Paramedic et Militaris

Раннее утро. База "Эскулап". Тренировочный плац.

Тишина стояла почти священная, будто само время затаило дыхание, уступив место рутине военных. Первые лучи солнца только-только прорезали плотную дымку над землёй, делая мир призрачным, почти нереальным. Издалека доносились слабые звуки: щелчки оружейных затворов, лай собак у склада, ритмичный топот курсантов на пробежке. Но здесь, в дальнем углу тренировочного плаца, стоял он — Чон Чонгук. Один. Его чёрная футболка плотно облегала широкую грудь, подчёркивая развитую мускулатуру. Тело говорило само за себя: оно было вылеплено тренировками, долгими и изнурительными. Плечи стали шире, руки — сильнее, осанка — выпрямленная до болезненного идеала. По оголённой руке, от запястья и до самого плеча, сплошной вязью чернели татуировки — тщательно выведенные, каждую из которых он набивал с определённой мыслью. Как память. Как обет. В правой руке он держал винтовку Barrett M107 — массивную, почти полуметровую снайперскую пушку, рассчитанную на уничтожение техники и брони, а не просто мишеней. Вес — больше десяти килограмм. Но в его руках она смотрелась привычно, почти органично — как будто срослась с его телом и не весила ничего. Чонгук стоял в сорока метрах от мишени. Картонная фигура человека на деревянной подставке, побитая и серая от постоянных выстрелов, выглядела жалкой перед статным военным. Он сделал выдох, задержал дыхание. Палец — на спусковой крючок, глаз — в прицел. Раз — выстрел. Оглушительный хлопок разорвал утреннюю тишину. Гильза выпрыгнула с характерным звоном. Мишень вздрогнула — пуля попала точно в сердце. Два — выстрел. Почти без задержки. Центр головы. Идеально. Он отступил на шаг, опустил винтовку, отпуская стальное напряжение из плеч. Дыхание выровнялось, но мысли — нет. Он замер. Тело — неподвижно. Лицо — хмурое. Взгляд затуманился. — Это место… — прошептал он себе под нос, почти беззвучно. В памяти — образ. Тот же плац. Те же мишени — только ближе. Гораздо ближе. Трава ещё не скошена, сырость щекочет пятки сквозь военные ботинки, на дворе — поздняя весна. В воздухе — смех. — Да ты косой, как наша бабка, когда она без очков! — Это все из-за того, что мне под руку бубнишь. Он помнит. Чонгхён — старше на 10 минут, но всегда чувствовался на много-много лет взрослее. Строгий, чёткий, всегда на шаг впереди, но такой тёплый рядом. Они шутили, спорили, стреляли с 15 метров, как им позволяли. Каждый попадание — праздник. Каждая осечка — повод пнуть друг друга в бок со смехом и трудиться усерднее. — Кто промажет — чистит казарму! — Тогда ты уже можешь начинать с унитазов! Он помнит, как Чонгхён щёлкал затвор, как размахивал руками, споря о технике. Он помнит, как они швыряли друг в друга всё, что попадется под руки, пока инструктор не видит. Он помнит, как брат положил руку ему на плечо после первого удачного попадания в центр: "— Гляди, малой, ты растёшь. Скоро догонишь по массе". Но он не догнал, он перерос. И остался один. Теперь расстояние до мишени — в три раза дальше. Теперь винтовка — в три раза тяжелее. Теперь смеха — нет, лишь серьёзность и глубина темных чонгуковых глаз, направленные чётко в мишень, обученные убивать быстро и без размышлений. Он закрыл глаза. Губы невольно дрогнули. Но не поддался. Он поднял винтовку снова, медленно, уверенно. Навёл прицел и попал в самый центр, уже который раз. — За тебя, хён. И снова тишина. Солнце поднялось чуть выше. А Чонгук всё стоял, один. Думал над тем, как не хватает рядом брата, как тот исчез без причины, а уход его толком не разъяснили, объясняя исчезновение Чонгхёна тем, что тот не выдержал вакцины и скончался. Молодой военный, с момента, как брат ушёл, все эти годы мечтал узнать, что же стало с ним на самом деле, но никто не знал и не мог дать ответа на этот вопрос. А Чона мучило чувство несправедливости, вины, что не успел попрощаться с родным человеком как следует и в конце концов, тоска. Мучительная, съедающая. Брат обещал никогда не оставлять, обещал всегда быть рядом и оставил в самый важный момент. Парню каждый день снились кошмары, брат приходил и в хороших и в плохих снах, часто разговаривал, наставлял, подшучивал даже во сне. Даже на том свете... Первые дни после известия Чонгук почти не спал. Он ходил по базе как в тумане: молча, со сжатыми челюстями, не отвечая на вопросы и не глядя никому в глаза. Внутри него всё было онемевшим — словно кто-то вырвал орган, без которого нельзя жить, но тело ещё не успело понять, что оно мертво. Он не сразу поверил. В голове крутилась мысль: "Нет, это ошибка. Его не стало? Не может быть. Это же Чонгхён. Он не мог умереть от обычной вакцины, будучи крепким и сильным". Каждое утро он просыпался — и на секунду забывал. А потом вспоминал. Как холодный, едкий удар под рёбра, как-будто кто-то каждый раз заново разбивал ему грудную клетку изнутри. Он видел брата в лицах других солдат, слышал его голос в шуме моторов, в стуке сапог по асфальту, в собственных мыслях. Иногда ему казалось, что стоит обернуться — и он будет там. Чонгхён. С насмешливой ухмылкой, с тем самым напором в голосе: — "Чего уставился? Двигайся, солдат, враг ждать не будет." Но каждый раз, обернувшись, он видел пустоту. И она становилась всё глубже. Бездна, в которой тонули все воспоминания, желания, даже дыхание. Он стал тренироваться до изнеможения. Часами. Без остановки. Срывая кожу с ладоней, пока те не покрывались мозолями и трещинами. Физическая боль помогала заглушить ту, что разрывала изнутри. Иногда по ночам он выходил на стрельбище. Один. В темноте. И просто стрелял. Молча. Каждый выстрел — как проклятие, как молитва, как крик, который он не мог позволить себе выпустить. А после молитвы по щекам текли слёзы, которые никто не видел, которые Чонгук сдерживал в себе на протяжении долгих месяцев. И всё равно — одиночество было невыносимо. Он чувствовал себя пустым, будто половина его личности умерла вместе с братом. Не было больше плеча, на которое можно опереться, не было улыбки, что глушила страх, не было родного голоса, не было душевного наставника и родной души. — «Почему не я?» — думал он. — «Почему ты, а не я?..» Чонгук не знал, как с этим жить. Но он всё равно продолжал идти, потому что брат бы этого хотел, потому что даже в сердце, разорванном на части, было место для одной вещи — для долга. И для мести тому, кто вколол эту сраную вакцину его брату. Стук тяжёлых ботинок по гравию нарушил тишину. Чонгук не обернулся — он знал этот шаг. Медленный, почти ленивый, но уверенный, будто человек не спешит никуда, но в любой момент может резко рвануть вперед и схватить в свои хищные лапы. — Ты, как всегда, с утра на нервах, — раздался позади глухой, чуть хрипловатый голос. Мин Юнги. Чонгук отстранился от прицела и выдохнул, опуская винтовку. Он повернулся через плечо и посмотрел на друга. Юнги стоял чуть поодаль, рука в кармане армейской куртки, чёрные волосы торчали в разные стороны — видимо, только выбрался из казармы. Глаза — полуспящие, но внимательные. Оценивающие. Вторая рука держала дорогую сигару. Видимо, военный снова стащил у командира роты. — Не на нервах. Просто нужно не забывать, как нажимать на спуск периодически, — коротко бросил Чонгук. Юнги подошёл ближе, встал рядом, глядя на мишень. — Хм. В десятку. Опять. Хочешь, чтобы генерал придумал для тебя более сложную задачу? Чонгук усмехнулся краешком губ. — Верно. Хочу, чтобы мне уже выдали что-то поинтереснее, чем фанерных человечков, — он слегка приподнял винтовку. — Эта штука плачет по живой цели. Юнги скосил на него взгляд. — Опасные слова. Особенно от человека, у которого в глазах прожито больше, чем в учебниках по тактике. Пауза. Чонгук не ответил сразу. Его взгляд снова упал на тренировочную зону. — Здесь мы с братом впервые стреляли, — голос стал тише. — Стояли там, у кромки. Спорили, кто первый попадёт в центр и хохотали, как идиоты. Тогда мишень была в два раза ближе. Юнги молчал. Лишь слегка кивнул. Он знал — не стоит перебивать, когда из Чонгука вырываются эти редкие, выстраданные признания. — Помню, как он тогда сказал: "Ты растёшь, малой". А теперь я остался... один, — Чонгук вдруг зло выдохнул. — Я вырос, чёрт побери, вот только без него. Он не успел застать моё становление из мальчика в мужчину. Юнги тяжело вздохнул. — Ты не один. Он живет в тебе. Ты дышишь — и он дышит. Ты целишься — и его рука где-то рядом. Чонгук посмотрел на друга. В глазах — благодарность. Без слов. Несмотря на то, что Юн был немногословен, всегда мог поднять дух. — А ты, чего пришёл? — спросил он, наконец, чуть мягче. — Решил вспомнить, как держать винтовку? — Не, — Юнги зевнул. — Просто услышал, как что-то громыхнуло в сторону полигона. Подумал, может, ты наконец отстреливаешься от командования. — Было бы неплохо, — хмыкнул Чонгук. — И всё же… — Юнги стал серьёзнее. — Ты чувствуешь это? В воздухе что-то не так. Словно что-то приближается. Чонгук медленно кивнул. — Да. Тишина слишком плотная. Будто какой-то природный катаклизм… перед бурей. Они стояли молча, бок о бок, двое бойцов, несущих на себе шрамы войны и её предчувствие. Ветер прошёлся по полигону, срывая пыль с земли. Где-то вдали гавкнула собака. И всё снова затихло. Юнги, присев рядом на бетонную плиту, сунул руки в карманы и глянул вперёд, щурясь на утреннее солнце, что едва пробивалось сквозь серое небо. В его голосе звучала обычная для него хриплая неторопливость, но Чонгук уловил в ней что-то настороженное. — Слушай, я тут слышал от пацанов из третьей роты… — начал Мин, почти лениво, будто между прочим. — Говорят, в Сеуле что-то стрёмное происходит. Чонгук сдвинул брови, отвлёкся от мыслей и перевёл взгляд на друга. — Что именно? Юнги на секунду заколебался, потом хмыкнул, будто сам не верил в то, что собирался сказать: — Ну… типа вирус какой-то. Ходит, мол, инфекция — странная. Началось с пары вспышек на окраинах, а теперь вроде как уже в центре паника. Люди становятся агрессивными, кидаются, как бешеные. Кто-то сказал — "бешенство нового типа", кто-то — "биологическая атака". — Агрессивными? — переспросил Чонгук, в голосе уже зазвенел стальной оттенок. — В каком смысле? Болезнь? — Типа того. Но, — Юнги усмехнулся коротко, безрадостно, — смахивает на фигню из фильмов. Только вот… люди действительно исчезают. Патрули не возвращаются. Связь с отдельными участками — глухая. И если это и шутка — то, блин, очень реалистичная, — военный вытащил зажигалку из кармана и поджог кончик сигары, закурив. Чонгук нахмурился, взгляд стал напряжённым. Сердце отозвалось тяжелым ударом. Что-то внутри подсказывало ему — это не просто слухи. Это начало чего-то серьёзного. — Кто ещё знает? — Пока только командование и кое-кто из старослужащих. Распространяться не велено, чтобы паники не было. Но, малой… — Юнги повернулся к нему, впервые за разговор глядя прямо в глаза. — Я видел, как парня с разведки увезли на изоляцию. Он не то что выглядел больным — он рычал. Молчание сгустилось между ними, словно в воздухе повисла плотная гарь. Чонгук провёл рукой по лицу, сжал челюсть. Его брат исчез. Слишком внезапно, слишком… бесследно. А теперь — этот вирус. — Это всё не просто совпадение, — прошептал он. Юнги кивнул медленно, выпуская клубок дыма: — Я тоже так думаю. Он зажал сигару в зубах с деловым видом и лениво щёлкнул зажигалкой снова, поскольку ветер задувал такой, что сигара погасла, прикуривая. Оранжевое пламя на мгновение осветило его лицо, в котором смешались усталость, ирония и то хулиганское безразличие, что всегда его сопровождало. — Ты серьёзно? — Чонгук вскинул бровь. — Это же сигара генерала Кан Сынхо. Мин выпустил кольцо сизого дыма, откинул голову назад, глядя в небо, и ухмыльнулся: — А ты думал, кто у нас тут главный специалист по стратегическим операциям? Вчера, пока все смотрели дебильный военный парад в столовой, я… — он сделал драматическую паузу, — ...неожиданно вспомнил, что генералу кто-то должен почистить форму. Случайно оказался в его кабинете. Случайно заметил сигару. И — совершенно случайно — она оказалась у меня. Чонгук покачал головой с натянутой усмешкой и поудобнее взял винтовку: — Ты псих. Тебя посадят в карцер, когда он заметит. — Так пусть сначала докажет, что она у меня, — лениво бросил Юнги и вновь затянулся. — А вообще, не каждый день возможно насладиться ароматом власти и дорогих привилегий. — Ты звучишь как торговец с чёрного рынка. — Я романтик, — парировал Мин, — у меня душа писателя, просто в военной форме. Чонгук коротко рассмеялся, впервые за утро — по-настоящему. Но его смех прервал голос издалека — жёсткий, резкий, с хрипотцой: — Все на утреннюю пробежку! Рота "Эскулап" — в строй через три минуты! Кто опоздает — драит сортиры до обеда! Чонгук и Юнги переглянулись. — Долго ты наслаждался властью, — буркнул Чонгук, — теперь наслаждайся утренней военной рутиной. Юнги притушил сигару о подошву армейского ботинка, спрятал окурок обратно в карман, как реликвию, и встал. — Побежали, боец, пока эта страна ещё не развалилась окончательно. Они зашагали в сторону плаца, плечо к плечу, чуть ускоряя шаг. Впереди их ждал новый день. День, в котором каждое утро могло быть последним.

***

Жаркий дневной свет пробивался сквозь пыльные окна столовой, отражаясь во влажной плитке пола и окрашивая стены в блекло-жёлтые оттенки. Воздух был наполнен едким запахом хлорки, пота и армейской тушёнки, смешанный с гулким звоном металлической посуды. Чонгук с закатанными рукавами и в резиновых перчатках до локтя вытирал лужу под столом, а рядом Юнги методично драил раковину, ворча под нос себе что-то непечатное. — Я клянусь, если ещё раз услышу от повара "свинячить — значит жить", я свинью из него сам сделаю, хрыч старый, — пробормотал Юнги, полируя столешницу до зеркального блеска. — Фу, твою мать, тут ещё и смарчок чей-то. Гук, отнеси это отсюда, иначе я обблююсь прям на тебя, — показательно скривился мужчина. Чонгук усмехнулся, откинул волосы со лба и взял тяжёлое ведро с мутными остатками еды, воды и жира — помои от обеда старшей роты. — Я быстро, — бросил он, кивая на тёмный коридор у кухни, ведущий к выгребной зоне, — вылью и вернусь. — Если потеряешься в этих катакомбах, я тебя искать не пойду, — фыркнул Юнги и снова занялся делом. Коридор был полутёмным и тихим. Только глухие звуки шагов на плацу доносились сквозь толстые стены базы. Пол скрипел под ботинками Чонгука. Но едва он прошёл половину пути до выхода, как замер, вздрогнув. Из-за поворота, где находился один из технических выходов, до него донёсся едва различимый шёпот. Он остановился, прижавшись к стене. Шёпот стал яснее — кто-то говорил быстро, напряжённо, сдерживая раздражение. — …распространяется, Кан. Быстрее, чем мы рассчитывали, — это был голос мужчины, хрипловатый, с оттенком медицинской терминологии. Врач Ёнсон. — Нам это и нужно, — ответил второй, уверенный, жёсткий. Генерал Кан. — Паника в столице даст повод ввести военное положение. А дальше — чистка. Как и планировали. — А если они вырвутся за пределы зоны? Мы не контролируем всё, — обеспокоенно прошептал Ёнсон. — Вирус мутирует, Кан. Это уже не лабораторная модель, это живое, разумное… — Хватит паниковать, — рявкнул генерал, но сдержанно. — У нас есть план "Б", если пойдёт не так — выровняем ситуацию. Чонгук, затаив дыхание, едва не уронил ведро. Его пальцы вцепились в ручку так сильно, что костяшки побелели. Он не верил своим ушам — вирус был не случайностью. Его распространяли намеренно. И теперь, кажется, Сеул — лишь начало. Из-за угла до Чонгука доносились приглушённые, но чёткие голоса. Он вжался в тень за техническим шкафом, затаив дыхание, прижав ведро к груди, будто оно могло защитить от тяжести услышанного. За тонкой стеной — просторное помещение технической зоны, бывший штаб хранилища. Именно там генерал Кан и врач Ёнсон обменивались пугающе спокойными словами. — …пять лет. Пять лет исследований, скрытых отчётов и тщательно убранных улик. — Голос Кана был низким, уверенным. — И всё ради того, чтобы доказать — вирус контролируем. Он может быть оружием, если к нему найти ключ. — Контролируем? — в голосе Ёнсона слышалась нервозность. — Извините, генерал, но с тех пор, как мы потеряли объект 6, я не верю в контроль. Эти… твари рвут человека голыми руками. Они ощущают страх за много километров. Я проводил опыты все эти годы, собирал информацию и данные исследования привели к тому, что они улавливают звуки, запахи, даже биение сердца. Это уже не просто вирус, это что-то… эволюционировавшее. Это в прямом смысле зомби, а не люди. Кан отреагировал сдержанным смешком, как будто услышал глупость. — Мы знали, на что шли. А ты забыл, как это начиналось? Первый — девочка из приюта, которая умерла через 48 часов. Затем все те пять солдат, которые были вместе с объектом номер 6, тоже не дали никаких результатов. Двое из них скончались от остановки сердца. Но шестой… — Кан сделал паузу, и в этой тишине даже Чонгук услышал, как он выдохнул. — Чонгхён, вот он был идеальным. Крепкий, сильный, обученный. Идеально подходил под параметры. Вирус не только не убил его — он сделал его быстрее, агрессивнее, выносливее. — Он убил пятерых за первые семь минут после превращения, — резко вставил Ёнсон. — Он не был человеком уже через час. Мы потеряли весь третий уровень лаборатории. Его пришлось… расстреливать всем составом охраны. Это не эксперимент, Кан. Это была резня. И ради чего? Ради истребления человечества? Генерал тяжело, даже раздражённо вздохнул. — И всё же… он — доказательство, что вирус работает. Без него мы бы не добились нынешней версии. Он — ключ. Именно благодаря его мутациям у нас появилась формула "V-09". Сейчас вирус распространяется сам. Глупцы в Сеуле и не понимают, что уже носят смерть в крови. — А если кто-то начнёт копать? — осторожно спросил Ёнсон. — Они ведь поймут. Они увидят связь с "Эскулапом", с закрытым проектом “Requiem”, с Чон Чонгхёном. С твоим решением. Кан замолчал, затем холодно бросил: — У нас нет свидетелей. Все подопытные мертвы. Архивы — зачищены. А если кто-то начнёт копать — он станет следующим. В любом случае, господин Ён, у нас есть эвакуировочный пункт на острове Чеджудо. Дайте вирусу распространиться, захватить весь город и сворачивай свою лабораторию. У Чонгука пересохло в горле. Имя брата прозвучало как гром среди ясного неба. Чонгхён… был частью этого. Был одним из первых. Он стал зомби… и его убили. Не в бою, не от болезни, его использовали, как подопытного. И застрелили, когда тот стал крайне опасен. Мир, в который он верил, только что треснул на куски. Чонгук пятился медленно, шаг за шагом, не отрывая глаз от полутени, в которой прятались две фигуры. Голоса Кана и Ёнсона становились всё тише по мере того, как он отходил назад в сторону коридора. Шаг. Ещё шаг. Его грудь сдавливало чувство… но не страха — предательства. Руки дрожали, пальцы мёртвой хваткой стискивали пластиковую ручку ведра с помоями, будто та могла вернуть ему устойчивость в реальности, что трещала по швам. Он не помнил, как вернулся на кухню. Всё происходило, будто во сне — мутно, глухо, как под водой. Дверь на кухню была приоткрыта. Юнги, стоя на коленях у мойки, протирал какую-то засохшую посуду, насвистывая под нос старую военную мелодию. Он даже не заметил, как Чонгук вошёл. Тот тихо поставил ведро у порога, и, не проронив ни слова, развернулся и исчез, прежде чем Юнги мог спросить, куда он собрался. Мощные подошвы армейских ботинок глухо стучали по гулкому полу коридора. Он шёл быстро, почти не разбирая пути — туда, где сейчас ему было нужнее всего — в тренировочный зал. Это было его убежище. Единственное место, где можно было выместить то, что внутри не умещалось. Скрип тяжёлой двери, и он врывается внутрь. Свет ламп в зале слепит. Воздух тёплый, пахнущий потом, старой резиной и кожей. Посреди зала висела массивная боксёрская груша, стертая годами ударов. С рыком, почти звериным, Чонгук сорвал с себя куртку, оголяя покрытую татуировками руку, и с размаху ударил в грушу. Один раз. Второй. Третий. Глухой удар, а затем хруст. Практически не ощутимая боль. Он не чувствовал боли — только жар под кожей, давление в груди, клубок ярости в горле. Всё лицо было напряжено, брови сведены, зубы стиснуты. С каждым ударом с губ слетало что-то наподобие рыка и корейские ругательства. — Он был единственным близким мне человеком… — выдохнул он, не то говоря, не то рыча. Мощный удар. — А вы его убили. Забрали всё, что у меня было. Очередной удар сопровождался мелкими брызгами крови на сильных ладонях. Его костяшки были уже содраны чуть ли не в мясо. Кожа лопнула, алые капли стекали по пальцам. Он не замечал. Удар за ударом. В каждом — его скорбь, ярость, бессилие. — Чонгхён… — прошептал он, всхлипывая, но не давая слезам сорваться. — Прости… Груша покачивалась, скрипя цепями. Он стоял, тяжело дыша, кровь сочилась из сжатых кулаков, стекающая по татуировкам на предплечье. Он был один. Один с этой правдой, этой болью, и этим адом, в который теперь превращался их мир. Чонгук стоял, прислонившись лбом к покачивающейся груше, словно пытался через неё сдержать разбушевавшийся ураган мыслей. Кровь с его костяшек капала на пол, образуя багровые пятна на матовом покрытии. Внутри — опустошение, но сквозь него уже пробивался холодный, стальной расчёт. Нужно было бежать, подальше от предателей и от тех, кто убил вторую часть Гука. Они скрыли правду. Чонгхён был не просто мёртв — его превратили. Использовали как подопытного кролика ради массового геноцида. Эксперимент был запущен. Теперь вирус на свободе. И началом этого кошмара стал Чонгхён. Медленно выпрямившись, он провёл тыльной стороной руки по лицу, оставив на щеке алую полосу. Он дышал тяжело, но уже ровнее. Разум потихоньку возвращался к Чонгуку, как к настоящему бойцу — инстинкт, натренированный годами. — Я должен выбраться отсюда… — прошептал он сам себе. — До того как всё повторится. Как с ним. Он уже представлял маршрут: запасной выход с заднего двора базы, где сторожевые камеры часто слепли в тумане. Ключ-карта командира дежурного — можно выкрасть у него ночью. Ближайший пункт — столица или в горы. Нужно уйти до вечера, пока вирус не достиг и их. Вообще, у Чона не было определённого плана, он просто хотел сбежать из этого места. База, которая являлась его домом все тридцать лет жизни стала настолько противной и невыносимой, что Гук был готов бежать отсюда сломя голову, даже не думая о последствиях и о дальнейших действиях. Чонгук, закусив губу, вышел из зала. Коридор показался длиннее, чем обычно. Звук его шагов отдавался гулом в пустоте. Он чувствовал, как стены, пол, воздух базы — всё будто знало, что он стал другим. Что в нём пробудилась ярость, память, решимость. Он свернул направо, к жилому блоку, где располагалась его рота. 246-я — его команда, его собратья. Подойдя к массивной двери, он потянулся к ручке. Щёлкнул замок. Дверь мягко отворилась. Внутри царила приглушённая тишина. Комната была полутёмной, освещённой только узким лучом вечернего солнца, пробивающимся сквозь жалюзи. Широким шагом мужчина подошёл к собственной койке и заглянул под неё, опустившись на пол на коленях. Татуированная рука потянулась вперёд и вытянула из тёмной глубины армейский рюкзак, который Гук приберег когда-то на особый случай. Встав на ноги и стряхнув с него многолетний слой пыли, он покрутил предмет в руках, уже задумываясь, как он сложит туда запасные вещи и оружие. В тишине слышалось, как Чонгук на ощупь застёгивает ремни рюкзака, проверяет молнии, перебирает содержимое: аптечка, вода, тёплая кофта, перчатки, пачка протеина, зажигалка, носимый нож, фонарик. Всё — до последней детали — укладывалось в рюкзак с холодной чёткостью, будто он это делал не в первый раз. Губы Чонгука сжались в тонкую линию. Он молчал. Он знал, что, возможно, назад пути уже не будет. Дверь с глухим стуком открылась. В комнату вошёл Мин Юнги, в форме, с закатанными рукавами. В его руке — резиновая перчатка, насквозь мокрая и отвратительно пахнущая чем-то жирным. — Ты, блять, серьёзно? — Юнги запустил перчатку прямо в Чонгука, та с шлепком угодила в грудь. — Ты свалил, пока я один срался с жирными сковородками? Спасибо, командир, обожаю быть кухонным рабом. — Я был в зале, — спокойно ответил Чонгук, не глядя на него, всё еще сосредоточенный на рюкзаке. — Нужно было выпустить пар. — С чего бы? — Юнги прищурился, подходя ближе. — Куда это ты намылился? Сбегать отсюда дохлый номер. Да и в общем, зачем оно тебе надо? Чонгук застыл. Потом медленно обернулся. На лице — ни эмоции. Лишь глухое, усталое: — Я кое что узнал, пока выносил ведро с помоями, — военный застрял в раздумьях. Стоит ли рассказывать своему другу о том, что произошло, и с какой целью Гук хочет бежать? Или умолчать о деталях и просто попросить Юнги помощи, чтобы воровство телефона вышло удачным? — Брат стал жертвой эксперимента, причём задуманного нашим командиром. Я не собираюсь оставаться на базе с предателями и убийцами, уж прости. — Охренеть. — Юнги уселся на край койки, вытер лоб тыльной стороной ладони. — Ты уверен, что это действительно так? — Я слышал Кана и Ёнсона. Они говорили о вирусе. И о Чонгхёне. Он был первым… сильнейшим. Они убили его. Значит, это уже не просто слухи, а вирус реально блуждает по городу и делает из людей монстров. — Звучит, как бред, но учитывая, о чем говорят в последнее время военные со всей базы... — Юнги сделал паузу. — И что ты собираешься делать? Чонгук резко захлопнул рюкзак и вскинул его на плечо. — Я не могу ждать, пока все начнут умирать. Я видел, что творится в Сеуле. Новости не просто так скрываются, это всё Кан мутит. Я найду правду и, если нужно — спасу тех, кого ещё можно. — Ты же понимаешь, что собираешься идти буквально куда глаза глядят? — Кан говорил об острове Чеджу. Там находится эвакуировочный пункт, — Чонгук устало потёр переносицу и вновь приступил к сборке рюкзака, проверяя, всё ли он взял с собой. Резко потупив взгляд, Гук вдруг произнёс. — Пошли со мной, Юнги. Вместе будет проще защищать спины друг друга. Если все пойдёт по пизде, ты станешь очередной пешкой для командирования, прямо как стал когда-то Чонгхён. Юнги отвёл взгляд. Его пальцы нервно теребили ткань штанов. Он не отвечал сразу, только губы плотно сжались, челюсть напряглась. За окном раздался одинокий порыв ветра, будто сам мир затаил дыхание, ожидая его ответа. — Я не герой, Гук. Кто-то должен остаться здесь, — военный подошёл к своему собрату и хлопнул ладонью по чужому плечу, оказывая немой знак поддержки. Чонгук кивнул. Без злости, без давления. Только понимание — и уважение. — Ну хоть скажи, где мы встретимся после того, как тебя посадят за дезертирство? Чонгук впервые за вечер позволил себе слабую усмешку. — Если меня и посадят — то только в новостях. А пока... — он поднял голову. — Поможешь вытащить у старлея телефон? Мне нужна инфа. Точная. И неплохая пушка на первое время вместе с патронами. — Ну ты и чертила, мелкий... — Юнги закатил глаза, но с ухмылкой. — Ладно, но ты мне потом выделишь самое козырное место в эвакуационном центре. — По рукам, — Чонгук по-дружески хлопнул парня по спине, улыбнувшись. — Какой же ты все-таки классный друг. — Не шурши, – Мин отпихнул от себя друга, едва смущенный. В этот момент между ними проскочила искра — старая, настоящая. Они оба знали: ночь только начинается. *** Ночь опустилась на базу "Эскулап", укрыв её тяжелым, липким мраком. В коридорах казарм слышались лишь приглушённые шаги часовых и редкие переговоры по рации. Час был поздний — большинство спали. Именно это время выбрали Чонгук и Юнги. Они крались вдоль бетонных стен, словно тени, сливаясь с темнотой. На обоих — чёрные футболки, облегчённые брюки и перчатки. Юнги шепнул: — Камера возле лестницы в западном крыле сегодня моргала — вероятно, сдохла. Пойдём через неё. Чонгук лишь кивнул. Его движения были уверенными, словно он репетировал данный побег множество раз, словно тело помнило каждую щель, каждый поворот. Подходя к повороту, он аккуратно выглянул — пусто. Они проскользнули дальше, мягко ступая, как хищники в засаде. Они добрались до административного сектора. Тусклый свет ночных ламп создавал странные, искажённые тени на стенах. За тяжёлой металлической дверью находился кабинет командира базы — полковника Кана. — Он запирает дверь после 22:00, — пробормотал Юнги, вытаскивая связку отмычек, — но ты же знаешь, я когда-то открывал сейф преподавателя с биологией на втором курсе. Это проще простого. — О, да ты прирождённый вор, — ухмыльнулся во мраке Гук, оглянув отмычки. — Учись пока я жив, мелкий. Он присел, ловко встал на колено, и уже через полминуты щёлкнул замок. Тихо, словно несуществующий. Дверь отворилась. — Быстро, — кивнул Чонгук. Внутри царила идеальная военная строгость. Полированный дубовый стол, аккуратная стопка папок, армейский флаг, висящий позади. На стене — сейф и старый армейский планшет. Но то, что им нужно — в ящике. Юнги направился к столу, стал проверять выдвижные ящики. Чонгук тем временем подошёл к сейфу. Удар сердца. Два. Он вспомнил, как Кан когда-то произнёс часть кода, не зная, что Чонгук стоит рядом в коридоре. Он аккуратно ввёл цифры: 6-1-4-3. Мгновение. Сейф щёлкнул и открылся. — Есть, — прошептал он, доставая изнутри ключ от оружейного склада и телефон с маркировкой "Полевой". — А я нашёл это, — Юнги поднял раскрытую папку с грифом "Секретно". Его глаза блеснули. — Тут отчёт о вспышке. Очень свежий, дата вчерашняя. Данные о заражённых в Сеуле, координаты. Думаешь, пригодится? — Забирай всё, что сможем. Они не стали задерживаться. В воздухе витало напряжение, словно даже стены чувствовали, что происходит что-то из ряда вон. Выходя из кабинета, Чонгук бросил последний взгляд на строгую, молчаливую мебель. Всё это — символ порядка, за которым скрывались грязные тайны. И сегодня он узнал одну из них. Они уже почти добрались до лестницы, как вдруг впереди за поворотом мелькнул луч фонаря — охранник. Резкий голос, короткий и суровый, прорезал тишину: — Кто здесь? Чонгук за долю секунды схватил Юнги за ворот и потянул назад, в нишу между двумя техническими дверьми. Оба военных затаились. Дыхание перехватывало, сердца стучали в груди, как барабаны, что у одного, что у второго. Шаги приближались, а луч фонаря скользнул по полу, остановился на следах, оставленных их подошвами... и ушёл в другую сторону. — Наверное снова эти противные крысы, — буркнул охранник и ушёл, тяжело топая по коридору. Лишь когда его шаги стихли, Юнги выдохнул и тихо процедил: — Если ещё раз так неожиданно схватишь меня, я тебя удушу собственной отмычкой. — Понял, шпион, — усмехнулся Чонгук. — Пошли. Сбросив напряжение, они продолжили путь. Теперь — к оружейной. Время играло против них и близилось к двум часам ночи. Коридоры базы полностью погрузились в полумрак — ночное освещение работало через один тусклый фонарь, а в некоторых секциях свет вовсе моргал, придавая всему вокруг зловещую атмосферу. Тени растягивались и казались живыми, словно в любой момент могли вынырнуть из стены. Чонгук крепко сжимал в руке выкраденный ключ. Его пальцы слегка подрагивали, но не от страха — от напряжённой концентрации. Юнги шагал чуть позади, озираясь на каждый скрип, на каждый глухой шорох. — Ты уверен, что нас не спалят сторожи? — тихо прошептал Юнги, вглядываясь в конец коридора, где за массивной дверью находился оружейный склад. — Если нас поймают… — Не поймают, — бросил Чонгук, не оборачиваясь. — У нас есть минуты три, максимум пять. Никто не проверяет склады ночью, если не началась тревога. — Откуда ты это знаешь? — Потому что неделю назад я уже лазил туда, когда искал сигареты, — он ухмыльнулся. — Ничего не нашёл, кроме пустой пачки и мышей, а охраны не было. Подойдя к двери, Чонгук быстро вставил ключ в замочную скважину и с глухим щелчком провернул его. Замок поддался, и металлическая дверь медленно, с характерным скрипом, приоткрылась внутрь. — Быстро, — скомандовал он. Внутри помещение оказалось пугающе холодным. Металлические стеллажи с ящиками, аккуратно разложенные патроны, винтовки, карабины, автоматы и пистолеты. Чонгук действовал быстро: бросил в рюкзак запасной глок, перочинный нож, винтовку "StG 44", пачку патронов, два дымовых и один светошумовой. Положил аптечку, которую подцепил у входа. — Ты что, всю Корею идёшь спасать? — пробормотал Юнги, наблюдая, как он наполняет рюкзак. — Не знаю, что там в Сеуле, но если хотя бы половина из того, что я услышал, правда — мне понадобятся все эти штуки. — Надеюсь, ты понимаешь, что если нас поймают, нас не посадят, а просто вырежут, как дезертиров. Без суда. — Тогда сделаем так, чтобы не поймали, — серьёзно сказал Чонгук. Он застегнул рюкзак, оглянулся на Юнги, но тот стоял в дверях, с сомнением глядя на происходящее. — Ты ещё не передумал? Юнги задержался на мгновение, потом отвернулся: — Нет. Я не могу бросить свою роту. Моё место пока здесь, но я прикрою тебе путь до периметра. Чонгук кивнул. На секунду в его взгляде проскользнула боль. Он уже терял одного брата, потерять и друга, хоть и такого занудного и вредного было тяжело. — Спасибо, Юнги. — Только не умирай, герой, а то мне некого будет уделывать в километровке. — Когда мы встретимся вновь, я точно надеру тебе задницу, — усмехнулся Чонгук, на что получил закатанные глаза. Они ещё раз переглянулись. Затем — шаг на путь к свободе. Военные незаметно покинули склад, закрыв за собой массивные двери. Юнги шёл теперь уже впереди, мягко ступая по гравию ночного плаца. В ночной тишине любой звук — скрип подошв, шелест ткани, хруст камешков под ногами — казался невыносимо громким. За стенами казармы мир будто замер: лишь звуки ночных цикад и глухое урчание ветра скользили в воздухе. Чонгук шёл за другом на расстоянии в пару шагов, полностью в тени. На плече висел рюкзак, в груди тяжело билось сердце, но взгляд оставался хладнокровным. Он вёл себя как на задании — собранный, молчаливый. — Периметр через складскую зону. Меньше камер, и охрана там дежурит лишь для галочки, — шепнул Юнги, обернувшись через плечо. — Главное — пройти мимо поста старшего сержанта Ли. Он — сука такой, всё замечает. Они приблизились к массивному ангару, за которым располагалась старая техническая калитка, ведущая к внешнему ограждению. На воротах, обвитых колючей проволокой, висел заржавевший замок. — Ты точно уверен, что тут можно пролезть? — прошептал Чонгук, вглядываясь в ворота. Юнги ухмыльнулся и вытащил из внутреннего кармана очередную отмычку и получил восторженный взгляд. — Генерал не знает, что у его лейтенанта привычка забывать ключи. А я — не забываю ничего. Замок щёлкнул почти бесшумно. Но тут за их спинами раздался короткий, подозрительный кашель. Обернувшись, они увидели охранника — рядового с сигаретой в зубах. Он стоял в полутьме, слегка наклонив голову, прищурившись. — Эй… кто там? Юнги не растерялся — шагнул вперёд, поднял руку в приветствии, перед этим убрав все отмычки в карманы. Из тьмы вышел один из ночных дежурных — рядовой Хан. Он щурился, держа в руках фонарь, свет которого тут же полоснул по Юнги и Чонгуку. — Мин Юнги? Чон Чонгук? Что вы тут делаете? Юнги, не теряя ни секунды, шагнул вперёд и с лёгким раздражением в голосе рявкнул: — Да командир послал. Опять сигнальный кабель глючит на восточной стороне. Сказал срочно проверить датчики. Где тебя носят? Рядовой моргнул, сбитый с толку. — Я… патрулирую. Думал этим сменщики займутся. — Сменщики, блять… — фыркнул Юнги. — Мы уже двадцать минут мотаемся по периметру. Командир злой как чёрт. И если узнает, что ты тут прячешься за ангаром и ни черта не делаешь — сам знаешь, чем это кончится. — Да понял я, понял, — поспешно сказал Хан и отступил назад. — Я никого не видел, ясно? — Умница, — буркнул Юнги, затем махнул рукой Чонгуку. — Пошли. Быстрей всё сделаем и спать. Рядовой скрылся в темноте, и лишь когда он окончательно ушёл, Юнги выдохнул, с гордостью в голосе произнося: — Импровизация — моё второе имя. Чонгук усмехнулся: — Ещё пара таких трюков — и я тебя официально впишу в план побега как главного актёра. — Пиши хоть режиссёром, — хмыкнул Юнги, уже снова возясь с замком на старой калитке. — Только давай быстрее. Скоро смена. Тяжёлая мужская нога ступила на высокую, зелёную траву, которая росла уже за пределами базы. Темно-карие глаза пуговки посмотрели в те, что были напротив — на другой стороне забора. В глазах Гука переливалась в лунном свете вселенская благодарность другу за то, что помог выбраться отсюда, помог добыть все необходимое и прикрыл спину. — Готов? — тихо спросил Юнги. Чонгук сосредоточенно кивнул, не отводя взгляда. — Если что — не ищи меня. Сам найду. И... спасибо, что помог мне, друг. Юнги молча вытянулся по стойке «смирно», глаза его поблёскивали в темноте. Он отдал честь, как лейтенант сержанту — с точностью, сдержанностью и уважением, которое не нуждалось в словах. Чонгук на миг замер, удивлённо, но тут же встал прямо и также приложил руку к виску. Их взгляды встретились, и в этой немой паузе было сказано больше, чем можно было бы выразить словами: признательность, братство, прощание. — Береги себя, Чонгук, — выдохнул Юнги, чуть хрипловато, будто из его груди вырвали сердце. — И ты. Не дай им себя сломать. Повернувшись, Чонгук без лишних слов шагнул в темноту. Звук его шагов затих под шелестом листвы и ночного ветра. Юнги остался стоять на месте, не опуская руку ещё несколько секунд. Только потом — медленно, как будто с усилием — убрал ладонь от виска и упёрся в стену забора, глядя вслед другу, а затем достал остатки сигары и зажигалку, тихо закурив.

***

Сеул.

Квартира Тэхёна.

Прошло две недели с тех пор, как квартира Ким Тэхёна превратилась в единственную крепость, ограждённую от разорённого, истерзанного города. Сеул медленно таял на глазах. И теперь всё, что оставалось — бетонные стены, звенящая тишина, редкие перебои электричества и ощущение, будто мир дышит тебе в затылок последним, гнилым выдохом. На стенах тускло горели лампы на случайно работающем генераторе в подвале. Свет был жёлтым, дрожащим, как пламя свечи. Тэхён стоял у окна, широко раскрыв жалюзи, будто надеялся — хоть что-то за эти четырнадцать дней изменилось. Но нет. Те же обугленные автомобили, искорёженные велосипеды, выгоревшие киоски и улицы, усыпанные серыми трупами. Мёртвые тела, из которых давно вытекла вся жизнь, остались лежать как напоминание — хорошие времена, что вы знали, кончились. Его взгляд скользил по мёртвому городу — изредка по улицам метались заражённые — их движения были рваными, изломанными, как у кукол с перебитыми ногами. Они сновали между остовами домов, глухо рыча, чуя запах живого, но не находя его. Глаза парня были сухими, покрасневшими от недосыпа. Он не спал уже трое суток, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому стуку в стояках, пытаясь не разбудить маленькую Сохён и не встревожить Джина, который, в свою очередь, всё чаще молчал. Настолько часто, что теперь это стало нормой. Они сменяли друг друга, словно на дозорах, для большей безопасности. Сохён спала в соседней комнате. Под одеялом, свернувшись клубочком, сжимала в руках старую плюшевую игрушку — старенького и истрёпанного кролика с выцветшими глазами, который когда-то принадлежал ее старшему брату. Она почти не плакала. Только раз в день просыпалась и спрашивала: "— Тэхен-а… кушать будем?" А брат стыдливо извинялся перед девочкой, прижимая к себе и крепко обнимал, нашёптывая, что нужно экономить еду. Та понимала и не капризничала, хоть и была совсем малышкой. Сейчас он проводил взглядом одинокого заражённого, что шатался у потрёпанной аптеки напротив. Существо было высоким, кожа — багрово-серая, испещрённая ранами. Оно дёргалось, как сломанное, и внезапно замерло, повернув голову в сторону неба. Тэхёну показалось — существо нюхает воздух. Потом оно закричало — долгим, пронзительным, нечеловеческим криком. Ким вздрогнул. Его сердце замерло, словно кто-то сжал его рукой. Он отступил от окна, глядя, как к крику подтягиваются другие — десятки. Некоторые бежали, другие ползли, их кости хрустели, будто ломались при каждом движении и изгибались в неестественной позе. — Джин… — позвал он. Тот сидел в кресле, с головой укрывшись серым пледом: — Чего? — Мы не можем так больше, — сказал парень. Голос был тихим, но в нём звучала решимость, вылепленная из голода, страха и безысходности. — И что ты предлагаешь? — Выйти. Найти еду. Спасти Сохён и самих себя от голодной смерти, — глубокий и проницательный взгляд со всей серьёзностью смотрел на друга. — Ты головой ударился? — не обдумав предложенное Кимом предложение, спросил Сокджин, вскинув бровь в вопросе. — Предлагаешь с маленьким ребёнком шастать по городу полному зомби в поисках еды? — А что ещё остаётся?! — грубо, практически сорвавшись на крик, спросил Тэ. — У нас кончились запасы еды, вода тоже на исходе, водопровод могут отключить в любой момент. Я не прощу себе, если мы все тут сдохнем с голоду и даже не попытаемся что-то предпринять! — Успокойся, Тэ, — резко оживился Джин. — Я понимаю, что ты сейчас на стрессе, но давай не будем сраться. Тэхен выдохнул, уселся на диван, осунувшись и закрыл лицо ладонями, устало потирая глаза. — Знаю, тебе страшно, мне тоже, до ужаса, но надо что-то делать. Быть может, тут, в городе, найдём людей, которые смогут нас эвакуировать. — Ты слишком оптимистичен, даже не узнаю тебя, — хмыкнул парень, натянув на себя плед. — Если бы я погряз сейчас в депрессию, никому бы лучше не стало. Тем более, я не могу, у меня Сохён, — поднял глаза парень и посмотрел на друга. — Дельно мелишь, — на минуту Сокджин задумался. — Нам бы придумать тогда план действий: что возьмём с собой, куда направимся. Тэхён подошёл к старому, потёртому журнальному столику, стоявшему в углу комнаты. Он опустился на колени, и с характерным щелчком выдвинул нижний ящик. Пальцы шарили среди бумажных обрывков, старых чеков и выцветших открыток, пока, наконец, он не нащупал то, что искал — плотный, изрядно потрёпанный свёрток бумаги, свернутый в трубку и обмотанный резинкой. На полу, захламлённом пустыми банками и бутылками, он быстро расчистил место, смахнув рукой мелкий мусор. Затем разложил карту Сеула, расправляя углы, которые тут же норовили свернуться обратно. Бумага потрескивала — её края были зашарпаны, кое-где пятна крови и пыли. — Держи край, — пробормотал парень. Джин подошёл сзади и присел рядом, придерживая карту одной рукой. Лицо его было нахмуренным, брови сдвинуты. Они оба молчали, пока Тэхён не взял в руки чёрный маркер и, найдя глазами район, в котором они сейчас находились, не провёл линию. — Вот, — начал он, присев рядом и ткнув пальцем в одну из улиц. — Мы здесь. Семь кварталов от нас — большой супермаркет «Нонхён-март». Он двухэтажный. Тут есть еда, возможно лекарства и прочие нужные для самообороны и выживания вещи, если не разграблен полностью. — И ты хочешь пройти туда по этому маршруту? — Джин наклонился ближе. — Да. Это единственный путь, — указал Тэхён на несколько параллельных улиц. — Здесь мост завален машинами. Тут — бывший блокпост, кишит тварями, я в новостях видел. Нам нужно через задние дворы, здесь — старый магазин техники, он ведёт к переулку, и через него — прямо ко входу. Он поднял взгляд на друга. — Нельзя идти по открытой улице. Их слишком много. Мы пройдём по переулкам и через парковку попадём внутрь. Там — всё, что нам нужно. — Или там уже ничего нет, — буркнул Джин. — Тогда будем импровизировать. Тэхён снова посмотрел на карту. Казалось, он выжигал её глазами. Он мысленно уже был там — среди рухнувших зданий, ржавых вывесок и теней, что прячутся за витринами. — Мы пойдём ночью. Через два часа, когда город станет тише, — произнёс он наконец. — Возьмём с собой рюкзаки, фонари, ножи. И налегке. Скорость — наше оружие. Джин глубоко вздохнул, провёл рукой по лицу и медленно кивнул. — Надеюсь, ты прав, Тэх. Иначе это будет наш последний поход. — Я прав, — тихо ответил Тэхён. — Потому что иначе… Сохён не переживёт ещё одну ночь.

Продолжение следует...