Чужую жизнь — сбереги

снова и снова — всё терять

В деревне никто не сказал, что его искали. Диамкей роняет пустую корзину, когда видит чужих, незнакомых людей во дворе. Что у его дома открыта дверь. В висках стукает сердце несколько раз, а потом становится непонятно — бьётся оно так сильно, что отдельные удары различить не выходит, или же совсем не бьётся? Почему эти уроды снова здесь?

хватит

Почему-то Диамкей сразу понимает, чьи это люди. По тому, как те, что на улице, сразу хватаются за оружие, едва его увидев. По тому, что из сарая вытащили мешки с соломой, часть уже вспороли. Сердце заполошно и больно колотится. Что-то ищут. Шарятся. Диамкей сжимает кулаки, потом разжимает. Сколько вас здесь всего? Сможет он справиться или?.. — Эй, ублюдки! Какого хрена вы в моём доме забыли? — он ни к кому не приближается и руки держит на виду, показывая, что при себе оружия нет. Нельзя спровоцировать на выстрел. Не то чтобы он мог умереть от этого — но и приятного ничего не будет. — Кто у вас главный тут? — В доме, — настороженно отвечает ему какой-то пацан. На него тут же шикает второй, постарше, но как-то всё равно. Диамкей поправляет очки и быстрым шагом через весь двор проходит. Снимает на ходу перчатки, чтобы не порвать их, когда будет перекидываться. Потому что ему правда нужно это. Отрастить когти и показать клыки, закрыть человеческие глаза и открыть другие, те, которые видят кровь и страх. Дать отпор этим уродам, которые снова пришли за ним. На крыльце следы незнакомой обуви. Дверь открыта. Ставни распахнуты. Тканевая перегородка, служившая разграничителем комнат вместо настоящих стен, опрокинута на пол. Открыт люк в подпол. Его дом обыскивают, ища непонятно что. Непонятно что?.. не его самого точно. Что они ищут? А ещё в доме — среди людей, обшаривающих все шкафы — стоит Алфёдов. Алфёдов, Алфёдов. Как бы Диамкею описать этого человека? Уёбок.

хватит

Диамкей надеялся, что подонок за это время сдох. Руки сами тянутся ко рту, и он не знает, как заставляет себя замереть. Вытянуться, оскалиться. Он сжимает кулаки. Во рту стоит вкус крови, настойчиво-горький, и Диамкея почти тошнит. Однажды Алфёдов отрезал ему язык. У этого ублюдка вообще, блять, развлечение такое было — отыгрываться на ком угодно, кто под руку попадётся. Диамкей попадался? Ещё как. — Какого хуя ты тут забыл? — А я думаю, почему тряпки знакомые, — говорит Алфёдов, ногой ковыряя содержимое шкафа. — На улицу выметайся. Сам. И шляпу трогать не буду.  Диамкей застывает на пороге, и ему шаг сделать тяжело, что вперёд, в дом, что назад. Одинаково невозможно. Он нервно сглатывает, а в горле почему-то ком так и остаётся. Алфёдов. И его люди громят дом. И компас. Ебучий компас. — Глухой, блять? — рявкает Алфёдов и дальше смотрит за стрелкой. Вроде как за стрелкой, но Диамкей знает — на него косятся. И на рукоять револьвера кладут руку. Будет больно. — Тебя на солнышко вывести? Диамкей медленно качает головой. — Что вам тут надо?.. — во рту вкус крови. Он не отводит взгляда от компаса в чужой руке. Блять. Грёбанные уроды, да что вам ещё нужно? Опять его забрать?.. Нет, не его. — Выметайся! — прикрикивает Алфёдов, и Диамкей делает несколько шагов назад. Оказывается на крыльце. Спускается по ступенькам и вот так вот замирает, вглядываясь в дом.  Где ебучие дети?.. Он прикусывает язык — пытается убедиться, что он на месте. Всё зажило. На нём всегда всё заживает, всё отрастает, он бы, наверное, даже руку или ногу восстановить смог. Вот только даже с такой регенерацией Алфёдов умудрился оставить ему шрамов. Уёбок. Диамкей не сможет описать его иначе, даже если захочет. А он совсем-совсем не хочет. 

хватит

— Что вы тут ищете? — он кидается к первому же прошедшему мимо человеку. Почти на нём виснет и просит-просит-просит. — Что вам нужно?.. Я просто, просто… да я не знаю, где Клайд!  Только вот не его искать приехали, да? — Ты пулю просишь или что? — Что вам нужно?! — Пиздюк твой здесь прячется, — говорит с крыльца Алфёдов. Затягивается. Диамкей хорошо, очень хорошо научился читать его эмоции. Он отшатывается от человека, в которого вцепился — парень с облегчением выдыхает — и делает несколько шагов к крыльцу. Останавливается перед ступеньками.  — Охуеть, и откуда у меня пиздюк, по-твоему? — он скрещивает руки на груди. Старается выдохнуть. Не бояться. Не к стене же он сейчас пристёгнут цепью, так? Диамкей думает — я, наверное, смогу мимо Алфёдова проскочить в дом. А там перекинуться можно, пусть и больно будет — открыли ставни, блять. Уроды.  Потом он смотрит на револьвер в чужих руках и не решается. Диамкей не боится оружия — но ещё прекрасно знает, что может сделать этот урод, если дать ему пушку. Нож. Что угодно. Ему и рук хватало. Диамкей много видел, но… честное слово, он не знал, сколько можно сделать с человеком. Даже в первые годы своей жизни — не знал.  — А, у вас с Клайдом вот настолько всё плохо было? — насмешливо спрашивает эта мразь. — Или что ты так упорно пасынка не признаёшь? — У меня нет никаких детей, блять. И не было никогда! — Алфёдов хмыкает на это и снова обращает почти всё внимание на стрелку компаса. Стряхивает пепел.

хватит

Вокруг них — люди. Шарятся в доме и по двору, по пристройкам, заглядывают и за дровницу, и в курятник, и вообще везде смотрят. Диамкей снова думает — а где, собственно, мелкие ублюдки? Сбежали? Или Клеш провалился на Ту-Сторону? Это ведь за ним. За кем ещё, если не за ним?.. Блять! Маленькая сволочь. Сам бы задушил, сука. Своими руками.  Клеш ведь наверняка знал, что компас есть. И поэтому они так упрашивали тут остаться, только поэтому… блять. Ничего не меняется. Маленькая сволочь сволочью и осталась, и если Клайд хотел его защитить, если Клайд его защищал, то сам Диамкей… — Компас на твою хибару показал. Ну, сдашь ублюдка? И мы уйдём сразу, — предлагает Алфёдов. Диамкей сжимает зубы и думает, что… Хотя, наверное, всё же вспоминает. Нож в чужих руках. То, какая рука у этого уёбка тяжёлая. Как изо дня в день, изо дня в день, снова, снова и снова, и как, наверное, обойдутся с Клешем, если поймают, и как он… Как это не переживёт Клайд. Его ведь эти подонки забрали, да?.. Сука. — Какого, блять? — Диамкей разводит руками. Щурится. Даже сквозь выкрашенные акварелью стёкла очков солнце слепит. — Мне его где прятать, ты издеваешься? — Тебе виднее, — Алфёдов пожимает плечами и тушит сигарету о перила. Диамкей дёргается. У него чешется запястье, покрытое маленькими круглыми пятнышками, но показать это — всё равно что признаться. Сказать напрямую: да, я тебя боюсь. Ты своё получил. — Так что? Горло бы тебе перегрызть, ублюдок. Вот что. — Они были здесь, — говорит Диамкей. Сглатывает. — Только меня эта беготня за одержимыми заебала. Засранцев я выгнал, — Алфёдов улыбается одними уголками губ. И умудряется так выглядеть ещё хуже. Страшнее. — Сходите по лесу поищите, может, лагерем встали. От меня-то что надо, блять? А ведь он может заставить их уйти. Обменять спокойствие на этих пацанов, что ему стоит-то? Что ему стоит?.. — Выгнал пасынка, значит, — Алфёдов смотрит на него долго-долго, а потом поворачивает голову и командует: — В подполе за шкафами смотрите! — Эй! — Диамкей делает к нему шаг и натыкается на предупреждающий строгий взгляд. На то, что из кобуры выхватывают револьвер. — Да нет у меня никого, нет! Там одна комната, где им прятаться? — Раз нет, то чего разорался? — Алфёдов выходит во двор и оглядывается.  — Да потому что вы мне дом разносите! — Ну так рассказывай, что знаешь. Мы перестанем. — Я знаю, что хуй вы кого тут найдёте! — мимолётно Диамкей думает — уёбок спиной-то ко мне не поворачивается. Тоже боится. И эта мысль отзывается внутри неожиданным теплом. На других людей Диамкей особо не смотрит. Проходя мимо окна, в дом старается не заглядывать — и так ясно, что он там увидит. Всё со шкафов вытрясли, ширмы сорвали, мебель посдвигали. Кто-то нашёл лестницу — на чердак ублюдки тоже лезть собрались. Диамкею очень хочется кому-нибудь по морде когтями заехать, но он только сжимает кулаки. Их тут человек пять или шесть включая Алфёдова. Все при оружии. Ну и скрутят его. Кому Диамкей лучше сделает, если кинется? Да кому угодно, кроме себя. Нет уж. Он ещё и не перекинулся. — Ну там одна комната, где бы мне кого-то прятать? — Алфёдов смеётся в ответ. — Клеш маленький, но не настолько же! — Заладил с одной комнатой. У тебя ещё пристройки, подпол и чердак, — Диамкей щёлкает зубами, но всё ещё остаётся просто стоять. У него внутри что-то вязкое и холодное, от страха в глазах плывёт и дыхание сбивается. Ему холодно. — Компасу я побольше верю, чем тебе. — Думаешь, я буду покрывать тех, кто меня бросил? — Диамкей думает о том, что прямо сейчас это делает. И не знает, зачем. Это ведь Клеш привёл в его дом беду. — Тебе виднее, — Алфёдов заглядывает в курятник. — Есть тут кто? — Не нашли пока, — в ответ чертыхаются. Диамкей огрызается: — Сложно найти тех, кого тут нет! — Алфёдов смотрит с насмешкой. — Были. Ушли. Идите по лесу шатайтесь. — Компас на твой дом показал. Так что или мы их сами найдём, — страшно. Только Диамкей расправляет плечи и смотрит Алфёдову прямо в глаза. Думает о том, чтобы всё-таки перекинуться. Сколько тут человек?.. И зачем, блять, он так защищает маленьких ублюдков? — Или ты нам поможешь. Если добровольно — для тебя же лучше.

хватит

— Может, ты вместо этой дряни с Джаста спросишь, какого хуя у вас компас не работает? — лицо у Алфёдова от этих слов становится бледное и хмурое. Он поджимает губы. Выглядит так, как будто сейчас Диамкея ударит. — Ищите в округе ещё. Может, в кустах каких прячутся, — командует Алфёдов свои людям. — Стрелка всё ещё вращается. — Ну охуенно. Чары у вас отвалились, — Диамкей пытается сделать шаг в курятник, но замирает. Алфёдов в него целится. — И вы решили мне дом разнести. Под руку попался? — Захочу — верну обратно, — Диамкей сглатывает и сжимает кулаки. Алфёдов — мрачный и почти-спокойный. Только внутри крайность, опасная бритва, готовность гореть в любой момент. Диамкею очень хочется, чтобы он буквально горел. — Туда, где тебе место, — Алфёдов ловит отдыхающую на насесте курицу одной рукой. Смотрит на Диамкея. — Сам думай, хочешь ты так говорить или по-нашему. Диамкей думает: ни за что. И ещё думает: Клайд ведь там, да?.. Этим закончилась твоя драка со всем миром, вот в этот гроб тебя загнало упрямство? В этот?! Диамкей очень, очень не хочет отправиться за ним следом. И знает — эти-то уроды могут. Забрать. Убить много-много раз. Могут — что угодно.

хватит

Чтобы убить курицу бескровно, её берут одной рукой так, чтобы захватить концы крыльев вместе с ногами — обычно левой. Правой же, ведущей, зажимают двумя пальцами голову, вытягивают шею и резким движением ломают шейные позвонки. Птичьи шеи тонкие и хрупкие — уж точно тоньше и хрупче, чем человеческие. Алфёдов смотрит ему прямо в глаза, когда сворачивает птице голову. И в этом удивительного ничего нет — ни в том, что умеет, ни в том, что делает. Просто он может. Вот и всё. Уёбок.  — Может, мне всех твоих птах передушить? Или вспомнишь что-то, м? — Дети ушли, — говорит Диамкей и не узнаёт свой голос. — Один Клайда, второй повыше и светленький. Клеш и ребёнок, которого он даже не знает. Как его зовут там?.. — Не ушли, ведь так? — Да что ты заладил?! Я не знаю, не знаю!.. — Алфёдов на него и не смотрит. Прямо не смотрит — но Диамкей знает, что если сделает шаг в здание, то тут же получит пулю в живот. И заставляет себя остаться на месте. — Да нахуя бы мне их покрывать?.. — Правда. Нахуя тебе их покрывать? — и Диамкей так, так сильно ненавидит эту тварь. За то, что он здесь. За то, что голос Алфёдова повторяет его собственные сомнения. — Может, подскажешь, в какую сторону они ушли? — Диамкей наугад машет в сторону реки. — А Дар Клеша не раскроешь? — Сам не знаю.  — О, правда так, Кеи Окада? — Меня не так зовут.  — Разве? — Алфёдов погано и зло улыбается. — Прямо совсем ничего не было, м? И Диамкей думает — хватит с меня, блять. Пошёл ты нахуй, ублюдок. Мерзкая, голодная до боли тварь. — Ну так что, Кеи? — да когда, блять, тебе хватит? Когда?! Алфёдов ведь не ищет. Он — не ищет. Он издевается. — Что с птичками будем делать? — усмехается, но глаза злые, почти ненавидящие. — А с тобой — что? Теперь уже ради пасынка вернёшься? — Если бы я знал, то ответил бы, — Диамкей пожимает плечами и в открытую поворачивается спиной. Ему тяжело дышать — но уже не от страха. От злости. — Мне не нужна ваша возня. Ему нужно, чтобы эти уроды ушли. Вот и всё. Он что угодно отдаст, лишь бы в покое оставили.

хватит

Диамкей думает: нет уж. Никаких больше ебучих подвалов. Пошёл ты нахуй, Клайд. Ты приносишь в мою жизнь проблемы даже сейчас, когда тебя давно нет. Пошли нахуй твои выкормыши. Он не собирается больше их покрывать. Хватит с него. Хватит одержимости, хватит погони, хватит того, что за чужое вечно расплачивается он. Зачем ему покрывать Клеша? Зачем ему защищать идиота, который даже не соизволил сказать, что за ним не просто охоту ведут — на него создали компас. Зачем его защищать? Просто потому что это сын Клайда?.. Да пошёл ты нахуй, Клайд! Диамкей разворачивается на носках и быстрым шагом идёт к дому, стараясь прикрыть ладони рукавами рясы. Эти двое, скорее всего, прячутся на Той-Стороне, а она — иллюзия для людей. Не для него. Он сможет их найти, вытащить за шиворот обоих и сдать, и похуй, что там с ними будет. Ману выжгут? Убьют на месте? Да хоть в подвалы свои ебучие тащат пусть! Хватит с него. Хватит, хватит, хватит! Алфёдов действительно может его вернуть. Он уже это сделал однажды. А Диамкей с тех пор так и не научился перекидываться под прямыми лучами солнца. И выстрел из револьвера всё ещё делает ему больно. Если он просто сдаст Клеша, то… — Куда собрался, тварь! — окликают, когда он поднимается по ступенькам. А потом чья-то рука хватает за шиворот и тянет назад, стаскивает по ступенькам обратно под солнце. Диамкей дёргается, рвётся и разворачивается, чтобы заехать кулаком по носу какому-то алфёдовскому ублюдку. Скалится, получает удар в ответ, и кровь у него кипит. Уроды. Каждому бы лично глотку перегрыз и не побрезговал крови глотнуть.  Ему заламывают руки. Диамкей ругается в голос, называет их, как придётся, рвётся из хватки, пытается то пнуть уёбка, то вцепиться в запястье. Потом перед глазами мелькает движение. Ему отвешивают такую пощёчину, что с ног сбить может, и сбила бы, если бы не держали. Очки слетают с носа, и Диамкей видит, как на оправу наступают ногой. С головы срывают шляпу, и она тоже на землю летит. Ещё один удар по лицу.  Диамкей в ответ плюётся. Кровью. Губы разбили, суки. Его дёргают за подбородок, и он бы хотел, очень хотел увидеть, кто. Но солнце слишком яркое. Слепит. Так слепит, что больно, и ему рыдать по-настоящему хочется. Он плюётся ещё раз. Потом говорит Алфёдов.  — Тебе сказали не рыпаться, — голос у ублюдка как будто спокойный, но Диамкей знает, что там. Под этим спокойствием. Под этим холодом. — Напомнить, что происходит, когда выёбываешься? — Да пошёл ты, — цедит Диамкей. — Время, блять, тратишь. Съебись из моего дома.  — Кеи-Кеи-Кеи. Окада все ебанутые, так? — Ты тут ебанутый, — Диамкей прикусывает щёку. И думает, что ненавидит грёбаных маленьких ублюдков. Сволочей, которые привели в его дом беду. И что всё равно их не отдаст — потому что Алфёдова он ненавидит много, много больше. — Их здесь нет. И всё. — Компасы не врут.  — Стены не забудь разобрать. Вдруг они между брёвнами заныкались, — язвит в ответ Диамкей, прикрыв глаза. Больно. Так ебуче больно. — Пусть Джаст учится нормальные компасы делать. Или что, — он скалится. Хватка на руках становится крепче. — Вы его всё-таки держите за то, что ноги раздвигает?

хватит

Диамкей не удивляется, что его снова бьют. Берите выше — он этого удара ждёт. Алфёдова очень, очень легко задеть. Всё так же, как и всегда. Ничего не поменялось. Иногда, когда он ещё был там, в том подвале — когда его как приманку держали — Диамкей думал о том, что фантазия у Алфёдова даже лучше, чем у… чем у его создателя. Было холодно. Голодно. И приходил один и тот же человек, чтобы снова и снова его убивать. Ничего не поменялось. — Давайте дом сожжём, — говорит Алфёдов. Диамкей вздрагивает, услышав его слова, и рвётся из хватки. Не получается.  — Не смей, сука!.. — он задыхается. Вот в чём дело — этим сволочам ничего не мешает. Они могут сжечь дом. Они могут сжечь и его. И Диамкей умирал сотни раз — только вот это ничего не меняет. Это больно и страшно и в первый раз, и в одиннадцатый, и в сто первый. 

хватит

А дети, наверное, в доме. Прячутся там — если до сих пор стрелка вращается, меняя направление ежесекундно. Компас. Ебучий компас, из-за которого пришёл Алфёдов. Если его разбить — уйдёт? Эти сволочи оставят его в покое?.. — Я знаю, где они, — говорит Диамкей, вскинув голову и смотря — как может — Алфёдову в глаза. — Я расскажу. Расскажу. Только не сжигай!.. Тот улыбается и прячет спички в карман. Перед глазами — цветные круги. Больно. — Вот так бы сразу.  У него в ладони этот проклятущий компас. Диамкей считает шаги. Первый. Второй. Третий.  — Я расскажу.  — Да услышали тебя, — незнакомый голос. Чужие руки крепче сжимаются. Диамкей прикусывает щёку и думает — не поможет. Вырвусь. Уёбки, грёбаные уёбки. — Я расскажу, расскажу!.. — вскрикивает он, изображая отчаяние. Истерику. И ему до боли обидно, что это почти и не игра. Что он боится этого уёбка по-настоящему. — Дайте только в дом войти, пожалуйста… Мне больно, мне так ебуче больно! Четыре. Пять. Шесть. Потом Диамкей сбивается. Перед глазами всё плывёт, а в голове бьётся: ближе-ближе-ближе. Подойди ко мне ближе. 

хватит

Алфёдов берёт его за подбородок и задирает ему голову. Смотрит сверху вниз — прямо в глаза. Хмурый и злющий, блять. И Диамкей усилием давит растущую в груди панику. Ему не это нужно. — Знаешь всё-таки, значит?  — Знаю, — скалится Диамкей. И кидается вперёд. Руки больно вырвать из чужой хватки. Шевелиться вообще больно, под солнцем-то и с открытой кожей. Но он всё равно рвётся, кажется, даже рычит. Кусает ладонь, хватается за Алфёдова и очень-очень жалеет, что нет ни сил, ни возможности перекинуться. Выпустить когти и обнажить клыки. В глазах плывёт. Думает Диамкей только об одном: компас. Нужно сломать ебучий компас.  Стекло бьётся под каблуком. Стрелка гнётся так, что не починишь больше. Из-под подошвы ползёт по земле свет — прерывается цепочка рун, вложенная мана рассеивается в воздухе. И уже становится не так страшно, когда кто-то — наверное, Алфёдов — ловит его за волосы и дёргает вниз. Коленом заезжает по носу. Кажется, что ломает. Рывком швыряет на землю и давит ногой между лопатками.  Остаток «обыска» Диамкей проводит, уткнувшись лицом в землю и хлюпая при дыхании кровью. Его держат. Ему головы не дают поднять. Солнце жжёт открытые руки, а в глазах плывёт от жара и острой, пронзительной боли. Возможно, Диамкей в какие-то моменты даже теряет сознание, потом опять выныривает из беспамятства, снова проваливается, и так по кругу, пока в какой-то момент — спустя невыносимо много времени — его не тянут за волосы, заставляя соскребсти себя с земли и встать на колени. Перед глазами мелькает смутный силуэт, и Диамкей даже не сразу понимает, что это. Но когда понимает, сразу застывает на месте. Сглатывает слюну, кровь и попавшую в рот землю. Белая-белая рука — Алфёдов — прямо перед лицом держит револьвер. — Хватит тут возиться, — командует он. — Уёбки сбежать могли десять раз. Собирайтесь! Диамкей не сводит взгляда с дула, направленного ему аккурат между глаз. Скалится и севшим голосом цедит: — Детишки тебя наебали? Алфёдов бьёт его револьвером по лицу, швыряет на землю. Удержаться сидя не получается. На землю не так и больно падать. На деревянный пол было бы больнее. Или на камень — но Диамкею повезло. А потом он слышит выстрел. Второй. И запоздало чувствует боль. Этот уёбок выстрелил ему по ногам. Потом пинают в живот ещё, тяжело и упорно, несколько раз. Диамкей задыхается, давится собственным дыханием, кашляет влажно. Прикрывает глаза. Пинки почти не чувствуются. Потому что обе ноги, блять, насквозь прошиты пулями. Где-то под коленями. Но больно так, как будто не стреляли, а вообще отрубили. Темно. 

хватит

Диамкей слышит шаги и чей-то вопрос: — Его добить? — Этого? Ну попробуй, если у тебя времени дохуя, — отвечает уёбок. — Упыря смысла нет мурыжить. Кинуться не сможет — и хуй с ним. — А дом? Диамкей не шевелится.  — Похуй. Ещё траву эту таскать. Он глаз не открывает — только слушает. Думает о том, что сегодня единственный за последние недели две прямо солнечный день, и, конечно же, именно в этот день он оказался на улице с открытым лицом. Думает о том, как ему больно. Слушает, как Алфёдов своих торопит — сразу в город. Быстрее, мол, компас получим. Быстрее сможем искать детей. Дались им, блять, два пацана. Дался им Клеш. Ладно когда самого Диамкея держали — там вопрос не в одержимости был. Но сейчас?.. зачем, блять? Они ведь до Клайда уже добрались, если засранцы не соврали, и тогда зачем?..

хватит

Вставать больно. Его ощутимо шатает. Ноги не слушаются. Кровью пахнет, металлически и резко, и Диамкею кажется, что его вывернет наизнанку. Только вот не выворачивает.  Хлопает дверь. Он оглядывает разруху в своём доме. Всё, всё разнесли, уроды… — Где вы, ублюдки? Сволочи ведь не сбежали. Они здесь. В доме — прячутся просто. Диамкей жмурится, пошатывается от боли, от вкуса крови во рту. Но не падает. Удерживается на простреленных ногах. Растут когти. Клыки. Тварь открывает глаза.  Та-Сторона — иллюзия для людей, а человеком Диамкей никогда не был. — Где вы?!