рифт рейсеры

1

      Кавех соврал Дори, что попал в пробку. Если бы он сказал ей правду, что утром потратил слишком много времени, перебирая одежду для встречи с заказчиком, и из-за этого всё его расписание поехало, она бы не упустила возможности его оштрафовать.              С самого утра Кавеха преследовала тревога. Как только он открыл глаза, она уже назойливо вибрировала в груди, ставя под сомнения все решения Кавеха. Перебирая блузы и рубахи, он неустанно находил в них изъяны: слишком большая, слишком широкая, недостаточно белая, чересчур зелёная, мешковатая, в облипку, просвечивает, не смотрится со штанами. Все серьги казались огромными и неуместными, ожерелья походили на лошадиный хомут, а кольца выглядели безвкусно.              Это продолжалось до тех пор, пока Кавех не спросил себя:              «Для кого?»              И в его голове отчётливо зазвучал надменный голос отца: «Дешевка».              Тогда Кавех разозлился. Он надел свои самые крупные серьги: золотые треугольники с округлым основанием, витиеватым орнаментом и камнями. Собрал расклешённые рукава белой рубахи на запястьях массивными браслетами, а глубокий вырез прикрыл многоярусным солнцеподобным ожерельем. Если бы отец увидел его, его бы перекосило от отвращения, и это заставило Кавеха улыбнуться.              Чтобы довести отца в своей голове до белого каления, он вместо ботинок надел свои любимые остроносые тапочки и отправился на встречу с заказчиком.              Уже через час уши заболели под тяжестью металла, ноги натёрло с внутренней стороны. Каждый шаг Кавеха сопровождался приятным звоном, но он не мог не смотреть на реакцию прохожих. Ему казалось, что каждый, кто проходил мимо, насмехался над его нелепым видом.              В итоге он взял такси, опоздал на встречу с заказчиком и следом опоздал на арену.              Кавех спустился в инженерную комнату босиком, держа свои тапочки в руках. Как бы он не любил эту красивую обувь, в ней было мало удобства, пока её не разносишь. А носить эту роскошь у него не было так много поводов — заказчиков мало, а сам он ходил только на арену, где подобное только мешает работать.              В середине комнаты стоял генератор, окружённый энергетическими кабелями, которые соединяли его с панелями и регуляторами у стены. Хайтам уже сгорбился над генератором с портативным устройством измерения проходимости сигнала. Он открыл крышку генератора и стоял над металлическим ядром, где в невесомости лавировал хаотичный кристалл. Хайтам, удивительно, был без перчаток, словно вдруг перестал бояться ошпарить свои фейские ручонки эфирным излучением.              Хайтам следил за показателями на измерителе и сказал, не поднимая головы:              — Здесь много помех в голубом секторе. Переодевайся быстрее.              Кавех постоял неподвижно несколько секунд в надежде, что Хайтам всё же посмотрит на него и, быть может, скажет что-то приятное о его внешнем виде. Но тот даже не взглянул в его сторону, записывая показатели с измерителя в телефон.              Кавех тихо вздохнул и открыл шкафчик у двери, где хранил свою рабочую одежду.              — Ну, подожди, мне нужно снять все свои цыганские цацки, — проворчал он, заводя руки за спину в поиске застёжки на шее. — Ездил сегодня на встречу с заказчиком — мне кажется, он откажется. Быть может, если бы я всё-таки прислушался к родителям, и не наряжался, как витрина ювелирного бутика, сделка показалась бы ему более привлекательной, но, увы. Именно сегодня я решил восстать против родителей и показать миру все свои изъяны…              Кавех резко замолчал и вздрогнул от неожиданности, когда увидел Хайтама в отражении зеркала на внутренней стороне шкафчика. Аль-Хайтам подошёл и встал у него за спиной. Он мягко оттолкнул руки Кавеха и расстегнул застёжки ожерелья по одной.              Воздух становился горячее, когда пальцы Хайтама касались шеи. Он словно издевался над Кавехом — невесомо щекотал, чтобы кожа покрылась мурашками, но недостаточно, чтобы насладиться. Но Кавех не решался возмутиться, и просто стоял, позволяя чудесам происходить. Его одолел голод по такому вниманию, по чему-то личному и интимному, что могло происходить между ним и Аль-Хайтамом.               Хайтам становился таким так же часто, как звёзды решали падать, и к этому никогда нельзя было подготовиться: схватить камеру или включить диктофон. Все его ласковые прикосновения и тихие слова оставались только у Кавеха в памяти. А после Хайтам становился безразличным, словно всё подобное было лишь сладкими снами.              Хайтам отложил ожерелье в шкафчик и принялся за браслеты. Он выглянул из-за плеча Кавеха, чтобы лучше видеть, и прижался грудью к спине Кавеха. Кавех задержал дыхание, чтобы успокоить разогнавшееся сердце, но жар чужого тела и близость лица Аль-Хайтама кружили ему голову. Если бы у Кавеха хватило смелости просто повернуться, он мог бы поцеловать Хайтама прямо сейчас.              Браслеты с тихим стуком легли рядом с ожерельем, и Кавех вздрогнул, когда Хайтам коснулся ушей. Он снял серьги одну за другой и провёл пальцем по длинному уху, одним прикосновением наэлектризовав всё тело Кавех — он выпрямился и судорожно вздохнул от дрожи, которая волной пролилась по его спине.              — В тебе нет изъянов, — тихо заговорил Аль-Хайтам рядом с ухом. — Это ты украшаешь их, а не они тебя.              Его слова находили сердце Кавеха с поразительной точностью, которой в жизни Кавеха отличались лишь расчёты в работе с хаотичными кристаллами. Это был тот самый звездопад, который он мечтал запечатлеть, песня, которую он хотел записать на диктофон и слушать, когда бился о безразличие Аль-Хайтама.              Хайтам небрежно положил серьги к браслетам и ожерелью, а после немного отступил назад и принялся вытаскивать из волос Кавеха невидимки. Он заплетал Кавеху рабочую косу так, словно делал это каждый день, хотя это было редкостью.              Кавех всё это время смотрел в пол, дрожа от исступления. Его сердце билось так сильно, что рубаха на груди содрогалась, а щёки горели. Он осознал, что голова закружилась вовсе не от пьянительной близости, а от того, что Кавех не дышал с той секунды, как Хайтам оказался у него за спиной.              Кавех посмотрел на них в отражении зеркала. Часто он пытался ловить взгляд Хайтама, пока тот читал книги, расшифровывал тексты и делал вообще всё, что угодно, чтобы игнорировать присутствие Кавеха в доме. Кавех видел, как Хайтам смотрел на него лишь на фотографиях, которые иногда ловили на арене. Только эти редкие, как хаотичные кристаллы, снимки грели надежду Кавеха на то, что его чувства что-то значат.              Отец Кавеха был не самым лучшим человеком, не был образцом для подражания и Кавех никогда не хотел на него равняться. Но то, как отец смотрел на мать, заставляло Кавеха мечтать о ком-то, кто посмотрит на него так же. Это был взгляд верующего на святыню своего бога, взгляд туриста, дошедшего до вершины гор, взгляд чемпиона, дорвавшегося до титула. Отец всегда был чёрствым, но, когда в комнате появлялась мама, он готов был упасть на колени к её ногам и целовать её руки. Он носил её на руках и сдувал несуществующие пылинки с её одежды, и каждый день, вместо пожелания доброго утра, он говорил матери, что она была краше самого солнца.              Кавех мечтал быть для кого-то центром галактики, как Солнце. Он хотел, чтобы его любили так сильно, что ему придётся отмахиваться, как это делала мама. Но он полюбил человека, который едва ли смотрел в его сторону, а ласковое слово с его губ слетало лишь когда звёзды сходились в ряд.              Кавех смотрел в зеркало и наконец видел тот взгляд, о котором мечтал. Он был Солнцем, глядя на которое глаза Аль-Хайтама блестели в полумраке инженерной. По его волосам Аль-Хайтам провёл рукой с той же нежностью, с какой брал древние пергаменты. Аль-Хайтам посмотрел на свою работу с лёгкой улыбкой.              Они встретились взглядами, когда Хайтам посмотрел в зеркало, и Кавех оторопел. Он решительно повернулся к Хайтаму и поймал его за руки, словно тот прямо сейчас мог сбежать.              Приборы снова затрещали — звук помех. Благоговейное наваждение спало с лица Аль-Хайтама, как вуаль, он отступил назад и пошёл к генератору.              — Тебе стоит сходить и проверить подачу сигнала у ворот. Мне не нравятся эти помехи.              Кавех несколько секунд молча стоял, открывая и закрывая рот от возмущения, прежде чем слова начали появляться у него в голове.              — Что…чего? Погоди, мы с тобой тут не закончили.              — Заезд через час. Это важно.              — То, что происходит тут, — Кавех остервенело поводил пальцем от себя к Хайтаму, — тоже важно.              Хайтам повернулся к нему и выгнул бровь:              — Важнее чем то, что мы можем взорваться?              — Да что с этой ареной сделается? Столько лет работает и столько же проработает.              — Ты…              — Ну я же не сумасшедший! — обреченно воскликнул Кавех. — У нас тут… тут был момент!              — Кавех, это сейчас не актуально…              — Не актуально? — Кавех ощутил, как внутри него что-то взорвалось от возмущения. — Ох, извините, ваше расфейшество, а что сейчас актуальнее, чем… — он абстрактно замахал руками в воздухе рядом со шкафчиком, не в силах подобрать слов. — Это.              — Помехи.              Эльфы не могли шевелить ушами, но Кавех готов поклясться, у него нервно дёрнулось левое ухо от того, как сильно его ударило током от возмущения. Он балансировал где-то между тем, чтобы бросить в Хайтама гаечный ключ, и желанием привязать Хайтама к стулу и держать над его головой кусок эфира до тех пор, пока тот не согласится поговорить.              У Кавеха так заболела голова, словно он взаправду с разбегу стукнулся о ментальную дверь, которую Хайтам перед ним закрыл. Если бы предания о том, что, разозлив эльфа ты рискуешь заледенеть до самого сердца, были правдой, то Хайтам бы только и жил в глыбе льда уже несколько лет.              Иногда Кавеху казалось, что и без его злости сердце Хайтама было холоднее, чем морозы заснеженных рифтов. И он был бы в этом убеждён, если бы не сгорал каждый раз, стоило Хайтаму лишь бросить на него один нежный взгляд.              Кавех медленно втянул воздух через нос и выдохнул, стараясь удержать равновесие на тонкой нити своего терпения. Но оно лопнуло, как натянутая до предела леска.              — Пятнадцать лет, — ошарашенно сказал Кавех, не веря в эту цифру. — Пятнадцать лет мы с тобой ходим вокруг да около. Вот этот танец, он сколько будет продолжаться? Вечность? Ты меня к себе притягиваешь, я иду за тобой, ты меня отталкиваешь, я злюсь, мы ссоримся, потом миримся, и этот порочный круг идёт с начала!               Перед глазами Кавеха застыли туманные воспоминания из университета, как он игриво щекотал руку Хайтама своими пальцами, и тот непременно ронял детали и краснел, как мальчишка. Он чувствовал себя на вершине, когда Хайтам вместо кода писал неразборчивый набор букв, стоило Кавеху сесть рядом с ним на диван. Кавех наносил побольше парфюма на шею, зная, что это были любимые ароматы нации фей, которые непременно вскружат Хайтаму голову.              Кавех верил, что талантливый парень, в которого он влюбился в университете, был его судьбой. Их идеи вспыхивали ярче, чем страсть, а их проекты становились детьми, которых они вместе растили. Кавех был близок с Хайтамом, как ни с кем другим, был честен с ним и доверял ему свои тайны, своё раненное разбитое сердце, которое собиралось воедино, пока Хайтам его грел комплиментами и робкими касаниями.              Кавех думал, что нашёл родственную душу, того, с кем хотел провести всю свою жизнь, придумывая новые чертежи и воплощая смелые идеи. Потому что рядом с Хайтамом ошибки не были концом света. Они были поводом попробовать ещё раз.              Кавех был болен желанием быть идеальным. Он хотел всё и сразу, ему до дрожи было необходимо, чтобы всё с первого раза работало и было совершенным от начала и до конца. А когда гипотеза оказывалась нерабочей и новое изобретение превращалось в груду металла, Кавех задыхался от ощущения собственной беспомощности.              Он был неидеальным. Он был разочарованием. Он был позором своей семьи и своей нации.              Но Аль-Хайтам говорил: «Идеал — убийца науки. Совершенство в неидеальности, она толкает нас к развитию. Мне нравится неидеальность».              Кавех чувствовал себя живым, когда Хайтам был на его стороне. Кавех мог свернуть горы, мог провести один сотню экспериментов для проверки одной гипотезы и не потерять запала. Кавех даже начал любить себя, потому что Хайтам показал ему, что это возможно.              Как они дошли до того, что в его присутствии Кавех задыхался?              — Так мы займёмся помехами?              Сухой голос Аль-Хайтама разбил пелену воспоминаний, как камень, прилетевший в окно. Кавех озлобленно фыркнул, и продолжил:              — Я думал, может, ну, стесняется мальчик, нужно просто дать немного времени и, на тебе. Пятнадцать лет, а мы всё в догонялки играем. Я похож, по-твоему, на того, кто хочет выйти замуж на пенсии?              Словно он говорил сам с собой, Хайтам отвернулся и вновь подключил прибор к генератору. Неоднозначный писк дал понять, что помехи участились.              Кавех хотел на него накричать, но так и не смог выдавить из себя громких обидных слов. В широких ссутуленных плечах взрослого мужчины перед ним всё ещё оживал щуплый первокурсник, который вздрагивал, когда преподаватели повышали на него голос. Аль-Хайтам не мог думать, когда на него кричали, и это не изменилось, сколько бы лет не прошло. Кавех хотел задеть его, но всё его естество противилось этому.              — Я хочу большего, — он заговорил мягче. — С тобой. Если ты этого не хочешь — хорошо. Но скажи об этом, чтобы я перестал надеяться.              Ответа не последовало. Мониторы пищали, системы гудели, и с каждой секундой ожидание ответа становилось всё более болезненным. Кавех продолжал пронзительно смотреть на него в ожидании, но тот молчал.              — Ну?              Это прозвучало более жалко, чем Кавех думал — словно в одном слове заключалась вся его мольба. Хайтам наконец посмотрел на него нечитаемым взглядом и постучал по железу генератора измерителем.              — Сходи проверить поме…              — Да к чёрту помехи.              — Тебе нужно проверить ворота.              — Я не пойду проверять никакие ворота, пока ты не ответишь.              Хайтам стоически вздохнул, словно общался с каким-то крайне настырным заказчиком. Он посмотрел на Кавеха снисходительно, как на несмышлёного ребёнка, который нёс глупости ради того, чтобы ему купили леденец в магазине.              — У меня уже есть одна проблема. Мне сейчас не нужна ещё одна.              Слова «проблема» и «не нужен» эхом зазвучали в голове. Они, как две резвые пули, пронзили Кавех — одна в голову, а другая в сердце. Мысль о том, что он проблема, убивала в нём всё, чем он гордился — статус, проекты, востребованность его знаний на рынке. Одно слово пожирало достижения Кавеха так же, как коррозия превращала гениальные изобретения в кучу бесполезного хлама.              Когда Кавех был проблемой, он больше не был собой. Он снова становился маленьким, заурядным пятном. Он был никем, его не существовало, как личности. Он был не нужен отцу, магическому сообществу, исследовательскому институту и даже этой арене, которая, казалось бы, единственная нуждалась в нём, чтобы сохранять работоспособность.              У Кавеха опустились руки. Он сам дал Хайтаму пистолет с заряженной обоймой. Он рассказал Хайтаму о словах, которые его ранят, о воспоминаниях, которые ноют под рёбрами. И Аль-Хайтам не просто направил на него это оружие, он осознанно выстрелил, пытаясь отбросить Кавеха подальше.              — Ах, точно. Проблема.              Кавех быстро переоделся, путаясь в штанинах своего комбинезона, схватил пояс с инструментами и пошёл к двери.              — Постой.              Кавех резко остановился, словно на его шее висела цепь, дёрнувшая его назад. Он обернулся с такой надеждой, словно вот-вот Исследовательский институт восстановит его потерянные степени.              — Возьми ещё фильтры.              Кавех почувствовал себя более жалко, чем замызганный коврик, на котором он стоял у двери. Его не просто раздавили — Аль-Хайтам растоптал его и решил для верности сверху попрыгать, чтобы от Кавеха наверняка ничего не осталось.              — Зачем они мне? — с горечью усмехнулся Кавех.              — Техника безопасности.              Кавех пожал плечами и отвернулся, отвечая в пустоту:              — Да кому я нужен.              Приборная панель неразборчиво забурчала. На секунду Кавеху показалось, что помехи вторили его голосу.              Он взял маленький кейс с двумя запасными фильтрами и ушёл, даже не хлопнув дверью.

2

      У Скарамуччи была примета: если ему не снились сны — день обещал быть хорошим. Сегодня ему определённо что-то снилось, но он не мог вспомнить, что это было. Он не знал, как это трактовать.              Скарамучча проснулся раньше обычного от чувства подступающей опасности — словно зверь, к которому подкрадывались со спины. Но он был один в своём гараже, прикованный к коляске и зарядной базе, к которой она была подключена. А дверь была закрыта — только на его гараже она вообще была.              Судя по часам на стене, ему нужно было провести здесь ещё тридцать минут, прежде чем он мог начать подготовку к заезду. В этот раз нельзя, чтобы органы вышли из строя в середине заезда.              «Ещё раз, и они выйдут из строя и сгниют в тебе заживо, а меня не будет рядом, чтобы срочно всё исправить».              Скарамучча раздраженно цыкнул, представляя перед собой лицо своего «спасителя». Он и сам знал, что детали нужно беречь, но его не так сильно волновала собственная смерть, как стоимость замены — на это уйдёт непомерное количество ресурсов и денег. Никто не работал бесплатно, даже спасатели.              Ему нельзя так глупо тратить ресурсы, когда он был настолько близок к цели. Чувство было схоже с тем, как земля под ногами исчезала, крики стадиона стихали, оставались только полосы трека, стук собственного сердца и финишная прямая. Раньше, когда Скарамучча закрывал глаза, он мог представить, что всё ещё мог бежать, но сейчас он уже не помнил, как лёгкие охватывал жар на эстафете, а мышцы на ногах сводило от перенапряжения.              Он забыл, каково это — иметь тело. Ему не было холодно или жарко, у него ничего не болело, а когда что-то разряжалось, у него кружилась голова, потому что система начинала работать неправильно. Он пытался сохранить как можно больше собственного тела, даже когда кожа отторгала металл, воспалялась и отмирала прямо на нём. Словно он всё ещё пытался быть прошлой версией себя, которая была давно похоронена на кладбище.              На надгробии Скарамуччи дата смерти была датой катастрофы. Должно быть, родители решили, что он умер для них в день, когда увидели его на больничной койке. Даже если то, во что он превратился после, было их виной.              Он был на своей могиле лишь однажды, когда новое тело только стабилизировалось и больше не конфликтовало с протезами. Ему хотелось увидеть своими глазами правду, в которую он не хотел верить — он умер.              Наконец, он вспомнил, что ему снилось — его могила. Скверный сон в день четверть финала.              Скарамучча выехал с зарядной станции и подъехал к другой — вытянутой вдоль стены. На ней, как в гардеробной, висели его протезы. Он остановился перед конечностями, заточенными на скорость. Они были из бело-чёрного архиметалла, который плавился из рифтовой руды. Никакая человеческая мощь или сила существ не могла его сломать — на нём были только лёгкие царапины, которые легко было заполировать затирками, изготовленными из рифт-ресурсов.              Скарамучча усилием воли заставил своё механическое тело дёргаться, пока его не наклонило в нужную сторону — плечевым суставом он нажал на кнопку у стены, и первой на его уровень спустилась механическая рука.              Неповоротливое твёрдое тело выводило его из себя каждый раз, когда он пытался заставить его двигаться, но оно никогда не будет таким гибким, как живое тело из мышц и костей. Он злился на бездушный металл позвоночной палки, на вязкую жижу, в которой плавали его искусственные органы, на нелепые лоскуты бесчувственной кожи, которые лишь частично закрывали это уродство. Его левое лёгкое, объятое стальными рёбрами, всегда было на виду под прозрачным каркасом, как и весь правый бок — кожа осталась лишь на правой стороне груди и на животе.              Злость была топливом, питавшим жизнь Скарамуччи. Он ненавидел это тело, ненавидел себя и своё жалкое существование, но больше он ненавидел того, кто превратил его в червя.              Скарамучча жил мыслью о том, как войдёт в его лабораторию и уничтожит всё, что создал этот безумец. Он отформатирует все жесткие диски, сожжет все исследования и загонит его в угол. Скарамучча мечтал о дне, когда привяжет его к столу и будет срезать лоскуты его кожи, а когда её не останется, будет нарезать его руки и ноги, как колбасу.              Он не хотел его убивать. Он хотел заставить его почувствовать ту жалкую жизнь, с которой Скарамучча боролся десять лет. Пока этот безумец свободно ходил по земле, Скарамучча не мог просто так умереть.              Его жизнь превратилась в ад на земле, и дьявол носил лицо того человека. Он был в белом халате, в медицинской маске и со скальпелем в руке — таким Скарамучча его запомнил, и таким он его уничтожит.              Скарамучча резким движением вставил сустав в протез, и рука пришла в движение. Теперь он мог спустить остальные конечности и по одной присоединить к телу. Он поднялся на ноги и испытал облегчение — теперь он мог смотреть людям в глаза на равных.              В гаражах стало шумно — все начали готовиться к заезду. Скарамучча уже проверял защитные панели для спины и груди, которые закрывали его корпус от шеи до ног, когда одиночество показалось ему странным. Он даже оделся сам, и никакое навязчивое человеческое отродье не стремилось облобызать его конечности.              Скарамучча фыркнул, отгоняя эти мысли — с чего бы ему вообще думать о том, где носит этого чокнутого? Сетос прилип к нему, как банный лист, и оббивал пороги гаража так часто, что Скарамучча даже поставил замок. Ему никогда не нужны были такие меры — никто добровольно не подходил к его гаражу на пушечный выстрел, словно он был прокаженным. А если им и надо было сюда прийти, то шли они с такими лицами, будто их отправили копаться в мусоре.              Сетос же околачивался вокруг и нервировал. Его заинтересованность пугала и раздражала, но сколько бы Скарамучча не огрызался на него, пытаясь отогнать — он всё равно возвращался, будто его память стиралась, и он забывал о том, как Скарамучча обматерил его буквально пару минут назад.              Особенно приставучим Сетос стал с того вечера. Скарамучча скривился от отвращения — ему претили воспоминания о том, как Сетос залез к нему в гараж без спроса и сунул нос не в своё дело. Скарамучча вообще не знал, как относиться к его признаниям. Ему никогда не признавались в чувствах. Всё это казалось ему одним большим издевательством, даже несмотря на огромные щенячьи глаза Сетоса.              Скарамучча закреплял защитную пластину на спине, когда в дверь постучали — он едва не выронил её на пол, но крепления уже встали в пазы на плечах. Только один человек мог так бесцеремонно долбиться сюда.              — Тук-тук, чудо моё, я вхожу, надеюсь ты не одет…              Сетос вошёл, не дожидаясь ответа, и его руки обречённо обвисли вдоль тела.              — …о, нет, ты надел всё без меня! А я хотел сам подавать тебе твои восхитительные руки и ноги.               — Без сопливых разберусь, — процедил Скарамучча, и плотно зафиксировал спинную пластину на теле.              Сетос уже оказался перед ним и первый взял грудную пластину с зарядного шкафа. В протезах Скарамучча был выше — он намеренно сделал свои ноги на несколько сантиметров длиннее. Он смотрел на Сетоса сверху, и всё равно чувствовал себя так, будто сидел в коляске и задирал голову. Сетос поиграл бровями и лукаво улыбнулся, закрепляя грудную панель.              — Я уже говорил, что ты секси?              Сетос оживил в нём воспоминание чувства, как мог дёргаться глаз.              — Да, — небрежно ответил Скарамучча. — Триста двадцать два раза.              Сетос просиял и положил руку Скарамучче на плечо.              — Ты считал?              Он не сводил со Скарамуччи внимательных зелёных глаз — уму непостижимо. Скарамучча не чувствовал его прикосновений, но пытался их представить. Разум обманывал его, как в тот вечер; казалось, что пальцы Сетоса ощущались на коже. Прикосновения были мукой. Они сопровождались звуками рассечённого скальпелем мяса и запахом крови, они отзывались пронзительной болью, от которой всё тело изгибалось в конвульсиях, как от удара током.              Скарамучча боролся с желанием толкнуть Сетоса — его всё ещё мутило от мысли, что его трогали, пусть это и не первый раз, когда Сетос касался его.              Не выдержав, Скарамучча метнул взгляд вниз — пальцы Сетоса так и не коснулись его кожи. Его рука лежала на механической части протеза, и он смотрел на Скарамуччу таким глупым взглядом, словно был главным актёром романтического сериала, вокруг которого запускали розовые облака и нежную музыку, пока тот смотрел на главную героиню.              Сетос сделал шаг назад, довольно осматривая Скарамуччу с ног до головы.              — Сколько не смотрю… не могу насмотреться. Ты самое невероятное, что я видел в своей жизни.              Когда он говорил подобное, Скарамучча хотел провалиться сквозь землю. Это обилие комплиментов не умещалось у него в голове, он отторгал их с так же, как металл, и, казалось, эти комплименты отравляли его, как первые протезы. Ему было больно слышать подобные слова, он хотел избавиться от них, словно они чесались у него под кожей, как что-то инородное, но они впивались в его мысли, словно паразиты, и отравляли его разум изнутри.              Скарамучча завёл руку назад и почесал затылок, как будто что-то и правда могло чесаться на остатках его тела. Он небрежно бросил:              — Видимо, мало видел.              Сетос слегка наклонился, поймав взгляд Скарамуччи.              — Ну, можешь показать мне побольше.              Скарамуччу пугали эти слова, но он всё ещё не вырвал Сетосу язык. Он пил эту отраву, умирал изнутри и с ужасом понимал, что хотел ещё. Воспоминания, как Сетос смотрел на него снизу вверх и касался руками, разбудили ото сна фантазии прошлых лет. Как ощущаются прикосновения других людей, когда в них не было боли? Как от одного касания люди могли ощутить себя желанными?              Словно читая его мысли, Сетос подошёл к нему, и Скрамучча рефлекторно отступил назад. Сетос сказал с наигранной обидой в голосе:              — Я же ещё ничего не сделал…              — Откуда я знаю, куда ты потянешь свои грязные ручонки?              — А если они чистые? Я хотел продолжить наш… ну, эксперимент.              Скарамучча замялся на секунду. Между желанием прописать Сетосу между глаз и возмущением было что-то, заставившее его задуматься. Крошечное сомнение, импульс, который породил в голове Скарамуччи вопроса: а что если?              Губы Сетоса растянулись в широкой улыбке, а глаза заблестели. Он подмигнул и спросил:              — Зассал?              Скарамучча остервенело схватил его за ворот и притянул к себе. Он процедил Сетосу прямо в лицо:              — Я зассал?              Сетос потянулся вперёд и поцеловал его. Быстро и неожиданно коснулся губ Скарамуччи своими, и расплылся в довольной лисьей улыбке. Скарамучча замер, словно всё его систему замкнуло. Он не мог сполна ощутить это прикосновение, но ему казалось, что на губах остался след от поцелуя.              Его первого поцелуя.              — Ты… ты…              — Не флиртуй со мной так очевидно, я легко завожусь, — ухмыльнулся Сетос и снова потянулся вперёд. — Закрепим?              Скарамучча отпустил его, забывая, как дышать. Он готов поклясться, что ничего не чувствовал, но его сердце под стальными пластинами билось так быстро, что это казалось опасным для всей его системы.              Он снова чувствовал. И его это пугало.              Сетос послал ему воздушный поцелуй и отступил назад.              — Так уж и быть, ограничимся малым.              Он снова воспользовался смятением Скарамуччи и поцеловал его в щёку. Циркуляция энергии в организме ускорилась в несколько раз, и Скарамучча был рад, что не мог позорно покраснеть.              Сетос тихо сказал ему на ухо:              — Удачи сегодня.              Скарамучча пришёл в себя и резко оттолкнул его лицо подальше от себя. Он начал дышать глубже и медленнее, чтобы нормализовать работу системы.              — Тебе жить надоело? — огрызнулся Скарамучча и потёр ухо, словно от слов Сетоса и там остался след. — Только топливо моё расходуешь.              — Понял-понял, уже ухожу.              Сетос ретировался в сторону двери и добавил:              — Всё равно смотреть на тебя слишком долго невыносимо, — театрально вздохнул Сетос. — У меня уже слёзы текут…              — Ну так…              — …по бёдрам.              Скарамучча подавился от возмущения. Его скривило сильнее, чем от лимонных шипучих конфет. Он отмахнулся от Сетоса, словно от мухи, и отвернулся.              — Проваливай, меня от тебя тошнит.              — Я обязательно встречу тебя с букетом на финише…              — Пошёл нахуй.              — Родной, как только он у тебя будет…              Прежде, чем он смог договорить, Скарамучча выпинал его из гаража.       

3

      Когда Фремине обессиленный лежал в больнице всё детство, у него не было других развлечений, кроме как наблюдать за людьми. Вскоре он научился предугадывать их мысли, видеть скрытые мотивы, манипуляции, и прикидываться дурачком там, где это было выгодно. Поэтому влюблённость Ка Мина была для него столь же очевидна, как солнце на небе.              Зная о его чувствах, Фремине понятия не имел, что с ними делать. Он не мог разобраться даже со своими. Если бы только любовь была такой же понятной, как инженерия…              Пока Ка Мин лежал на диване у симулятора, Фремине поглядывал на него. Он тыкал паяльником старую микросхему и изображал рабочую деятельность, пользуясь тем, что Ка Мин всё равно ничего не заподозрит.              Ка Мину безбожно шла рейсерская форма — красный был ему к лицу. Когда Ка Мин показывал цирковую акробатику, он напоминал гибкий язык пламени. Две вещи завораживали Фремине в нём больше всего — танцы и улыбка. Что от первого, что от второго, было крайне тяжело оторвать взгляд.              Ка Мин казался настолько недосягаемым, что Фремине не верил своим догадкам о его чувствах. Ка Мин был слишком хорош: заботливый весельчак, центр всеобщего внимания, любимец публики. Как портрет самого популярного парня в школе в подростковой комедии, он вроде был просто человеком, но казалось, что от Фремине его отделяла бездонная пропасть.              Замечая, как Ка Мин тревожно суетился вокруг в попытках проявить заботу, Фремине находил этому тысячу оправданий. А если ничего не подходило, находил тысяча первое, которое точно убеждало его — Ка Мин не мог быть в него влюблён. Это не могло быть правдой.              Зачем такому яркому человеку смотреть в темноту зашторенной комнаты, где Фремине прятался от солнечного света и людей? Зачем ему любить Фремине, который никогда не сможет разделить с ним радость путешествий и поездку на обожаемый Ка Мином пляж? Зачем связывать свою жизнь с тем, кто не может покинуть дом и будет только ждать тебя в пролёжанной постели? Зачем ему вообще нужен Фремине, который не сможет стоять рядом в трудные моменты? На которого нельзя положиться?              Когда Фремине смотрел на себя в зеркало и задавался вопросом, а можно ли его полюбить, он сталкивался с неприятной реальностью. Он был неудобством. Он был балластом.              Влюбиться в Ка Мина уже казалось Фремине эгоистичным поступком. Уже не говоря о том, чтобы позволить себе мечтать о взаимности. Он бы не хотел утопить сияние Ка Мина в своей пустой, бесперспективной жизни.              Хихиканье Ка Мина вывело Фремине из транса. Микросхема уже была не похожа на себя, испещрённая линиями и глубокими кратерами. Ка Мин снова хихикнул и показал Фремине телефон:              — Сетос зовёт на какую-то инженерную выставку. Хочешь вместе пойти?              Сердце Фремине ухнуло вниз. Радость от улыбки Ка Мина поутихла при упоминании Сетоса. Его стало слишком много последнее время: Сетос зависал с ними в гараже и приходил посмотреть, как Ка Мин гонял на симуляторе. Когда Сетос был рядом, Фремине растворялся на его фоне, как слабый ток в цепи высокого напряжения.              Фремине не нравилось, что он перетягивал внимание Ка Мина. И вместе с этим Фремине корил себя за жадность, которая подначивала его приватизировать себе всё время Ка Мина. Даже если придётся пойти на уловки и разыгрывать карту своей болезни. Тогда внимание Ка Мина будет сосредоточено только на Фремине.              — О, я почитал, — Ка Мин повернул к Фремине экран телефона с календарём. — Оно как раз попадает в день, когда ты будешь пить кровь. И там нет заездов. Мы можем сходить вдвоём.              — Не знаю.              Блеск в глазах Ка Мина угас, и он заметно погрустнел. Его понурый вид напоминал щенка, поджавшего хвост, которого отругали за погрызенные ножки стула. Фремине сразу пожалел, что отказался, и взволнованно добавил, в надежде исправить ситуацию:              — Я… я подумаю. Я редко бываю в таких местах.              Ка Мин воодушевился и резко сел на диване — из его глаз чуть ли не искры сыпались от радости.              — Я буду с тобой, так что, если тебе станет плохо, я тут же увезу тебя домой. На такси, правда… но я увезу!              — Сетос будет с нами?              Фремине стиснул губы поплотнее и прикусил кончик языка. Он надеялся, что вопрос звучал обыденно, но по недоумению на лице Ка Мина было понятно, что это звучало слишком резко.              — Не думаю… он вечно куда-то зовёт и никуда не ходит.              Фремине помолчал, одолеваемый сомнениями, и в итоге решился спросить:              — Он часто… зовёт тебя с ним?              — Ну, вообще да. Я как-то неожиданно стал его кумиром… и теперь он пишет мне каждый день.              Фремине вздохнул. Быть может, вскоре ему не придётся закрывать глаза на влюблённость Ка Мина. Сетос украдёт сердце Ка Мина, и Фремине снова останется исключённым.              Он убеждал себя, что это произойдёт, готовился, но от этого тяжесть на сердце не казалась легче. Крошечная надежда сжигала его сердце, как изуродованную старую микросхему. Ему хотелось верить, что чудо всё же случится, и Ка Мин выберет его.              Фремине мечтал быть таким, как Сетос — активным, обаятельным. Также легко закидывать Ка Мину руку на плечо и звать его на каждую выставку, билеты на которые пачками присылают матери. Фремине тоже общался с Ка Мином каждый день, но ему казалось, что этого было недостаточно, чтобы его любили.              Страх быть униженным и брошенным побеждал Фремине. Всегда был кто-то веселее его, активнее, ярче, талантливее, красивее, обаятельнее, богаче, успешнее — и так можно было продолжать долго. Таким, какой есть, Фремине чувствовал себя недостаточным везде. Он перманентно чувствовал себя проигравшим, хотя даже не начинал соревноваться.              Ему заранее казалось, что у Сетоса было больше шансов понравиться Ка Мину. Ка Мин смеялся, когда Сетос присылал ему сообщения, краснел, бледнел, смущался. Могли ли скромные косые взгляды, которые Ка Мин бросал на Фремине, состязаться с такой бурей эмоций?              Подобные Сетосу часто отнимали у Фремине что-то важное. В этот раз выбор пал на Ка Мина.              Ка Мин неловко прочистил горло, когда молчание затянулось.              — У вас… эм, какая-то ссора? — в его неуверенном голосе читалось полное неверие в сказанное.              Действительно, разве мог Сетос хоть кому-то не нравиться и затевать ссоры?              — Нет, мне просто было интересно… — пробормотал Фремине, и продолжил тыкать паяльником микросхему. — Как он тебе… в целом?              Ка Мин заметно занервничал и растерянно забегал взглядом по комнате. Фремине знал его простой характер, с точностью до микрона, и от этого сильнее насупился.              — Ну-у-у… — нерешительно протянул Ка Мин.              У него на лбу было написано, как тщательно он подбирал слова, пока наконец не выдал:              — Сетос… он интересный? Общительный, весьма, да, громкий, разносторонний…              — Привлекательный…              — Что?              — Что?              Фремине осознал, что сказал это вслух, когда столкнулся с круглыми глазами Ка Мина. Он вытаращился на Фремине, как на как на синий экран смерти посреди важного расчёта.              — Ты- ты- эм, ты считаешь Сетоса привлекательным? — пролепетал Ка Мин.              — А ты?              Пока Ка Мин растерянно хлопал ртом, недовольство внутри Фремине росло. Фремине хотел отвернуться и закрыть тему, но их прервал такой грохот, будто кто-то с разбегу влетел в стену их гаража.              — Чуваки!              В дверном проёме на краю стены повис Сетос, глядя на Ка Мина ошалелым взглядом.              — Он. Там. В новом. Костю-юме! — почти пропел Сетос.              Кладя руку на сердце, он мечтательно вздохнул.              — Я сделал такое фото… мне срочно надо уединиться с этой фотографией.              Он тут же исчез из прохода в неизвестном направлении, оставляя Ка Мин и Фремине в недоумении переглядываться.              Когда феерия от появления Сетоса испарилась, в комнате повисла незавершенность их разговора. Фремине поёжился, чувствуя себя, как на иголках, и снова ткнул паяльником многострадальную микросхему. Даже если она и была около рабочей, теперь от неё осталась только живая инсталляция, показывающая гнев и раздражение Фремине.              — Эм… Фремине?              Фремине с неохотой поднял на него голову. Ка Мин смотрел куда угодно, но не на Фремине, и лицо у него побелело настолько, словно он прямо сейчас грохнется в обморок.               — После заезда я… у меня есть кое-что важное, что я хочу тебе сказать.              Настала очередь Фремине терять сознание от тревоги. Он ненавидел, когда с ним так поступали: обрушивали интригу и заставляли томиться в ожидании чего-то ужасного. Мама делала так: писала, что у неё есть «серьёзный разговор», и исчезала до вечера, оставляя Фремине умирать в догадках.              После таких заявлений Фремине прокручивал в голове худшие сценарии: Ка Мин откажется быть рейсером, Ка Мин захочет поменять механика, Ка Мин смертельно болен и скоро умрёт.               Если бы у Фремине хватило духу, он бы схватил Ка Мина за ворот, прижал к дивану и грозно на него смотрел до тех пор, пока тот не изложит свои «важные» мысли. Но в реальности Фремине просто смотрел на него с нескрываемым страхом и унынием, словно Ка Мин уже бросил его и ушёл к другому механику.              Лицо Ка Мина вытянулось, и он замахал руками перед собой.              — Нет-нет-нет-нет, ничего прям супер важного… хотя, ну, для меня это важно, конечно. С другой стороны, и для тебя, как будто… В общем, не думай об этом много, я просто хотел, чтобы ты не уходил сразу после заезда.              Фремине насупился и тихо ответил:              — Мог просто попросить не уходить…              И добавил про себя:              «А не вводить меня в стресс на ближайший час».              Ка Мин сполз с дивана и подошёл к нему. Он забрал у Фремине паяльник, отложил его в сторону на подставку и после нескольких секунд колебаний вдруг взял Фремине за руки.              Фремине вытаращился на него, беспокойно глядя то на него, то на их руки. Тепло кожи Ка Мина парализовало его мысли и тело. Он хотел что-то сказать или сжать руки Ка Мина в ответ, но Фремине чувствовал себя неисправным. Его замкнуло, как провода в распределительной коробке после пробоя изоляции высоким напряжением.              Чувствуя внутри поломку, ему хотелось инстинктивно отстраниться. По профессиональному обесточить линию, прозвонить тестером каждую цепь мыслей в голове, чтобы найти место пробоя, и всё исправить. Он растерянно посмотрел на Ка Мина снизу вверх и замер, завороженный его взглядом. В зеркале его глаз Фремине видел не просто своё отражение, а невозможную версию себя, в которую он не верил. Глядя ему в глаза, Фремине почувствовал себя важным. Словно на фоне ярких и громких людей, он наконец что-то значил.              Ка Мин заговорил тише, словно их подслушивали:              — Я обещаю, это очень… приятный разговор. Наверное. Он будет зависеть от твоего ответа, конечно… но независимо от твоего ответа, я ни за что не оставлю тебя. Ладно?              Фремине не слышал прелюдии к признанию нелепее, чем эта. Видел бог, у Фремине было недостаточно крови, чтобы краснеть, но его щеки все равно опалил жар. Фремине казалось, что он покраснел до самой шеи.              Неужели ему кто-то собирался признаться в чувствах? Он боялся даже думать об этом, чтобы потом не разбиться с высоты столь самонадеянных ожиданий.              Раздался скромный стук кулака о стену и кашель. Фремине пожалел, что на гаражи нельзя было устанавливать двери, если ты не инвалид-колясочник, которому нужно было личное пространство.              Ка Мин тут же отпрыгнул от него, как ошпаренный кипятком, и неловко рассмеялся. Фремине прокрутился на стуле, чтобы поздороваться. Мир вокруг сначала казался ему расплывчатым на фоне идеально четкого лица Ка Мина. Сначала он увидел белое пятно и золотой шлем, но, когда картинка собралась воедино, Фремине понял, что-то был не шлем, а собранные в пучок волосы Люмин.              — Извините за вторжение. Фреми, ты видел Тарталью? Скоро заезд, мне надо у него кое-что уточнить.              — Эм… — Фремине поднялся со стула и выглянул из гаража, осматриваясь по сторонам. — Последний раз я видел его у гаража Итто. Кажется, они поспорили на что-то…              Она закатила глаза и вздохнула так, словно все силы разом её покинули.              — Только не опять, — простонала она, взявшись за голову. — Адреналиновый наркоман — горе в семье, помяни моё слово, Фремине.              Покачав головой, она пошла в сторону гаража Итто. Рядом вырос Ка Мин, опираясь плечом на стену, и посмотрел ей в след.              — Кто это? Я её раньше не видел.              Фремине задумался, мог ли он раскрывать такую информацию о своём дяде. Однако то, как Люмин потащила Тарталью за ухо из гаража Итто, было достаточно громким заявлением. Фремине ответил:              — Ну… она невеста Тартальи.              — Она кто?              Ка Мин едва не вывалился из гаража, когда его плечо соскользнуло. Он посмотрел на Тарталью, который строил Люмин глазки так, словно у неё за несколько лет не выработался иммунитет к его театральным лицам.              Не веря в услышанное, Ка Мин удивлённо прошептал:              — Они прямо… прямо женятся? Она невеста, в плане, невеста?              — Что тебя удивляет?              — Что существует человек, который может оттаскать господина Тарталью за уши?              — Ну… ты ещё мало видел.              Раздалось объявление о сборе рейсеров на арене для заезда первой полвины четверть финала. Фремине взял свой пояс инструментами для проверки оборудования и первый вышел из гаража. Он повернулся к Ка Мину и добавил:              — Побеждай быстрее… я не люблю ждать.              Ка Мин подмигнул ему и побежал вперёд. Он крикнул на ходу:              — Ты даже не заметишь, что меня не было!       

4

      Когда заезд стартовал, помехи усилились. Кавех был уверен, что дело не в генераторе.              На арене всё было устроено таким образом — оно либо работало, либо взрывалось. Третьего не дано. И если генератор ещё не рванул Хайтаму в лицо, значит, и физической проблемы там не было.              Кавех проверял колонны на арене буквально вчера. Он заново отладил систему эфирной проводимости и даже камни-агрегаторы заменил на свежие. Оба столба на арене работали, как часы.              Оставались вопросы к столбам внутри рифта.              — Может, Кошмар какой-то опять погрыз… — рассуждал вслух Кавех. — Хотя, я бы знал, если бы погрызли. Ничего не понимаю.              Соблазн пойти в рифт в одиночку и разобраться в мыслях был велик. Когда руки Кавеха были заняты работой, мир становился понятным, и путаница в голове становилась не более, чем связкой проводов. Раскладывать провода по токам было легко, к мыслям Кавех относился также. Стоило начать работать — и всё вставало на свои места.              Но он не мог пойти в рифт один. Слишком привлекательный эльфийский запах сразу оповестит всех кошмаров на расстоянии пары километров, что для них в рифт пустили лакомый десерт.              Кавех завернул в медпункт и, ожидаемо, нашёл Сайно именно здесь. Сайно уложил голову на стол и что-то говорил под руку Тигнари, который сидел рядом и сортировал аптечку. Судя по нервно дёргающемуся кончику лисьего хвоста — Тигнари сильно сдерживался, чтобы не всадить шприц Сайно в глаз.              — Сайно, — позвал Кавех. — Мне надо проверить столбы в рифте.              Сайно даже не поднял головы и продолжал смотреть на Тигнари, как на нежный рассвет на берегу моря. Его молчаливый взгляд был их собственным языком, на котором они говорили годами. Для Кавеха эта картина была как красная тряпка для быка. Зависть встала комом в горле.              Тигнари, судя по короткому движению головы, посмотрел на Сайно в ответ на несколько секунд, и усмехнулся:              — Иди давай. Хватит над душой у меня сидеть.              Не отрываясь от любования, Сайно спросил:              — Зачем тебе в рифт? Заезд уже начался.              Кавех раздражённо вздохнул, собирая терпение по каплям в воздухе, и ответил:              — Даже если начался, это не повод превратить заезд на скорость в гонку на выживание и оставить всех в рифте, если портал закроется. Поднимайся и пошли в рифт, пока я тебя за шиворот не поволок.              Тигнари положил на лицо Сайно несколько бумажек и повернулся к Кавеху, проворчав:              — Какая радостная новость. Забери его от меня подальше хотя бы на час, чтобы глаза мои его не видели. Он мне работать не даёт.              Сайно поднялся и театрально вздохнул. Он сделал шаг назад и сказал:              — Даже когда ты недовольный, твой взгляд безупречный.              Тигнари несколько секунд смотрел на него нечитаемым взглядом. Словно внутри него была борьба: подняться и дать подзатыльник или бросить в него чем-то ненужным со стола. В итоге он просто повернулся к Кавеху и стоически промолвил:              — Забирай его, пока я его не прибил.              — Я тоже тебя люблю, — промурлыкал Сайно.              Несмотря на очевидное недовольство Тигнари, Сайно подошёл к нему и поцеловал между в макушку между ушей. А после ещё раз. И ещё. Кавех не выдержал и потащил его за шиворот.              Народу на арене было, как в муравейнике, который расковыряли палкой. Кавех краем глаза видел цифры, которые обсуждали Дори и Дэхья — ставки были огромными. Даже человеческий новичок Ка Мин собрал хорошую сумму и получит солидную премию. Но Кавех бы не стал ему рассказывать, что все ставили на его проигрыш.              Они с Сайно протиснулись за ограждение для персонала и пошли на арену. Проходя мимо механиков, Кавех замедлил шаг, осматривая мониторы — может, в этот раз ставки на Ка Мина и оправдают себя. Ему не повезло угодить в жеребьёвку с топовыми рейсерами. Вероятно, это будет его последний заезд.              Кавех надел респиратор, настроил рацию и передал:              — Кавех техпоинту. Проверка столбов. Я и Сайно заходим в рифт.              Из рации моментально ответила глава команды поддержки:              — Техпоинт Кавеху. Принято.              Кавех на всякий случай осмотрел панели столбов на арене, залез в коробку передач и замерил проводимость эфира — работало надёжнее, чем институтское оборудование. Проводимость энергии была идеальной, как по книжным нормативам.              — Заходим, — крикнул он Сайно, и первым ступил в рифт.              Даже через респиратор ощущалось, каким сухим был воздух. Когда Кавех впервые нашёл этот рифт, пришлось менять респиратор трижды, пока Дори не удосужилась заказать фильтры помощнее — дисперсность эфирных частиц здесь была более мелкой.              Атмосфера этого рифта была устрашающей. Её нагнетали свинцовые облака и пустынный пейзаж с иссохшими деревьями. Когда Кавех исследовал разрушенные каменные постройки, боялся наткнуться на трупы. Всё в заброшенных деревнях носило в себе след разумной цивилизации: на руинах деревень в камнях лежали таблички с древними надписями, посуда и лохмотья одежды.              Когда-то этот рифт был заселён, но куда делись его жители… возможно, когда Хайтам переведёт таблички и надписи на капищах, найдёт ответы, что здесь случилось.              Пытаясь игнорировать навязчивый свист Сайно, Кавех осмотрел столбы — внешних повреждений не было. Они с Хайтамом долго подбирали металл, который мог выдержать любые условия. Эти столбы выстоят какое-то время, даже если кошмары начнут глодать их, как кость.              Было время, когда Кавех и Хайтам даже ночевали на арене, чтобы усовершенствовать технологию открытия врат. В те вечера Кавех был окрылён их воссоединением, потому что совместная работа возвращала его в институтские годы, когда между ними ещё не было пропасти.              Свист стал громче, и Кавех раздражённо обернулся. Сайно насвистывал какую-то мелодию и крутил копьё, как артист фаер-шоу — оно светилось золотом и очерчивало в воздухе линии. Кавех не мог работать в таких условиях. Его и без того отвлекали мысли о том, чтобы выкинуть Хайтама из дома на недельку. Однако дом принадлежал Хайтаму, а тут ещё Сайно со своим свистом.              — Ты можешь заткнуться? Ты отвлекаешь меня.              — В смысле?              — Не свисти, — процедил Кавех и снова уткнулся носом в щиток столба.              — Так я и не свистел…              — А кто?              Свист снова ударил по ушам и стал громче. Кавех обернулся и столкнулся с растерянным лицом Сайно. Они синхронно начали озираться по сторонам в поисках источника звука.              Раздался хлопок, от которого зазвенело в ушах. Земля завертелась пред глазами — Кавеха отбросило ударной волной. Несколько минут Кавех ползал по песку, пытаясь найти в себе силы подняться.              Когда мир перестал кружиться, а звон в ушах стал тише, Кавех на шатких ногах пошёл сквозь пыль к воротам, чтобы проверить, какой из столбов мог выйти из строя. Глаза разъедало жжением от песка и пыли. Он вслепую искал столб или выход обратно на арену, но только цеплял руками воздух.              Пыль немного улеглась и Кавех увидел столбы. От них почти ничего не осталось — только развороченные провода и расплавленное железо. Ветер подул Кавеху в лицо и в нос ударил резкий запах палёного масла, которым Кавех смазывал детали. Он огляделся и сквозь слёзы поискал Сайно — никого не было.              Рифт закрылся. Кавех остался один наедине с рифтом и далёким рёвом Кошмаров.              Он взял рацию на поясе и неуверенно спросил:              — Кавех техпоинту. Видите ворота?              В ответ была тишина. Он повторил более сдавленно:              — Кавех техпоинту. Меня слышно?              Тишина.              На поясе Кавеха пискнул индикатор респиратора — осталось восемьдесят процентов проходимости фильтра. И цифра на глазах Кавеха поменялась на семьдесят девять.       

      Конец первого тома.