и для всего научного сообщества.              Каждый в этой комнате знал её как доктора Эр — прозвище, которое она сама придумала, устав от того, как коверкают её имя. Все они так или иначе внесли определённый вклад в её исследование. Аль-Хайтам был первым лингвистом, кто предложил новую структуру кода для стабилизации рифтов на основе языка фей. Кавех придал этому коду материальный вид и спроектировал кибертраки, способные вывозить из глубоких рифтов сырьё и перевозить в себе людей без устойчивости к токсинам рифта. Сайно задал критерии построения маршрутов в рифте и стал основоположником нынешних стандартов к рифт-разведчикам. А исследования Тигнари в области генетики магических существ и их зависимости от магического сырья легли в основу всех экспериментов доктора Эр.              Когда она погибла, все они лишились своих громких имён, так и не успев получить лавры за труд своей жизни. МИС быстро прикрыли проект, имя Руккхадеваты стёрли со страниц Исследовательского института, а всех, кто был причастен, заткнули. Так Тигнари усилием воли получил степень магистра и больше не возвращался в ряды научных сотрудников, Сайно перешёл в команду разведчиков, чтобы не терять возможность рыскать по рифтам в поисках ресурсов, Хайтам засел на своей кафедре тише воды ниже травы, а Кавеха выгнали и лишили всех степеней, за то, что единственный не согласился прогнуться под систему.              Воздух в комнате потяжелел от просочившихся из прошлого воспоминаний, в которых было слишком много угасшего восторга и несоизмеримого разочарования.              — Мы все были его частью, — прервал тишину Хайтам, и его шёпот показался Кавеху громче крика. — Я хочу сверить наши воспоминания.              Тигнари несколько секунд неотрывно смотрел на Хайтама, одолеваемый беспокойством — его выдавал метающийся на коленях Сайно кончик хвоста. Вдруг на его лице промелькнула тень озарения, словно он для себя разгадал какую-то занятную головоломку.              — У тебя есть определённые подозрения, — заключил Тигнари. — Какие?              — Я думаю… — голос Хайтама надломился, и Кавех встрепенулся, услышав в нём явное неравнодушие. — Я смею предположить, что тот, кто проводит эти эксперименты, на самом деле виновен в катастрофе десятилетней давности.              На комнату обрушилось гробовое молчание, какое никогда не стояло на массовых похоронах и днях памяти этой трагедии. Они были наполнены рыданиями безутешных родственников, которым даже не отдали обглоданные Кошмарами останки их родных и близких — половина памятников на кладбище со злополучной датой были с пустыми могилами.              Все, кто был в эпицентре, никогда не станут прежними. Каждый из них никогда не станет прежним. Этот день на всём мире оставил свой глубокий след.              Кавех помнил это так, словно всё случилось вчера, и самые красочные кошмары были именно воспоминаниями о том дне. Он был недалеко от исследовательского института, когда Селестию сотряс первый взрыв — далёкий и едва ощутимый в дрожании земли, будто то был грохот упавшей плиты на стройке. А после через несколько секунд его почти сбила с ног ударная волна.              Когда Кавех пришёл в себя и посмотрел на запад, где предполагался взрыв, часть высоток уже разваливалась, а город наполнили крики. Взрывы гремели один за другим — магические карманы открывались и тут же взрывались, выпуская на улицы Селестии не только Кошмары, но и чудовищной наружности Хаосы.              Летающие Кошмары утаскивали людей, как гаргульи: цепляя убегающих и склёвывая их на лету, а тех, кого не растащили по воздуху, обгладывали ползающие по земле. Люди и Существа, поражённые токсинами, были лёгкой добычей — они даже толком не могли убежать.              Эльфы были ароматным кусочком для Кошмаров. Кавех был эльфом лишь наполовину, поэтому он вызывал у чудовищ меньший интерес, чем его сородичи, которых остервенело преследовали по улицам, словно те были куском мяса перед стаей изголодавшихся псов.              В какофонии криков и оглушительных взрывов, Кавех забежал в ближайший подвал и забаррикадировался, заткнув все видимые щели, чтобы его запах не просочился наружу. Он сидел в углу, накрывшись зачуханной влажной тряпкой, чтобы перебить свой запах. Пыльный затхлый воздух въелся в воспоминания настолько, что он ощущал его в своих лёгких даже сейчас.              Он просидел в подвале всю ночь, борясь с желанием закрыть уши руками и зажмуриться, но его пересиливал страх. Он боялся, что откроет глаза, а его будет доедать просочившийся по трубам Кошмар. Поэтому он оставался настороже до тех пор, пока не уснул в иллюзии, что всё ещё бодрствует.              Кавех громко сглотнул привкус фантомной подвальной сырости, и все вышли из коллективного транса. Тигнари пришёл в себя первым:              — То, что ты говоришь — очень серьёзное обвинение, — он посмотрел на бумагу с анализом. — Имя этого студента… сейчас он доктор наук, я читал его статью недавно. Как долго ты над этим работаешь?              — Со времён реконструкции института. Получается… около десяти лет.              Слова Хайтама оставили после себя звон в голове, и Кавех больше не слышал голоса своих друзей. Его поразило резкое, как вспышка молнии, чувство озарения. В его голове по кусочкам собрался пазл с полной картиной.              Со студенчества Кавех любил спорить с Хайтамом. Не было разминки для ума лучше, чем вступить в дискуссию с таким же одержимым наукой человеком. Иногда их взгляды не совпадали, и научный спор превращался в жаркую перепалку, как у базарных торгашей, где никто не собирался уступать. Они отбивали аргументы друг друга, как мяч в теннисе, пока оба не выдохнутся, и это чувство изнеможения было приятным, как после продуктивной тренировки.              Но когда они говорили о работе, о том, чтобы покинуть Исследовательский институт после закрытия проекта, их спор не был похож на борьбу. Это был Кавех, бросающий мячи в стену, и никогда не получавший подачу назад.              Кавех выспрашивал бесчисленное количество раз, иногда почти умоляя Хайтама объясниться, почему тому было столь важно остаться в институте и так безразлично то, что их многолетний труд растоптали. Кавеха распирало от злости, потому что ему одному было не всё равно на эту несправедливость. Более того, он не мог без скрежета зубов смотреть на Хайтама. Он был в нём разочарован: в его безразличии, в его трусости. Кавех думал, что они в этой борьбе будут вместе, как были в самом начале, но Хайтам прогнулся под МИС, подобно другим бесхребетным учёным. В глазах Кавеха он стал таким же ненавистным предателем, как весь МИС и его советники.              Кавех потратил годы на ненависть к себе, потому что как бы он ни старался вычеркнуть Хайтама из своей жизни, он непременно сталкивался с отголосками его присутствия. Он жил у Кавеха в голове, как константа, и проявлялся в мелочах, когда Кавех протягивал руку, и никто не подавал ему инструменты. Тогда он каждый раз, как в первый, осознавал пустоту в своей переполненной деталями комнате, и взрывался от злости, словно это могло выжечь ненавистного Хайтама из воспоминаний.              Кавех думал, что Хайтам сломался под системой, но никогда не был в этом полностью убеждён. Когда Кавех съехал из общежития и спустя полгода злость поутихла, его, словно приступ мании, преследовали бесконтрольные гипотезы, что могло быть у Хайтама на уме. Нечто похожее было с Кавехом в музее, когда абстрактную картину повесили вверх ногами, а он, как ценитель искусства, долго всматривался и искал причину своей настороженности.              Кавех был непреклонен в собственных убеждениях, но стоя с протянутой в пустоту рукой посреди комнаты, он каждый раз ловил себя на мысли: а что, если у Хайтама была причина? Кавех ненавидел ошибаться, но с тоской в сердце понимал, что надеялся ошибиться. При его непреклонном желании всегда быть правым, он надеялся, что был не прав.              — Ты поэтому остался? — Кавех посмотрел ему в глаза дольше нескольких секунд впервые за долгое время. — Из-за расследования?              Хайтам посмотрел на него в ответ и выпрямился, напоминая себя из юности, когда он пытался храбриться и быть уверенным, но сутулая спина и бегающий взгляд выдавали обратное.              — Я не мог распространяться об этом, чтобы никого не подвергнуть опасности. Но теперь, когда снова всплыли твои чертежи, я подозреваю, что мы можем прийти к очередной катастрофе. Мне нужно свериться, кто чем занимался в то время и над чем работал. Вам я могу доверять.              — Но ты всё ещё ставишь нас под прицел, — раздраженно добавил Тигнари, показывая пальцем на коридор. — В соседней комнате спит моя дочь, которая без меня не доживёт до своего выпускного, а ты предлагаешь настучать на МИС и начать под них копать? Где мои гарантии, Хайтам?              Неуверенность стёрлась с лица Хайтама, и его взгляд вновь стал нечитаемым. Он повернулся к Тигнари и ответил настолько спокойно, что казался хладнокровным:              — Ей бы не пришлось проходить через всё это, если бы катастрофы не было. Думаешь, она сможет пережить вторую?              Тигнари прижал уши к голове и оскалился, будто готовился броситься вперёд и перегрызть Хайтаму горло. Но Сайно вовремя оказался рядом, одной рукой удерживая Тигнари за плечо от броска, а вторую выставляя перед не шелохнувшимся Хайтамом, словно они и правда могли подраться.              — Нари, он прав, — Сайно не моргнув глазом выдержал испепеляющий взгляд Тигнари и сел рядом с ним . — Это рискованно. Но сейчас Коллеи не одна. Мы можем её защитить…              Чувствуя, как воздух сгущается между ними, Кавех ощутил себя лишним. Он поднялся и на ватных ногах пошёл на кухню, где поставил чайник и провалился в свои мысли.              Его надежды оправдались — он ошибся, но чувство, что его предали, никуда не делось. Оно растоптало Кавеха с двойной силой, как ударная волна от первого взрыва магического кармана. Чтобы ноги не подвели, он опёрся всем весом на столешницу, и гипнотизировал поднимающийся над носиком чайника пар.              Когда чайник замолчал, Кавех обнаружил, что привычный беспорядок мыслей вдруг затих, и на поверхности остался только один очевидный вопрос.              Кавех постоял несколько минут над вскипевшим чайником и растерянно пошёл обратно, но в коридоре почти лоб в лоб столкнулся с Аль-Хайтамом.              — Почему ты мне не сказал?              Животрепещущий вопрос вырвался прежде, чем Кавех успел подумать. Он не хотел ничего говорить, хотел сначала обдумать, набраться сил для этого разговора, но его губы и язык будто отрезало от остальных нейронных связей, и теперь они жили своей жизнью.              — Почему? — настойчивее повторил Кавех.              — Ты… Потому что ты слегка импульсивен в своих решениях.              — Что, думаешь, я бы пошёл в МИС устраивать разборки, кто устроил мини-апокалипсис взорвав больше тысячи карманов?              Хайтам прозаично промолчал, выгнув бровь, и Кавех капитуляционно вскинул руки:              — Хорошо, признаю, с горяча я мог. Но десять лет? За столько времени ты не нашёл уверенности мне сказать? Я настолько… настолько ненадёжный партнёр? Друг?              С горьким привкусом разочарования Кавех сжал губы, стараясь сдержать поток слов, которых он никогда не хотел произносить вслух. В них не было никакого смысла, ведь очередное обсуждение руин их дружбы не вернёт к исходному виду то, что было разрушено.              — Я вообще… хоть что-то значил?              «Для тебя» осталось недосказанным хлопком в воздухе, но Кавех видел, как эти упущенные два слова заставили Аль-Хайтама дрогнуть. На секунду Кавех возгордился, что смог задеть его сквозь броню непробиваемого бесстрастия, даже почувствовал себя окрылённым мимолётной победой, но Хайтам всегда находил способы спустить с небес на землю.              Аль-Хайтам вздохнул и посмотрел на Кавеха тем самым взглядом, от которого Кавех терялся и хотел спрятаться. Его взгляд бегал по лицу Кавеха, как по статье с увлекательным содержанием, он рассматривал Кавеха, как лучшие свои научные работы, когда не мог выбрать, с чего бы начать описание их совершенности. Кавеху всегда казалось, что он ничего не значил для талантливого младшего сокурсника, который и без него бы добился успеха, но, когда Аль-Хайтам подолгу смотрел на него, Кавех вдруг ощущал себя как никогда значимым, словно вся комиссия без исключения дала ему высшую оценку за исследование.              Быть значимым — значит однажды быть брошенным. Всё, что было для Кавеха значимым, так или иначе разваливалось. Если победа, то только второе место, если выбирать, то не его. Как в гонке за лучшим аттестатом в школе, как в попытках выделиться на вступительных и изобрети что-то невероятное, работать вместе с Хайтамом было очередным порывом Кавеха что-то значить. Для кого-то значить.              И вот Аль-Хайтам снова смотрел на него этим взглядом, словно между ними не было пропасти лет, когда Кавех пытался его ненавидеть. Словно они вновь сидели в лаборатории, набрасывая одну мысль на другую и продолжая друг за другом предложения, пока строили очередную гипотезу. Словно они вновь сидели допоздна над проектом, и Кавех поглядывал на его увлечённое лицо, сталкиваясь с таким же любопытным взглядом в ответ. Словно они пыхтели всю ночь над неисправным устройством и к утру стояли перед рабочей моделью, не в силах оторвать друг от друга искрящихся глаз.              Когда Аль-Хайтам так смотрел, Кавеху вновь казалось, что он что-то значил. Это должно было радовать, но больше причиняло боль.              — Нет никого, кому я мог бы доверять больше, чем тебе, — тихо сказал Аль-Хайтам. — Ты знаешь это.              — Тогда почему? — голос Кавеха слишком походил на мольбу, и он вновь ощутил закипающую внутри злость на собственную слабость, заговорив более резко: — Что я сделал не так? Я бы помог тебе!              — Ты и так почти пошёл под суд из-за своих принципов, — более раздражённо ответил Хайтам. — Если бы они узнали, что ты в курсе, кто знает, что бы они сделали? А если бы они не просто упекли тебя за бунт, а повесили бы всю катастрофу на тебя? Ты еле оправился от того, что тебя выгнали из научного сообщества и лишили степени, что бы с тобой стало, если бы тебя ещё и оклеветали?              — Уж как-нибудь я бы разобрался со своей хрупкой душевной организацией, когда ты нашел в институте бомбу замедленного действия, — саркастично прошипел Кавех, чувствуя, как злость выходила из-под его контроля, и подступил ближе, тыкнув в Хайтама пальцем. — А если бы ты допустил ошибку? Тебя могли просто зарыть в рифте, чтобы вместе с тобой это и умерло!              — Умерло бы и умерло. Но никто бы не лежал со мной в одной могиле.              — Я бы лёг с тобой в эту сраную могилу, даже если бы ты не просил!              Впервые за долгое время Аль-Хайтам почти крикнул на него:              — Именно поэтому! — Кавех вздрогнул от громкости его голоса, и тот, будто его окатили водой, заговорил спокойнее: — Поэтому я тебе не сказал. Ты… тебя бы не пришлось просить. Ты всегда такой. Лезешь, куда не надо и потом приходится платить залог посреди ночи, чтобы вытащить тебя из обезьянника. Ты и твои глупые принципы… я хотел защитить их. Но мне потребовалось слишком много времени. И я всё ещё не добился успеха.              Глядя на него, Кавех всегда чувствовал себя ниже, потому что уверенность Аль-Хайтама была настолько большой, что иной раз Кавех сомневался в собственной правоте. Но сейчас, Кавех будто вышел из темноты на свет и прозрел: Аль-Хайтам не был непоколебимой высокой стеной, даже не был высоко на пьедестале и не смотрел на Кавеха сверху вниз. Поступок Аль-Хайтама был самонадеянным, эгоистичным, и у Кавеха чесался язык извергнуть на него те высокопарные бравады, которыми тот пичкал Кавеха в самых ожесточённых спорах. Кавех всё ещё злился на него, но он, наконец, ощутил под ногами твёрдую почву. Самый близкий для Кавеха человек не был предателем, а просто был дураком. Таким же, каким чувствовал себя и сам Кавех.              — Придурок, — беззлобно бросил Кавех, косо посмотрев на него. — Это ты всегда платил залог?              — Платил.              — Почему?              — Потому что в тюрьмах отвратитель…              — Отвратительная архитектура. Мои слова.              Их близость уже казалась непозволительной и слишком интимной, но Кавех вдруг ощутил робкое касание к своей руке. Он озадаченно посмотрел на Хайтама, но не выдержал напор его зелёных глаз и нескольких секунд, поэтому уставился на то, как пальцы Хайтама увереннее обхватывали его сухую ладонь.              — Прости, — Кавех едва расслышал его за оглушительным стуком собственного сердца. — Ты не любишь быть обманутым.              — Я не люблю быть исключенным, — затараторил Кавех, нервно подёргивая пальцами, крепко сжатыми в чужой руке. — Но, если никто не знал… я подумаю над тем, чтобы простить тебя. Только в этот раз.              Кавех рискнул посмотреть на него и не смог отвести взгляд. Исчезли тёмный коридор, чужая квартира и сварливое ворчание Тигнари из зала. В сдержанном выражении лица Хайтама он видел отражение собственного смятения, растерянности, и интереса, с которым взгляд Аль-Хайтама метался по лицу Кавеха.              Все чувства были сосредоточены на руке, которая горела от ощущения эфемерного поглаживания. Тело было сковано, Кавех неподвижно смотрел на него и понял, что весь его мир сжался в нарастающем, как прилив, ожидании. Расстояние между ними было достаточно маленькое, чтобы чувствовать легкое касание чужого дыхания, но ощущалось таким далёким, что хотелось шагнуть ещё ближе.              Кавех облизнул пересохшие губы, и взгляд Аль-Хайтама сместился на несколько секунд. Словно под наваждением, Кавех снова провёл по губам кончиком языка, но медленнее, намеренно привлекая внимание. Аль-Хайтам ожидаемо повёлся, как на любую другую провокацию, которыми Кавех его заманивал в дискуссии.              Сердце затрепетало, когда Аль-Хайтам вдруг дёрнулся вперёд на несколько миллиметров, с сомнением бегая взглядом между губами и глазами Кавеха. Набрав полную грудь воздуха, Кавех готов был взорваться от нетерпения. Подбородок Аль-Хайтама дрогнул, будто он вновь собирался потянуться вперёд, как вдруг шум воды по трубам заставил их обоих отпрыгнуть друг от друга, будто их поймали за чем-то непристойным.              Звук смыва стих, и из двери в уборную рядом с ними выглянул сгорбившийся Сайно, виновато отводя взгляд.              — Сердечно извиняюсь…              И ускользнул в комнату.              Прочистив горло, Аль-Хайтам ушёл на кухню, слишком сильно топая для своего лёгкого шага. Кавех рванул в зал и уткнулся в кружку с холодным чаем, но его рука не переставала гореть, а сердце неистово стучать.