Paramedic et Militaris

Комната, которую Хосок называл своей, была маленькой, но на удивление аккуратной. Железная койка у стены, стол, уставленный какой-то техникой и странными деталями, старый шкаф и тёплый свет от лампы, спрятанной под металлическим абажуром. На стенах — карты, схемы, нарисованные от руки заметки и даже чёрно-белая фотография, пожелтевшая от времени. Сокджин шагнул внутрь, скривившись, будто заходил не в жильё, а в операционную. Его нога снова начала ныть. Арматура, что вонзилась под коленную чашечку во время схватки с мародёрами, оставила слишком щедрый след. — Ну и хибара, — пробормотал он, обводя помещение взглядом. — Не жалуйся, — спокойно ответил Хосок, прикрывая за собой дверь. — По здешним меркам это пятизвёздочный отель. И тут нет тараканов, почти. Сокджин раздражённо фыркнул и опустился на койку, скинув куртку. Лицо его дёрнулось от боли. — Вот, — Хосок мотнул подбородком на кровать у стены. — Спи тут. У меня как раз второй матрас. — Щедро, — буркнул Джин, осматриваясь с опаской. Он не то чтобы был в восторге. Перспектива спать на задрипанном матрасе, с вероятностью, что по среди ночи пробежит какой-то грызун, пугала. На полу стояла пара обуви, аккуратно сложенные носки, мятая фляга. Всё казалось до ужаса личным, чужим. — Только знай: храпишь — получишь тапком. — У меня нет тапок, — с невозмутимой серьёзностью ответил Хосок. — Но буду стараться не храпеть. Джин вздохнул, выпрямляясь. Он медленно начал снимать куртку, в груди всё ещё отдавало болью. Колено саднило, особенно после того, как они прошли тот чёртов тоннель. — Нога у тебя распухла, — сказал Хосок, всё ещё стоя у двери. — Нужно, чтобы местный лекарь глянул. У нас есть один парень, толковый. Хоть и юный, но руки у него на месте. — Забей, я сам разберусь. Не нужен мне никакой лекарь. Хосок чуть приподнял бровь. — Знаю я таких «разбирающихся». Как правило, потом с гангреной носятся по подвалам. Слушай, не будь упрямым. Я не хочу проснуться ночью от твоих криков. — И всё равно обошлось бы без них, — хмыкнул Джин, присев на край чужой койки. Он был измучен, но держал лицо. Его сила всегда была в языке и в упрямстве. — У тебя, случайно, нет запасной одежды? Эта уже смердит, как туша зомби на солнце. Хосок подошёл к шкафу и вытащил тёмную футболку и удобные штаны. Размер был почти в тот, что нужен. — Держи. Не люблю, когда в моей комнате воняет. — Приятно слышать, что я ещё не успел испортить тебе воздух, — саркастично усмехнулся Джин, принимая вещи. Но несмотря на насмешку в голосе, благодарный взгляд всё же скользнул по лицу Хосока. Тот ничего не ответил. Только пожал плечами и повернулся спиной, демонстративно начав перебирать бумаги на столе. Молчание установилось между ними не враждебное — скорее, настороженное. — Слушай, ты всегда такой... гостеприимный? — Джин бросил взгляд на расправленную футболку и переобулся, сняв грязные, пыльные носки. Пол под ногами был холодным, но на удивление чистым. — Нет. Просто давно не было гостей, — коротко ответил Хосок, не отрывая взгляда от разложенных бумаг. Его голос звучал ровно, будто каждое слово было тщательно отмерено, как таблетки в аптечке. Джин удобнее уселся на койку у стены — узкую, но с одеялом и даже подушкой. Он уронил локти на колени, сцепив пальцы. Было странно ощущать покой — пусть даже временный — после такого количества дней бегства и ночей, полных кошмаров. — Ты, кстати, говорил насчёт медика, — начал он, чуть смягчив голос. — Я сам фельдшер. И Тэхён тоже. Мы знаем, как бинтовать, как вытаскивать пули, как ставить капельницы. Так что, поверь, со своей чёртовой ногой я разберусь. Хосок наконец обернулся. Его взгляд задержался на лице Джина, потом медленно скользнул вниз — к ноге, которую тот старался держать расслабленно, но с которой всё же непроизвольно дёргался мышечный спазм. — Разберёшься, да? — он подошёл ближе. — А если начнётся отёк глубоких тканей? Если инфицирование уже пошло по лимфе? Ты что тогда будешь делать, фельдшер? Джин прикусил щеку, злясь на то, что Хосок возможно прав. — Буду страдать, — пробурчал он. — А потом спасать себя, как умею. — Это глупо. Особенно, если рядом есть кто-то, кто умеет лучше, — голос Хосока был по-прежнему спокоен, но в нём теперь звучала твёрдость. — Иди в медблок утром. Или я сам тебя туда за шкирку притащу. — Хм. Романтично, — с кривой усмешкой хмыкнул Джин. — Только не вздумай брать меня на руки, у меня гордость есть. — Тогда не строй из себя идиота, — отрезал Хосок, подошёл к двери и, остановившись на пороге, добавил: — Комната теперь и твоя, дверь можешь закрыть. Но знай: если услышишь три коротких удара по полу — это тревога. Беги в центр базы и не геройствуй. Герои долго не живут. Он вышел, оставив за собой легкий запах машинного масла, металла и чего-то, что Джин пока не мог определить. Может, пепел. Может, одиночество. Он провёл рукой по затылку и легонько присвистнул. — С тобой точно не соскучишься, Хосок. С таким бы и в разведку... только вот, вряд-ли с такой разведки вернёшься живым. Он улёгся на бок, уставившись в серый потолок, где тускло мигала старая лампа, и впервые за долгое время позволил себе прикрыть глаза. Хоть на пару часов — просто выдохнуть. Джин лежал, уставившись в потолок, где тускло пульсировал свет от лампы. Свет бил в глаза, но не мешал — он словно убаюкивал, как глухое тиканье часов в заброшенном доме. Мысли текли медленно, спутанно, почти вязко. О себе, о Сохён, о Тэхёне, что давно стал взрослым мужчиной. О Чонгуке, чьё молчание тревожило, и чьё оружие внушало одновременно страх и странное чувство защищённости. «Как всё, чёрт возьми, быстро пошло под откос…» — подумал Джин, ощущая, как пульс в травмированной ноге отдаётся вибрацией в виске. В горле першило, желудок напоминал о себе пустотой и громко, требовательно урчал. И всё же парень не двигался. Не хотел. Почти забыл, что такое тишина — не напряжённая, опасная, наполненная затаившимися шагами, а обычная. Тёплая, домашняя, хоть и временная. Через какое-то время послышались тихие шаги. Джин не шевелился, даже не повёл бровью, когда дверь чуть скрипнула. На пороге снова возник Хосок — в руках он держал металлический поднос, на котором дрожали две чашки и глубокая миска, от которой поднимался пар. Тёплый, с запахом пряностей и чего-то мясного. — Ты так и собирался лечь спать голодным? — ровно спросил он, ставя поднос на деревянный ящик, что заменял столик у кровати. Джин открыл один глаз, зевнул — не из-за незаинтересованности, а от того, что тело действительно начало расслабляться. — А ты всегда такой заботливый? Или просто надеешься, что я не сдохну у тебя в комнате и не буду вонять? Хосок фыркнул. Пододвинул поднос ближе. — Ни то, ни другое. Просто у нас здесь правило — вечером все едят. Без исключений. Даже новенькие. Даже самые упрямые. — Упрямые? — Джин приподнялся, скосил взгляд на Хосока. — Это ты сейчас на себя намекаешь? — Если бы, — устало хмыкнул тот и присел рядом на табурет, сложив руки на коленях. — Я уже не упрямый. Просто старый и злой. А ещё умею варить похлёбку лучше половины здешних баб. Джин взял одну из чашек, поднёс к лицу, вдыхая аромат. Пряности, чёрный чай, лимон… даже немного сахара, если нос его не обманул. Как же давно парень не пил ничего подобного. В последнее время его рацион составляла только тушёнка и вода, временами даже со ржавчиной. — Ты удивляешь меня, Хосок, — сказал он мягче, чем обычно. — С виду псих с автоматом, а внутри — чуть ли не мать Тереза. Хосок усмехнулся, уставившись в пол. — Знаешь, что самое страшное в выживании? Ни зомби, ни мародёры, а когда ты забываешь, что ты человек. Вот и стараюсь не забывать. Хоть раз в день. Джин замолчал. Смотрел на него. Уже не враждебно. Не с опаской. Скорее… внимательно. С каким-то новым пониманием. Он взял ложку, зачерпнул похлёбку. Горячая, пряная, простая. Но такая, что заставила желудок скрутиться в благодарности. — Ладно… ты победил, псих. Это не самый худший ужин в моей жизни. — Это было почти комплиментом, — Хосок криво улыбнулся, глядя на него исподлобья. — Почти, — хмыкнул Джин. — На большее рассчитывай утром. Если, конечно, ты не храпишь, как грёбаный кабан. — Да не храплю я! — возмутился Хосок, фыркнув. — И вообще, поешь и вали с моей кровати на пол. Это не отель, понял? Здесь не заказывают номер с видом на звёзды. — О, да ты поистине великодушен, — Джин закатил глаза, но всё же продолжал есть, устроившись с подушкой у стены. — Кормит, крышей обеспечивает и даже предлагает пол. Мечта любого выжившего. Я б женился, если бы ты был симпатичнее. Хосок прыснул, прикрыв рот ладонью. — Осторожней, а то ещё скажу “да”, — он встал, отнёс свою пустую чашку к столу, не оборачиваясь. — У нас здесь скучно. Весёлые браки с фельдшерами — хоть какое-то развлечение. — Не сомневаюсь, что ты ещё и танцевать умеешь, — усмехнулся Джин, ставя миску обратно на поднос и откидываясь назад. — Скажи, Хосок… у тебя всегда так? — Как? — тот остановился, не оборачиваясь. — Весело… после смерти всего мира. Хосок замолчал. Потом всё же повернул голову через плечо. Его глаза больше не смеялись — в них плескалась глубокая, молчаливая усталость. — А как иначе, а? Если не смеяться — сдохнешь, — он развёл руками. — Или сойдёшь с ума. Смеяться — это способ помнить, что мы ещё люди, а не роботы безэмоциональные. Тишина растеклась по комнате, пронзительная, как лёгкое похмелье. Джин не ответил, лишь сполз на пол, на заранее приготовленный Чоном для него матрас и просто закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. — Спи уже, шутник, — буркнул он, — завтра у нас новый день ада. — Доброй ночи, фельдшер. — Спокойной, псих. И пусть комната была маленькой, мебель — старой, запах — пыльным, но в этот момент она казалась безопаснее любого бронеавтомобиля. Потому что впервые за долгое время Джин не чувствовал себя одиноким.

***

Комната, куда их поселили, была совсем небольшой, но гораздо уютнее всего, что они видели за последние недели. Узкое окно под самым потолком, завешенное плотной тканью, пропускало едва заметный отсвет луны. Обои были выцветшими, с рисунком из мелких ромбов, кое-где отошедшие от стен. В углу стояли две простые металлические кровати, покрытые бежевыми одеялами, между ними — небольшой стол с единственным стулом и пластиковым кувшином с водой. Вдоль стены — старый шкаф с перекошенными дверцами, одна из которых держалась на честном слове. Тишина была настолько густой, что слышалось даже, как потрескивают деревянные доски под их шагами. Тэхён подошёл к кровати, бросил свой рюкзак на матрас и повернулся к Чонгуку. — Слушай… — Он почесал затылок, потом неловко протянул: — У меня в рюкзаке остались вещи. Тогда, когда мы были в торговом центре я кое-что захватил. Хочешь переодеться? А то… ну, сам знаешь. Военный на мгновение задержал на нём взгляд, а затем кивнул. — Было бы неплохо. А то я уже и сам не чувствую, где на мне ткань, а где засохшая кровь с потом. Он быстро стянул с себя собственный рюкзак, скинул куртку и начал стягивать футболку через голову, не задумываясь. Тэхён, стоявший в нескольких шагах, остолбенел — и не только от неожиданности, но и от того, насколько легко, без тени смущения Чонгук оголился. На его теле были царапины, шрамы, старая кровь. Руку украшали татуировки. Вся конечность до плеча забита различными татуировками, которые Тэхён мельком уже видел. Плечи были сильные, спина — узкая, подвижная. Эти шрамы будто рассказывали собственную биографию. Когда мужчина уже собирался стягивать штаны, Ким не выдержал, подал голос: — Эм… ты всегда так спокойно раздеваешься при других? — пробормотал Тэхён, поспешно отвернувшись. — Мы, между прочим, знакомы всего пару дней. И то — в зомби-версии апокалипсиса. Чонгук хмыкнул, вытирая грудь куском влажной ткани, которая лежала в том самом ведре, как и говорил Хосок, прежде чем натянуть чистую рубашку. — Армейская привычка. Там вообще о личном пространстве никто не слышал. Ты просыпаешься, рядом кто-то уже качается, третий обувается, четвёртый рядом с тобой в душе поёт. Раздеваться перед толпой мужиков — это как пить воду. Никто даже не моргает. Он натянул рубашку, застёгивая пуговицы медленно и небрежно. Тэхён снова взглянул на него — украдкой, краем глаза. Чёрт, этот человек и правда словно был слеплен из чего-то совсем другого. Такой огромный, живой, взгляд — сталь. И при этом пугающе… настоящий. А ещё с прекрасным телосложением. И Ким, который принял свою гейскую натуру ещё в шестнадцать, не мог не признаться себе, что Чонгук, внешне идеальный, его типаж. Хотелось смотреть, трогать, попробовать. — А ты? — вдруг спросил Чонгук, заметив его взгляд. — Стесняешься меня? Тэхён кашлянул, поднимая плечи. Конечно, стесняется, мать его! — Я просто не привык… к такому. Не люблю, когда нарушают мое личное пространство. И не люблю, когда люди раздеваются рядом, будто это не имеет значения. — А оно имеет значение? — Гук уже сел на кровать, подтянув на себя второй носок, и смотрел на него спокойно, расслаблено. — Иногда имеет, — ответил Тэхён после паузы. — Особенно, если ты не хочешь, чтобы к тебе привязывались. Или ты сам… не хочешь привязываться. Чонгук некоторое время молчал, глядя на него внимательно, будто пытаясь прочувствовать парня, просканировать его мысли как рентген, ибо по скромному мнению младшего лейтенанта Тэхён любитель говорить загадками, а Гук не такой, нет. Он прозрачный, как стекло на заводе. Прямой, как шоссе. Затем, кивнув про себя, он лёг на кровать, опёрся спиной о стену, подтянул ногу и спокойно спросил: — А ты чего не переодеваешься? Уверен, ты тоже не в самых чистых шмотках. Тэхён бросил на него взгляд исподлобья, а потом скрестил руки на груди, не спеша откидываясь на спинку кровати. На самом деле парень не знал куда себя деть от смущения и неловкости ситуации. Смахивал сейчас на колючего ежа, который оборонялся от хищника. — Потому что я не люблю, когда на меня пялятся. Гук тихо усмехнулся, опустил взгляд и отвернулся, будто послушный пёс, которому велели сидеть. — Окей, не вопрос. — Он уставился в стену, сложив ладони за затылком. — Забавный ты, Ким. Осторожный до зубовного скрежета, но забавный. Тэхён не ответил сразу. Только тяжело выдохнул, потянулся к своему рюкзаку, начал копаться в нём, перебирая какие-то вещи, будто в этом действии была спасительная пауза. — Ты… первый, кто называет меня забавным, — буркнул он спустя минуту, бросив майку на край кровати. — Обычно, я для всех злюка или зануда. — Не вижу в этом ничего удивительного, — спокойно отозвался Гук. — Ты просто привык держать дистанцию. Люди самоутверждаются за счёт тех, кого не могут просчитать. Тэхён замолчал, стоя всё так же, не решаясь снять с себя футболку. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далёким гулом генератора. — Это плохо? — вдруг спросил он, сдержанно, как будто заранее ожидая осуждения. — Не думаю, — сказал Чонгук после короткой паузы. — Но, знаешь… для тех, кто умеет смотреть внимательнее, ты совсем не зануда. И тем более не злюка. Тэхён опустил взгляд, нахмурился. Он не был готов к этому — к такому простому принятию. Никакой иронии, никакой защиты. Просто спокойные слова, в которых он — не роль, не маска, а человек. Руки потянулись за чистыми шортами, и, неловко переминаясь с ноги на ногу, парень быстро надел их на бедра, затем принялся натягивать на тело белую майку с надписью "Celine" на груди. — У тебя часто так? — глухо спросил он. — Видеть больше, чем другие? — Чаще, чем хотелось бы, — отозвался военный. — Но не на всех это распространяется. Тэхён на секунду закрыл глаза. Потом, уже переодетый, опустился на свою кровать. — Можешь оборачиваться, — хрипло сказал он. Чонгук повернулся, глянул краем глаза и усмехнулся. — Говорил же — забавный ты. — А ты… чересчур спокойный. Даже пугающе, — выдохнул Тэхён, наконец позволяя себе расслабиться. Он скрестил руки на груди и уставился в потолок. — Но, знаешь, это немного успокаивает. — Тогда, наверное, не зря нас поселили вместе, — тихо сказал Чонгук. В комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она не казалась такой давящей. Просто — тишина. Пространство, в котором было место отдыху. И может быть — началу чего-то большего. В полумраке их комнаты тени ложились мягко, будто даже мрак не хотел разрушать хрупкое равновесие, что на секунду установилось между двумя мужчинами. Чонгук откинулся на спину, сцепив пальцы на груди, и не сразу осознал, как остро ощущает чьё-то присутствие рядом. Не угрозу — нет. Просто человека. Тихого, замкнутого, но настоящего. Он ощущал это почти физически: как лёгкое тепло, исходящее со стороны второй кровати. И это было… странно. Странно приятно. — Тэхён, — вдруг заговорил он, негромко, почти осторожно, — тебе когда-нибудь снились сны… до того, как всё это началось? До боли глупо, по-детски, но подобный разговор помог бы привести обоих парней в порядок. — До того? — голос Тэхёна звучал глухо, с хрипотцой. Он не смотрел на него, но в его взгляде, уставшем и тёмном, что-то дрогнуло. — Мне снился мой дом. Где всегда пахло яблочным вареньем. И кошка, которая будила меня лапой в нос. Смешно, да? — Нет, — серьёзно покачал головой Гук. — У меня был брат. Мы часто дрались во сне. Я просыпался с синяками. Командир роты говорил, что у нас связь даже во сне была нешуточная. — Брат, — повторил Тэхён, уже мягче. — Ты всё ещё говоришь о нём, как будто он рядом. — А он и есть рядом. Когда ты теряешь кого-то слишком близкого — он не уходит. Он просто превращается в часть тебя, — Чонгук замолчал, на миг сжав пальцы. — Иногда мне кажется, что именно он говорит вместо меня. Словно я не я, а он. Тэхён резко выдохнул, но это не был насмешливый смешок, нет. Это был отклик. Понимание. Он медленно развернулся на бок, повернувшись к Чонгуку, между ними — только слабая линия света от приоткрытой двери. Глаза встретились друг с другом. Взгляд обоих парней был расслабленный, заинтересованный, спокойный. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Слишком хорошо. И на этих словах воцарилась тишина. Не натянутая, не неловкая. Почти домашняя. Чонгук смотрел на Тэхёна, и знал, что его дыхание ровное, чуть слышное. И это — его дыхание было самым живым и настоящим звуком, который он слышал за последние недели. — Спасибо, что не отвернулся, — выдохнул вдруг Чонгук, даже сам не зная, зачем сказал это. — Когда я рассказал… всё. — Потому что ты не лгал, — ответил Ким. — А я неплохо умею чувствовать ложь. И знаю, как тяжело говорить правду, когда внутри всё горит. — Ты часто горишь, Тэхён? — Почти всегда. Ответ прозвучал тихо, но как будто отозвался эхом в груди Чонгука. Он смотрел в шоколадные глаза, которые в темноте казались чернее ночи, будто ища там хоть какой-то смысл, но в этот момент смысл был рядом — на соседней койке, в голосе, сказанном сквозь усталость, страх и что-то ещё. Что-то более глубокое. — Это… утомляет? — спросил он после короткой паузы. Тэхён сначала не ответил. Лежал молча, уставившись в тусклое пятно света, падающее с коридора. Потом заговорил, чуть ниже, чем прежде: — Нет. Не это. Утомляет, когда горишь, а никто не замечает. Или замечают, но всё равно идут мимо. Иногда я сам не знаю, хочу ли, чтобы меня кто-то погасил… или подлил масла. Гук тихо фыркнул. Не от насмешки, а скорее от узнавания. Слишком похожие чувства. Слишком узнаваемые метафоры. — Знаешь… — начал он, осторожно перекатываясь на бок, теперь уже не смотря на оппонента. — Я всю жизнь был не тем, кто горит. Я — тот, кто тушит. Убивает в себе все чувства. Меня учили, что эмоции — это слабость, особенно перед лицом смерти. И знаешь, что? Это чушь. Потому что в итоге всё равно горишь, только внутри. И никто не увидит. Тэхён не отводил от него взгляда. Глаза блестели, отражая слабый свет. Он казался совсем другим — не колючим, не надменным, каким был вначале, а открытым. Таким, каким не решался быть слишком долго. Данный разговор на первый взгляд мог показаться бессмысленным, однако оба понимали, что он мог нести больше смысла. И он нёс. — Тогда, может, — сказал он чуть громче, — в следующий раз не туши. Просто… дай себе гореть. Если рядом есть кто-то, кто не боится огня. Чонгук задержал дыхание. Это было не признание, нет. Но в этих словах звучал намёк. Приглушённый, осторожный, но очень живой. И он почувствовал — именно почувствовал — как где-то внутри у него что-то дрогнуло. Медленно, но настойчиво. Что-то приятно щекочущее под рёбрами. Он слабо кивнул. — Тогда ты не бойся огня. Не отворачивайся от него. От меня. — Только не умри раньше времени, — хмыкнул Тэхён. — Я к тебе почти привык. На губах Чонгука впервые за долгое время появилась настоящая, искренняя улыбка. Такая, которую уже невозможно было выдавить силой. Она просто была — потому что рядом был человек, который видел его насквозь… и всё равно оставался рядом. — Ладно, горящий, — выдохнул он. — Спи, а то... — У тебя чертовски красивая улыбка, — тихо отозвался Ким, а у самого губы в перевернутую дугу превратились от эмоций. Чонгук замер. Не из стеснения — он слишком давно вышел за пределы юношеской застенчивости, а из растерянности. Его нечасто, точнее, почти никогда не ставили в тупик, и уж точно не фразами, сказанными шепотом в полутёмной комнате, где пахло пыльной тканью, металлом оружия и новой жизнью, которую они так отчаянно пытались построить. Он не сразу поднял взгляд. Позволил дать себе несколько секунд на то, чтобы сердце сбилось с ритма и вернулось обратно — туда, где ещё не знало, как на это реагировать. — Это… сейчас было признание или попытка сбить меня с толку? — наконец произнёс он, голос звучал чуть хрипло, но мягко. — Ни то, ни другое, — тихо ответил Тэхён, не открывая глаз. Он лежал, будто бы спокойно, но пальцы слегка сжимали край пледа. — Просто... правда. Я же говорил — почти всегда горю. Особенно, если пламя передо мной красивое. Тишина между ними больше не казалась глухой. Она стала наполненной. Как будто воздух сгустился между двумя койками, и даже дыхание теперь будто разделяли. Чонгук снова улыбнулся — уже не ярко, а почти незаметно. Как человек, который бережёт свет. — Осторожнее с такими словами, — прошептал он, откидываясь на спину. — Я ведь могу поверить. — Поверь, — сказал парень почти невесомо, и в этих двух слогах было больше, чем просто симпатия. Было то, что согревало больше одеял. Они замолкли. Кто-то мог бы подумать, что разговор окончен. Но на самом деле между ними только началось нечто важное. И пусть мир снаружи рушился, кишел голодными тенями, кричал об утрате — внутри этой маленькой комнаты два человека учились быть живыми. Учились любить и быть любимыми.

***

Ночь опустилась на лагерь, укрывая всё внутри бетонных стен долгожданной тишиной. Комната, где разместили Чонгука и Тэхёна, давно погрузилась в темноту, нарушаемую лишь мягким светом лампы за шторкой и приглушёнными шагами патрульных за пределами коридора. Чонгук уснул быстро. Как человек, который знал, что каждую минуту покоя нужно ловить, пока не прогремел первый выстрел. А вот Тэхён... долго не мог найти удобного положения. Сначала его клонило в сон — тяжесть в груди, расслабляющее тепло от близости другого человека, усталость… Но стоило глазам закрыться, как пришли сны. Кошмары. В них Сохён звала его, тянула ручки, тонула в чьих-то руках, исчезала в толпе мертвецов. Он бежал, кричал, называл её имя, но воздух был густым, как вода, а ноги — словно налиты свинцом. Её крик становился всё тише, пока не исчез совсем. А затем он видел её мёртвую. Её руки — безжизненные. Глаза — стеклянные. И в ту же секунду, в этом сне, он начинал биться об стены, сдирать ногтями бетон, будто бы мог всё вернуть… Он резко проснулся. Сел, тяжело дыша, лоб в испарине. Сердце стучало в груди, как молот. За окном уже серело — утро ещё не вступило в полные права, но лагерь потихоньку оживал. Где-то в коридоре кто-то тихо переговаривался, а вдалеке, за стеной, играла песня. Нечётко. С хрипами и шипением, как будто радио ловило только один-единственный сигнал. "Oh I cannot explain Every time it's the same..." Он узнал эту песню. Modern Talking. "Oh I feel that it's real Take my heart I've been lonely too long..." Тэхён медленно повернул голову. Его взгляд упал на соседнюю койку, где, лёжа на спине, с рукой под головой, мечтательно улыбался Чонгук. Он не спал. Смотрел в потолок и, кажется, не замечал, что его уже разглядывают. На губах военного играла почти детская полуулыбка. Какая-то тёплая, будто он мыслями был в другом мире. В том, где не было крови, гнили и потери. Только он, дорога, и музыка. "Cherry, Cherry Lady Going through emotion Love is where you find it Listen to your heart..." Тэхён какое-то время просто молчал. Смотрел. И впервые за долгое время не чувствовал тревоги. С интересом наблюдая за грозным военным, который сейчас напоминал влюбленного мальчика. Словно даже после кошмара мог вынырнуть, вдохнуть — и остаться живым. Он усмехнулся. Усталой, но искренней усмешкой. — Ты и правда влюбился в эту песню, да? — тихо спросил он, опираясь спиной о стену. Чонгук даже не отреагировал резко. Лишь медленно повернул голову к нему и кивнул, лениво и как-то по-домашнему: — У неё что-то есть. Как будто из жизни до всего этого. Не знаю… приятно, — он сделал паузу и добавил, — звучит так, будто мы ещё не совсем мертвы. Из угла всё так же шуршало радио, выдыхая в пространство "Cherry, Cherry Lady" с тихим потрескиванием, словно воспоминание. Песня звучала, будто её приглушили одеялом времени. Не громко, где-то там вдалеке. Чонгук изредка поглядывал на сидящего на кровати парня, все так же непринуждённо улыбаясь, а тот не сводил с военного взгляда. — Слышал её, — негромко сказал он. — Тогда, в машине. Помнишь? Тэхен провёл руками по волосам, как бы зачесывая их назад и заметил, что они довольно сильно отросли. — Что-то не припомню, чтобы модерн токинг играл в машине, — тёмная бровь выгнулась дугой от непонимания. — Хм, — выдохнул Гук, уголок его губ качнулся вверх. — Тогда все в машине спали, я решил отвлечься и включил радио. Там играла эта песня, в которой всё было правильно. Тэхён скользнул взглядом по крупному телу. Взгляд его пал на черты лица Гука — расслабленные, удивительно мягкие в этой тени. — А теперь? — А теперь она звучит иначе. — Чонгук перевёл глаза на него. Долго, открыто. — Потому что ты рядом не спишь. Тэхён сморгнул. Не ожидал. Но не отвёл взгляда. — Думаешь, я порчу настроение? — Нет, — тихо. — Ты меняешь его. Пауза. Между ними — воздух с привкусом чего-то нового, не до конца понятного. Песню будто стало слышнее, будто она вцепилась в их молчание. “Listen to your heart…” Тэхён опустил глаза, прошептал, будто самому себе: — Я никогда не думал, что кто-то ещё будет менять хоть что-то во мне. Особенно сейчас. — Может, ты просто давно никого не подпускал. — А может, просто никого и не было, кого стоило пускать, — резко выпалил парень и удобнее лёг на кровать, отвернувшись от военного. Натянул одеяло почти до самого лба, спрятался, как это делают дети, когда хотят исчезнуть. Глаза закрыл сразу — с нажимом, будто даже само мигание могло выдать то, что внутри он закипел. Молчание. Чонгук смотрел на его спину. Тёмные пряди волос чуть слиплись от сна, плечи напряжены, хоть и пытаются выглядеть расслабленными. Одеяло чуть дрожало — не от холода, от эмоций. У Тэхёна всегда всё проходило через край. Он не просто злился. Он прятался. И именно это выдавало его с головой. Лейтенант Чон медленно сел, оперевшись на локоть. Он не отводил взгляда. "Глупец. Попал глубже, чем думал." Он не собирался делать больно. Не хотел. Но попал — в ту самую щель, в которую обычно не заглядывают. Он не знал, что именно кроется в прошлом Тэхёна, но теперь понял главное: там было одиночество. И слишком много предательств, чтобы теперь просто взять и поверить кому-то. Даже тому, кто спас его сестру. Даже тому, кто ночами остаётся на чеку и улыбается только под музыку восьмидесятых. — Прости, — тихо сказал Чонгук, не рассчитывая на ответ. — Я не должен был лезть туда, куда не звал никто. Пауза. Тишина повисла между ними, как одеяло — плотная, чуть тяжёлая, наполненная не тем, что было сказано, а тем, что осталось недосказанным. Чонгук лежал молча, всё ещё смотрел в потолок, когда медленно протянул руку вбок — туда, где под одеялом угадывался изгиб предплечья Тэхёна. Он коснулся его аккуратно, почти невесомо — как будто боялся, что тот отдёрнется. Не отдёрнулся. Только вдох стал чуть более резким, будто Тэхён затаил воздух в лёгких. — Я глупец, признаю, — тихо сказал Чонгук. Его голос звучал глубже, мягче обычного. В нём не было ни давления, ни ожидания, только бережность. Он нашёл его ладонь и осторожно взял в свою, чуть сжал. Пальцы Тэхёна были прохладными, почти хрупкими в его горячей ладони. И прежде чем тот успел что-то сказать или вообще осознать происходящее — Чонгук приподнялся, наклонился и поцеловал тыльную сторону его руки. Ласково, заботливо, словно целовал нечто очень-очень хрупкое. Медленно отстранился, но руку не отпустил — она так и осталась в его ладони, будто он что-то в ней держал не меньше, чем кожу и кости. Тэхён замер. Он даже не смотрел на Чонгука — просто лежал, с широко открытыми глазами, глядя куда-то в темноту. Глаза его были полны растерянности, щеки медленно наливались краской, а горло предательски сжалось. Он не знал, как реагировать. Никто никогда не делал этого так. Никакой пошлости. Никакой воды в словах, только действия, что говорили громче слов. — Ты так и будешь продолжать целовать мою руку в знак благодарности или извинений? — тихо пробормотал парень, но в его тоне не было злости, лишь чистое смущение. Чонгук улыбнулся. Не сразу — медленно, как будто тепло от слов Тэхёна добиралось до него постепенно, через кожу, через грудную клетку, через то место, где обычно болело, но сейчас — нет. Он приподнял взгляд и ответил так же тихо, как и тот спросил, не разжимая пальцев: — Могу не только в руку, если ты об этом. Он снова наклонился, словно в подтверждение своих слов, но в этот раз не поцеловал. Только прижал щеку к его ладони — мягко, мимолётно, почти свято. Тэхён выдохнул. И в этом выдохе было больше, чем в любой фразе — лёгкое дрожание, неуверенность, но уже без прежней отчуждённости. Чёрт бы побрал этого Чонгука за то, что доводит Кима до состояния варёного рака. — Не будь так уверен в себе, — фыркнул парень, слегка сжав грубые пальцы. Чонгук всё ещё держал руку Тэхёна в своих ладонях, тыльная сторона которой хранила остаточное тепло его губ. А парень, затаив дыхание, не мог даже пошевелиться, боясь, что любое движение разрушит эту зыбкую, почти хрупкую тишину. Что-то происходило между ними. Тонкое, медленное, растущее — как рассвет сквозь мутное стекло. Но стекло разбилось, словно в него попала пуля. Резкий, сухой стук в дверь. — Подъём, любовные голубки! — раздался за дверью насмешливый, полный своего обычного сарказма голос Джина. — Если через две минуты вас тут не будет, Хосок сам к вам придёт и притащит за уши. Завтрак ждёт, а вот терпение этого психа — нет. Тэхён вздрогнул. Его плечи дёрнулись, а глаза расширились, будто его застали за чем-то запретным. Он быстро вырвал свою ладонь из рук Гука, отшатнулся, опуская взгляд. Щёки тут же вспыхнули алым, и он резко встал с кровати. — Твою мать… — пробормотал он, торопливо хватая лежащую рядом куртку. — Он всегда приходит в самый неподходящий момент. Чонгук тоже отступил, сдерживая вздох, и сел на край кровати. Он не отводил глаз от сожителя, наблюдая, как тот суетливо застёгивает замок, пряча лицо в тени капюшона, как будто хотел спрятать в нём не только свои щёки, но и смущение, которое плыло в воздухе почти физически. — Ты забавный, когда краснеешь, — вдруг хрипло усмехнулся Гук, перекидывая куртку через плечо. Но то была не насмешка. То было почти... признание. Тихое. Осторожное. — Замолчи, — буркнул Тэхён, не глядя, натягивая ботинок. — И не смотри так. Я всё вижу. Снаружи послышался удаляющийся топот шагов и глухое бормотание Джина: — Вот только не хватало мне влюблённых в одной комнате. Надеюсь, у них хотя бы одеяла разные… Чонгук тихо рассмеялся. Он подошёл к двери, но не сразу открыл её — сначала задержался взглядом на Тэхёне, тот как раз поднимался с пола, одёргивая одежду. — Пойдём, — сказал он спокойно, почти ласково. — А то правда останемся голодными. Ким не ответил. Только кивнул и пошёл за ним, стараясь не наступать слишком близко на пятки, но и не отставать. Внутри у него всё ещё дрожало — от чужого прикосновения, от того, как легко и непринуждённо Чонгук целовал ему руку. От того, как много сказало молчание между ними. А утро уже окончательно вступило в свои права. И завтрак ждал. И Хосок — тоже.

***

В столовой было людно и шумно. Длинные столы, вырезанные будто бы из грубого дерева, скрипели под весом подносов и локтей. Запах еды — пусть даже не самой аппетитной — витал в воздухе, смешиваясь с ароматом кофе, копчёного чего-то и уставших тел, которые наконец-то могли расслабиться. Чонгук и Тэхён вошли последними. Глаза с десяток человек тут же скользнули по ним, но быстро отвернулись — здесь никто не был любопытен без причины. Здесь выживали, а не влезали в чужую жизнь. Они подошли к углу стола, где уже сидел Джин. Он неторопливо ел что-то вроде тушёного мяса и тут же поднял взгляд, замечая их. Улыбка появилась на его лице мгновенно — хитрая, дьявольская. — А вот и наши влюблённые голубки, — протянул он с довольным видом, откусывая хлеб. — Тэхён, дружище, а чего ты такой красный? Что, прервал вам трахен-чпокен? Тэхён, в тот момент как раз пододвигавший себе табурет, замер. Его лицо вспыхнуло ещё ярче, и он даже чуть не уронил ложку. В то время, как Чон оставался спокойным, стал вновь отстраненным, словно всё происходящее его совсем не интересовало. — Заткнись, придурок, — буркнул он, но друг продолжал глумиться, наслаждаясь моментом. — Неужели вы уже успели переспать? Вот это скорость. А я-то думал, слоу-берн намечался... Подзатыльник прозвучал звонко. Чонгук, не оборачиваясь, просто вытянул руку и врезал Сокджину по затылку. Большая мужская ладонь ударила так, что голова парня поддалась вперёд, а сам он закашлял. — Озабоченный, — сухо бросил он, и в голосе даже не дрогнула эмоция. Джин поморщился, потирая голову, но всё равно ухмыльнулся: — Ну ладно-ладно, шучу. Можно подумать, я не вижу, как вы переглядываетесь. Хоть бы флиртовали посдержаннее, а то дети кругом. Тэхён тихо пробурчал что-то о том, что парня пора изолировать в кладовке. И тут в столовую вошёл Хосок. Он выглядел на удивление бодро — в тёмной рубашке, слегка расстёгнутой у горла, волосы убраны назад, а взгляд — тот самый, улавливающий всё. — Так, цирк прекратили. Джин, ещё одно слово — и будешь дежурным по туалетам неделю. — Какого хр... — Неделю. — спокойно повторил Хосок, подходя к столу и ставя перед собой чашку с чаем. Тот сник. — А вы, влюблённые, — взгляд его скользнул по Чонгуку и Тэхёну, как лезвие, но голос был мягким, — лучше ешьте быстрее и слушайте меня внимательно. Военный кивнул. Ким молча уткнулся в тарелку. Но ни один из них не мог не заметить, как колени под столом случайно касаются друг друга. И никто не отодвигается. Хосок вернулся спустя минут десять, когда почти все доели. Он прислонился плечом к дверному косяку, сложив руки на груди. Его взгляд был спокойным, в котором читалась твёрдость решения, не терпящего возражений. — Есть несколько моментов, — начал он, обращаясь ко всей четвёрке, но в особенности — к Чонгуку. — По уставу базы, все новоприбывшие с оружием сдают его на хранение. Без исключений. Нам нужно быть уверенными, что никто из вас никого здесь не пристрелит. Разговоры за столом притихли. Все перевели взгляд на военного. Видимо, по убежищу уже прошел слушок, что мужчина из Эскулапа. Тот не отреагировал сразу. Он только закончил есть, поставил металлическую миску в сторону и вытер рот рукой. — Даже личное? — наконец тихо спросил он, не поднимая глаз. — Даже личное, — твёрдо кивнул Хосок. — Здесь живут десятки людей, половина из которых до сих пор не может спать без кошмаров. Одно неловкое движение — и мы хоронить будем не заражённых, а друг друга. — Можно оставить арбалет? — спокойно спросил Чонгук. — это моя личная вещь. Я с ним живу дольше, чем с большинством людей, — и только теперь посмотрел в глаза смотрителя. Тот не сразу ответил. Небольшая пауза повисла между ними. Взгляд у Хосока был внимательный, цепкий. Он словно взвешивал человека перед собой, как на весах. — Только арбалет, — наконец буркнул он. — Но ни патрона, ни ножа, припрятанного в ботинках, ясно? Джин фыркнул: — Ну и зрелище было бы — Чонгук, нападающий с ножом из ботинка. Тэхён кашлянул в кулак, пытаясь сдержать смешок. Смотритель закатил глаза, но всё же усмехнулся. — Короче, — продолжил он, — в подвале есть спортзал. У нас тут даже боксёрская груша висит, если вдруг кому-то надо выплеснуть агрессию. И железо. Велотренажёр, правда, скрипит, как мои нервы после бессонной ночи, но всё ещё крутится. Хотите — идите, тренируйтесь. Не хотите — займитесь чем-то другим, но оружие на склад — первым делом. Намджун-хён на этом настаивает, — Он сделал шаг к двери, но остановился и, обернувшись, добавил: — Сами подумайте. Мы вас почти не знаем. А вы при полном арсенале. Это звучит так себе, правда? — Честно? — хмыкнул Тэхён. — Всё в этом мире сейчас звучит «так себе». — Вот и привыкнете, — спокойно сказал Хосок и вышел, оставив дверь чуть приоткрытой. На несколько секунд наступила тишина. Потом Джин вздохнул: — Ну что, пойдём прощаться с нашим железом? На минуту двери в столовую снова приоткрылись, оттуда показалась макушка смотрителя, он задорно и словно с издевкой крикнул: — Джин, а ты за мной! Санузлы драить. Дверь захлопнулась прежде, чем кто-либо успел что-то ответить. За столом на секунду повисла тишина, а потом раздался глухой смешок — сначала у Тэхёна, потом у пары местных, затем и Чонгук чуть приподнял уголок губ, скрывая ухмылку. Все посмотрели на Джина. — Ты серьёзно? — Джин обернулся к двери, куда уже успела испариться тень Хосока. — Я спасал жизни, перевязывал ноги, убивал зомби! А теперь, значит, сортиры, да, величайшее признание заслуг! — Может, это особый знак уважения, — Тэхён склонил голову на бок, улыбаясь. — Только избранным доверяют туалеты. — Знаешь, Ким, вот если ты хоть раз окажешься в опасной близости от щётки и унитаза — я даже не пошевелюсь, чтоб тебя спасти, — пробурчал Джин, вставая. Он демонстративно взял кружку, опустошил её до дна и поставил на стол так, что посуда глухо звякнула. — Пусть этот псих потом сожрёт тебя заживо своим дружелюбием. — Он хотя бы кормит, — пожал плечами Тэхён, а Чонгук едва сдержал усмешку, направляясь к выходу. Соджин догнал его у двери и, проходя мимо, наклонился вперёд, бросив ему вполголоса: — Не ржи, солдат. Ты следующий. Уверен, он припас для тебя какой-нибудь «особый» вид общественно-полезной деятельности. Например, мытьё окон шестого этажа. Снаружи. — Тогда уж лучше снова на передовую, — безэмоционально отозвался Чонгук, но в глазах у него мелькнула искра. — Прекрасно. А я — в сортиры. Мой путь ясен, — со вздохом заключил Джин и исчез за дверью, бормоча что-то о «подвальной диктатуре» и «высоком звании уборщика при дворе Намджуна». Ким поднял бровь, глядя на Чонгука: — Думаешь, он правда пойдёт? — А разве у него есть выбор? — отозвался тот спокойно, допивая чай. — Или уборка, или спать в холодном коридоре. Мне кажется, он сделал логичный выбор. Тэхён усмехнулся, но беззвучно, как будто лишь мышца на щеке выдала его внутреннюю реакцию. Он не стал отвечать, потому что мысли были не здесь, не за этим общим столом, не среди чужих людей. Он снова вернулся туда, где сегодня проснулся в холодном поту, с образами Сохён, исчезающей в темноте. С тех пор сердце колотилось с лёгким надрывом — глухо, но неумолимо. Ему нужно было её увидеть. Просто убедиться, что она в порядке, что она жива, здорова, на месте. Иначе страх мог перерасти в нечто гораздо более разрушительное. Он продолжал механически водить ложкой по тарелке, хотя есть не хотелось. Всё казалось каким-то ненастоящим, мутным — еда, звуки, разговоры вокруг. Его тело было за столом, но разум уже стоял перед дверью в тот самый отсек, где осталась Сохён. Чонгук, напротив, сидел с прямой спиной, как всегда собранный, но взгляд у него был чуть отстранённый. Ещё до того, как он встал, было видно: он принял какое-то внутреннее решение. Когда он наконец поднялся, плечи чуть напряглись, как будто рюкзак с оружием стал вдруг тяжелее. Он неспешно двинулся к выходу, тихо, почти бесшумно, словно растворяясь в фоне. Он не прощался. Просто уходил — сначала на короткий миг, чтобы разобрать и сдать оружие, как и было велено. А потом, возможно, остаться наедине с собой в спортзале, куда его направили соседи по столу. Говорили: третий поворот налево после лестницы. Не сложно найти. Тэхён отметил про себя это направление, но не встал. Он собирался пойти другим путём — туда, где маленькая ладонь могла сжать его пальцы и вернуть ему уверенность. И только потом, когда страх немного отступит, он, может быть, тоже дойдёт до зала. Когда снова будет в состоянии дышать. Детский корпус находился в другой части базы — за массивной дверью с облупившейся краской, поверх которой кто-то чёрным маркером нацарапал неровно: «ДЕТИ». Проход туда охранял высокий мужчина, но, увидев Тэхёна, он лишь кивнул и отступил в сторону, давая понять: можно. Коридор внутри был на удивление тёплым и светлым. Здесь не пахло страхом, порохом или сыростью, как в остальных помещениях. Воздух был наполнен чем-то более живым — лёгким запахом стиранных простыней, детского мыла и выцветших книг. Где-то в глубине смеялись дети, их голоса отдавались эхом по полу и стенам. Тэхён шагал медленно. Он чувствовал, как с каждым шагом напряжение отступает. Как будто именно здесь, в этом закрытом от остального мира оазисе, его сердце сможет наконец сбросить вес пережитого ужаса. Он свернул за угол — и в тот же миг навстречу ему выбежала Сохён. — Тэхен-а!!! — её голос разорвал пространство, наполненное мягкими звуками. Маленькая фигурка в светлой рубашке и слишком больших для неё штанишках с разбега влетела в его объятия, сжимая его с такой силой, словно не верила, что он настоящий. Он подхватил её на руки почти сразу, инстинктивно, крепко прижав к себе, зарываясь лицом в её волосы. Сохён обхватила его за шею и не отпускала. Молча. Только тихие вдохи, короткие всхлипы и влажная щека на его ключице. Тэхён почувствовал, как всё внутри него смягчается, как тревога отступает — потому что она здесь. Целая, настоящая. — Прости, что так поздно, — прошептал он одними губами, глядя куда-то в сторону. — Я должен был проверить, что ты в порядке. Сохён не ответила. Её ладошки легли ему на щеки, и она посмотрела в глаза — очень серьёзно, по-взрослому. А потом вдруг улыбнулась. Такая искренняя, немного кривенькая улыбка, от которой внутри всё оборвалось. — Ты вернулся. Я знала. В этот момент в их сторону подошла женщина — одна из кураторов. Её руки были в муке, видимо, она только что месила тесто, но голос прозвучал мягко: — Ей стало гораздо лучше, когда мы сказали, что ты здесь. Только и ждала встречи с тобой. Можешь побыть с ней — сегодня по графику свободный час. Тэхён кивнул, не отпуская Сохён. Он сел с ней на старый деревянный стул у окна, обнял и просто позволил себе быть братом. Здесь и сейчас. Без страха. Они сидели у большого окна, за которым мягко струился свет. Сквозь мутное стекло было видно, как над базой медленно проплывают редкие облака, лениво тянущиеся по небу — будто само время здесь шло иначе, тише, не торопясь. Ким осторожно прижал Сохён к себе, одной рукой поглаживая её по спине, другой поправляя выбившуюся прядку за ушко. Девочка уютно устроилась у него на коленях, сжав в кулачке край его рукава. На секунду он закрыл глаза, вдыхая её запах — чуть пыльный, с примесью мыла и чего-то сладковатого, домашнего. — Ну что, принцесса, — тихо сказал он, немного отстранившись, чтобы видеть её лицо, — как тебе тут? Всё хорошо? Сохён кивнула с таким серьёзным выражением лица, будто ему докладывал целый офицерский состав. Потом, немного подумав, добавила: — У меня есть подруга. Ханби. Она всё время смеётся, даже когда страшно. У неё ещё игрушка есть — кот. Он с одним глазом, но красивый. Губы Тэхёна дрогнули в мягкой улыбке. — Звучит так, будто тебе здесь даже нравится, — тихо сказал он, чуть коснувшись её носа кончиком пальца. Сохён фыркнула. — Нравится. Но только чуть-чуть. Потому что тут тебя нет. Она хмуро надула губки, а потом уткнулась в его грудь. Тэхён вдохнул неровно, сердце сжалось. — Я постараюсь приходить чаще, Сохён. Столько, сколько смогу, — прошептал он, обнимая её крепче. Некоторое время они просто сидели молча. Где-то на заднем фоне кто-то читал книжку вслух, кто-то из детей перебирал бусинки — был слышен их звон и тихие смешки. Обычные звуки нормальной жизни, которую им всем так долго приходилось забывать. — А этот... парень, который нас спас, он тоже здесь? — вдруг спросила Сохён, не поднимая головы. Тэхён чуть замер. — Чонгук? Да, здесь. — Он добрый, — голос у неё стал ещё тише. — Думаю, да. Просто... немного странный. По-своему. Но он нас спас. А это значит многое. Сохён кивнула, будто сделала важный вывод, и шепнула: — Тогда он хороший. Я ему верю. И Тэхён не нашёлся, что ответить. Только посмотрел в мутное стекло, чувствуя, как где-то под рёбрами что-то лёгкое и тёплое разливается внутри. Раз даже Сохён одобрила кандидатуру Чонгука в их небольшую семью, то это уже значило многое.

Час спустя.

Спортзал оказался почти пустым. Просторное помещение с бетонными стенами и высоким потолком, по которому лениво вращались лопасти потолочного вентилятора. Воздух был плотным, пах потом, старой резиной и металлом. По краям стояли ржавые тренажёры, несколько турников и груша, туго набитая и потрёпанная — она качалась с медленной яростью, как будто только что получила удар. Тэхён прошёл внутрь неспешно, чувствуя, как его шаги гулко отдаются под сводами. Ещё не успев подойти ближе, он увидел Чонгука. Тот стоял спиной к двери, в тёмных спортивных штанах, босиком, с бинтами на руках. Верхней одежды на нём не было — только блестящая от пота кожа, мускулы перекатывались с каждым движением, будто натянутые канаты. Он бил грушу отточенно, с жёстким ритмом: два прямых — шаг назад — апперкот — замер. И снова. Ким непроизвольно замедлил шаг, поймав себя на том, что смотрит слишком долго. Жар как-то внезапно подступил к лицу, и он кашлянул, выпрямляясь. — Ты... звал меня? — чуть охрипшим голосом бросил он, стараясь говорить ровно. Чонгук обернулся, не переставая двигаться. Мгновение — и взгляд его тёмных глаз вцепился в Тэхёна. Он кивнул. — Пора тебе научиться защищаться, — Он сделал шаг к лавке, схватил бутылку воды, сделал несколько глотков, откинул с лица прилипшие волосы и только потом добавил, — ты, конечно, можешь кидаться фразами и упрямством, но в рукопашке этого недостаточно. В следующий раз, если меня рядом не будет — ты должен справиться сам. Тэхён сложил руки на груди, пытаясь не выдать неловкости. — И ты решил стать моим тренером? — Ну, ты ведь не доверишь себя Хосоку или больному Джину, правда? — хмыкнул Чонгук, наконец надевая майку через плечо. — А я... скажем так, обучался множествам трюков самообороны. — Разумеется. Солдат же, — пробурчал Тэхён. — И не только, — бросил Чонгук с лёгкой усмешкой, подходя ближе. — Я научу тебя, как вывести противника из равновесия, как сбить с ног, как правильно бить, чтобы не сломать себе кулак. И как правильно бегать, если всё пошло не по плану. — Хочешь сказать, я не умею бегать? — Хочу сказать, что дыхание во время бега должно быть правильным, — он протянул руку. — Начнём?