Там, где музыка касается тьмы

***

Стервятник. …Еле-еле просыпаюсь, выбираясь из тяжëлого и тëплого одеяльного кокона, в который зарылся ночью с желанием остаться там и не выползать больше никогда. Ещё темно. Смотрю на часы — время только шесть утра. Вздыхаю. Поспал я всего лишь около пяти-шести часов, и уснуть обратно, кажется, не получится. У меня вообще проблемы со сном. Я совершенно не могу спать нормально. Просыпаюсь я каждый раз раньше положенного, а засыпаю — позже. Глупые мысли роятся в моей голове подобно червям, отравляя мой разум, не давая почувствовать себя нормально. Не давая сделать что-то нормально. Не давая быть нормальным. Ноги сами несут меня куда-то во тьму ночи, и каждый раз я плачу за подобные променады невыносимой болью, но только это помогает проветрить голову и приободриться. Какое-то время я ворочаюсь, всё ещё в надежде поспать хотя бы час, но всё тщетно. Приходится вставать. Потираю закрытые глаза до тех пор, пока не начинаю видеть цветные пятна на тёмном фоне. Нехотя встаю, нащупывая тапочки и слушая, как похрустывают мои конечности и не только они. Вытягиваю руку — хруст. Выпрямляюсь — хруст. Поворачиваю шею — хруст. Неудобные подушка и матрас делают своё дело. Тяжело встаю, пытаясь не сильно пошатываться. Голова побаливает и кружится. Поскорее бы выпить кофе. Направляюсь в ванную, пока её никто не занял. Умываюсь и замечаю, что лак на ногтях слегка облупился, а сами ногти уже начали терять свою заострëнную форму, превращаясь непонятно во что. Нужно поправить. Причёсываюсь. С очень большим трудом, ибо за ночь, пока я ворочался, волосы снова собрались в колтуны. Будто того, что они сухие, как солома (и по цвету такие же), и с вечными заломами — мало. Одеваюсь в тёплую водолазку, брюки и хочу уже надеть пиджак сверху, но вспоминаю, что отдал его Ворожее. Чувствую себя от этого очень странно. Пока подвожу слизистую глаз карандашом, мысли начинают копошиться и жужжать где-то внутри черепной коробки. Безумие обычно приходит с наступлением весны, но меня оно, видимо, решило коснуться раньше. Как иначе объяснить свои чувства и мысли — понятия не имею. Непривычно, как я и сказал Тени… Мне боязно от того, что она вот так резко ворвалась в мой обычный, привычный ритм жизни и внезапно начала менять его. И пока что я не могу понять, нравятся мне эти изменения или нет. Скорее второе. Вроде бы она приятный собеседник, с ней даже в каком-то смысле уютно, но… Мне страшно как-то сближаться с ней, а особенно страшно ей довериться. Когда и с кем я вообще мог позволить себе такую роскошь за последние два года? Не припомню, когда и кому в последний раз давал прикасаться к себе вот так просто. А она, даже не спросив разрешения, взяла меня за руку, и далеко не один раз. Кажется, ей ни капли не тревожно от моего присутствия. Это редкость. Мне страшно. Меня до какого-то первобытного, животного ужаса, до встающих дыбом волос, до ощущения, будто меня окатили холодной водой и до трясущихся рук пугает то, что происходит сейчас. Кто и когда в последний раз вообще ко мне приближался настолько близко? Когда кто-либо так охотно заговаривал со мной, ища встречи? Я уже и не помню. В слившихся воедино, ничем не отличающихся друг от друга серых буднях я мало что могу вспомнить, да и если быть честным, особо нечего. И я не знаю, пойдёт мне на пользу такое внезапное потрясение, или же оно добьëт меня окончательно. Ковыляю до своей кровати, присаживаюсь на неё, и только сейчас замечаю что-то чëрное, вполне спокойно лежащее на ней. Мои глаза из заспанных, двух суженных щëлок превращаются в два блюдца, когда я, наконец сфокусировав взгляд на объекте, понимаю, что это такое. Огромный чëрный кот. На моей кровати. Лежит, свернувшись калачиком и поджав под себя длинный пушистый хвост. Настолько удивляюсь, что громко шепчу, забыв о состайниках: – Какая наглость! После сразу же прикрываю рот ладонью. Пушистое создание ведëт ухом, но не открывает глаза. Присматриваюсь к нему. В сознании всплывает имя, сказанное звонким девичьим голосом. Эдгар. Кажется, кот пробрался к нам в Третью в тот момент, когда я разговаривал с Ворожеей этой ночью, других вариантов я просто не вижу. Пока я заходил в комнату, это создание успело юркнуть к нам, а потом устроилось у меня в ногах, пока я сплю. Я уже хочу осторожно убрать назойливое существо, как вдруг оно просыпается, потягивается и зевает с громким мурчанием. Потом идëт ко мне с явным намерением затоптать своими лапами. – Не надо. Эдгару всë равно. Я начинаю немного раздражаться. Кот, заметив, что я не глажу его и даже стараюсь оттолкнуть, садится и смотрит на меня глазками-фонариками. Мяу? – Что тебе нужно? Еды здесь нет. Мяу! – Тише, я всё равно тебя не понимаю… Фыркнув, кот лезет на стол и тянется мордой к моему блокноту, принюхиваясь. Я сразу беру блокнот и ручку и прижимаю их к себе. Не хватало ещё, чтобы он что-то смахнул или испортил. На столе, правда, остаётся листок, вырванный из блокнота. Я уже и забыл, что что-то писал… В недоумении смотрю на этот оборвыш, хочу его взять, но чëрная когтистая лапа хватает его первее. С утробным урчанием утащив несчастный листочек в клетку, кот пулей проносится к двери. Умно, пушистый пакостник, но ты не учёл того, что эта дверь закрыта. Пытаясь не разбудить Птенцов, я резво ковыляю к двери, к остановившемуся перед ней коту, который выронил из пасти лист. Тростью я как можно быстрее подтаскиваю шуршащую бумагу к себе и поднимаю её. Для этого приходится немного повоевать с Эдгаром, но в итоге в этой битве я остаюсь победителем. Кот смотрит на меня обиженно. Садится и тяжело выдыхает, продолжая пристально смотреть на меня. – Это было невежливо. Мрр! Ничего ему не отвечаю и иду обратно к столу. Слава богу, никто не проснулся, а если и проснулся, то не подал виду. В любом случае, скоро поднимать тех, кто никак не может проснуться, следить за тем, чтобы все прошли в столовую и съели свою порцию, и особенно чутко и внимательно поглядывать за неразумными. Начался ещё один день, наполненный всепоглощающей рутиной. Совсем скоро мы собираемся всем скопом на завтрак. Я закрываю дверь, предварительно выпустив Эдгара из комнаты, и мы шагаем по исписанному вдоль и поперёк коридору. Слон шагает рядом со мной, немного приободрённый тем, что встретился с пушистым, мурчащим котом и погладил его. Беззаботная улыбка озаряет его лицо, и я улыбаюсь вместе с ним. Хоть что-то немного греет мне душу этим гадким утром. В промежутках между присматриванием за Птенцами поглядываю на стены. – « Моя душа сгниëт окончательно тогда, когда меня перестанет волновать вид из окна.» Не до конца понимаю, сгнила моя душа или нет. Нет, красиво, конечно, но сильного волнения уже не вызывает. М-да… В целом, завтрак проходит относительно спокойно: сегодня даже никто не ссорится и не хнычет. Удивительно. Всё бы ничего, если бы мне сегодня не было особенно тревожно и, откровенно говоря, погано. Внутри всё как будто сжимается, и я в очередной раз просто вожу ложкой по чуть ли не резиновой каше, на которой уже образовалась мерзкая плëнка. Сегодня особенно сильно не хочется есть. К горлу подкатывает отвратительный ком при одной только мысли, что сейчас я попытаюсь что-то положить в рот и проглотить. Тошнит. Хочется выпить чаю, но даже сделать глоток не выходит. Отвратительно. На уроках, сидя за партой, я стараюсь думать о том, что нам всем пытается втолковывать учитель. Исключительно потому, что мне жизненно необходимо отвлечься от мыслей, которые грызут меня изнутри, как термиты древесину. Пытаюсь сосредоточиться и не замечаю, как сначала подношу колпачок ручки ко рту, слегка постукивая им по губам, а после и вовсе начинаю грызть. Несчастный синий колпак страдает каждый раз, когда я включаюсь в работу и пытаюсь хоть как-то пораскинуть мозгами. Бедолага. И всë-таки в какой-то момент меня снова начинает скручивать изнутри. Чувствую, что в груди то ли разливается чистым родником ледяная вода, то ли разгорается ярчайшее пламя. Да что со мной происходит? Мне это не нравится. Начинаю грызть ручку ещё сильнее. Кручу ластик в руках, катаю его по столу. Начинаю теребить и загибать страницы тетради. Дёргаю серёжку в ухе, прокручиваю колечки на хрящах ушей и перстни на пальцах. Тревожно. Громко вздыхаю и только в этот момент понимаю, что совершенно отвлёкся и перестал записывать за учителем. Какой кошмар. Снова включаюсь в работу и начинаю писать каким-то кривым, совершенно не своим почерком. Руки вспотели и трясутся. Я начинаю раздражаться. Усилием воли заставляю себя сфокусировать взгляд на доске и прислушаться к монотонному голосу преподавателя. С трудом, но получается. Кажется, спокойные дни закончились.

***

Ворожея. Уроки идут бесконечно долго, стрелка на настенных часах, кажется, замерла и совсем не хочет двигаться, и только лишь раз в тысячелетие отмеряет секунду с глухим стуком, чтобы потом снова застыть на долгое время. Я не слушаю никого, не вижу ничего и даже не пытаюсь смотреть в окно на снежные блестящие ковры, лежащие на земле, белые шапочки и шубки деревьев и кустов. Лежащий рядом со мной лист бумаги, вырванный из предметной тетради, лежит скомканный и исписанный, весь испоганенный мажущими чернилами ручки, в которые я пару раз успела вляпаться сама, только больше развозя грязь и пачкая собственные руки. Сегодня не получается ничего: я не поела, не попила, ворочалась, пока спала. Об уроках и говорить нечего — я и так никогда не слушаю учителей, а тут и подавно. Кажется, будто я вот-вот не сдержусь, вскочу и убегу куда-то. Мне боязно за него. Было безумно страшно, когда я проснулась, когда я побежала вниз сломя голову и когда увидела его, скрюченного от боли и неспособного самостоятельно встать. Как же он чувствует себя сейчас? Всё ли с ним хорошо или наоборот, стало только хуже? Меня будто бы скручивает и крепко-накрепко завязывает в узел. И каждый раз от этого ощущения я глубоко вздыхаю. Я мечусь туда-сюда, словно зверь в клетке. Неужели амулет ему не помог? Или наоборот, сработал, и именно поэтому я прибежала к нему на помощь? Я уже ничего не понимаю. Мне нужно его проведать. Мне это необходимо, я обязана удостовериться, что с ним всё хорошо, а если не хорошо, то попытаться помочь ему, хочет он того или нет. Я не могу оставить его в таком состоянии. Ведь так делают люди, когда им кто-то нравится, верно? Я… Я достаточно хорошо помню своё детство. Короткое, но безумно счастливое. Моя семья научила меня, что если ты любишь кого-то, то ты сделаешь для этого человека всё. Ты станешь его опорой, а он станет твоей, если ваши чувства взаимны, и тогда вы построите крепкий союз. И я хочу стать опорой для него. Я вижу, что ему она особенно необходима. Я понимаю, что практически не знаю его. Что между нами было всего лишь пару разговоров и мы ещё мало знакомы. Но я чувствую, что меня тянет к нему. Я хочу узнать его лучше, я хочу помочь ему. Это так странно… Он был моей музой на протяжении полутора лет. А теперь я хочу, чтобы он был чуть ближе, чем на огромном расстоянии между явью и безумным сном. Он был похож на сон, когда я встретила его, сначала я даже не верила, что он действительно есть, а не привиделся мне, да только Огниво и Полудница убедили меня в обратном. Звонок бьёт по ушам. Неужели я дожила до последнего урока? Руки дрожат, когда я пытаюсь как можно быстрее собрать вещи, задвинуть стул и выбежать к чëртовой матери из класса. Прямо как в тот день, когда я впервые зашла в Кофейник. Только вот сейчас совершенно не те ощущения. Лицо кривится какой-то непонятной гримасой, я чувствую, как липкая тревожность только больше окутывает меня, и вылетаю из комнаты, громко хлопнув дверью. Дыхание сбилось, сумка болтается где-то сбоку, звеня булавками, значками и ещё чëрт знает чем. Нужно как можно быстрее попасть к нему. Вбегаю в нашу комнату, бросаю свою сумку на кровать, раскрываю её и потрошу. Нужно отдать ему пиджак. А ещё несколько карамелек… Глупые, замызганные, драные и засаленные учебники и тетради вылетают на кровать, какие-то из них, будучи более удачливыми, отправляются на стол. Во время потрошения сумки на кровать вылетает мятый комок бумаги. Размазанные чернила пытаются что-то донести. Краем глаза замечаю собственную, какую-то ну очень давнюю запись. – «Арфа издаёт прекрасную мелодию, но играть на ней сложно, а с непривычки — даже больно.» Ага, классно. Я прекрасно знаю об этом. Это тяжкий и неподъемный труд, я всегда об этом помню. Успокаиваюсь и перестаю трястись я только в тот момент, когда беру в руки его пиджак. Пока никого нет, сажусь на корточки и любовно прижимаю его к себе. Мне хватило всего лишь одного такого знака внимания, чтобы начать сходить с ума. Какой же бред. Распихивая сладости по карманам думаю о том, как ему всё это занести, чтобы не вызвать подозрений у остальных? Мне кажется, ему будет не слишком приятно, если на него начнут косо смотреть из-за меня. Вроде бы, у нас примерно в одно время заканчиваются уроки. Поэтому я бегу на второй этаж уже сейчас, чтобы выцепить его где-нибудь возле Третьей, а там уже посмотрим. Надеюсь, что он будет один или что там хотя бы будет несколько людей, а не вся стая.

***

Кажется, что до дверей Третьей я добегаю меньше, чем за минуту. И к моему удивлению, Стервятник оказывается здесь же. Рядом с ним какой-то лохматый и обросший колясник и ещё пару человек. Я не помню их клички, а может быть, вовсе не знаю. Как только я подскакиваю к Стервятнику, так сразу же раскрываю сумку, начинаю рыться в ней и попутно тараторить: – Слушай, это случайно не твоё? Кажется, я такой на тебе видела, вроде бы, это твой, да и по размеру больше никому не подойдёт, может, ты снял его и забыл? Вот, нашла в коридоре ночью… Папа Птиц стоит, в который раз выпучив глаза от удивления. Господи, как же стыдно! Но никто не должен знать, что мы встретились этой ночью, кроме моих подруг, естественно… Даже такой ценой. Внезапно он поднимает руку, как бы давая знак замолчать. Недолго молчит сам. Я за это время уже начинаю трястись под его взглядом и чуть ли не роняю пиджак на пол, с трудом удерживая его в заледеневших и почти не двигающихся от страха пальцах. – Да, это мой пиджак. Премного благодарен за то, что принесла его обратно… Он вытягивает лапу вперёд, и я отдаю ему его вещь. Он сразу же надевает её. А я стою, как идиотка, испепеляемая взглядом находящихся рядом Птиц. Тот самый колясник хмурится, и, кажется, тоже ничего не понимает. Как только Стервятник напяливает пиджак, он тут же кидает вопросительный взгляд на меня. – Что-то ещё? Смотрю ему в лицо. Сегодня с ним что-то совсем не то. Он какой-то слишком уставший, слишком не выспавшийся даже для самого себя. Ещё и карандаш совсем размазался, даже хуже, чем обычно… – Да. Ты в порядке? Выглядишь совсем измождённым… «…Мне это не нравится» , – заканчиваю где-то у себя в мыслях, но вслух не говорю. Хотя, кажется, по моему виду это понятно. – В полном. Спасибо за беспокойство. Он кивает и сдержанно улыбается. Ну конечно, скажет он ещё правду о своём состоянии, когда тут его Птенцы… А тем более, когда его спрашивает об этом малознакомый человек. Тихо, но крайне разочарованно вздыхаю. – Хорошо. Тогда я пойду. Разворачиваюсь и убегаю обратно к себе, краем глаза замечая два силуэта у Второй: один с синими волосами, другой с рыжими. Они о чём-то громко говорят, и непонятно, спорят они или просто смеются и шутят. Перед тем, как скрыться на лестнице на третий этаж, я слышу лишь кого-то, кто голосом Огниво кричит: – Не пойду я в ваш свинарник, даже не проси! Фу! Окончание фразы теряется в общем шуме и в ветре, свистящем в моих ушах во время бега. Как только я добегаю до нашей комнаты — сразу несусь к своей кровати и ложусь прямо так, не переодевшись. Внезапно на меня накатывает такая усталость, что глаза слипаются моментально, и вставать с постели я больше не хочу. Поддаюсь этой внезапной дремоте и засыпаю, восполняя недостаток сна этой ночью.

***

Огниво. Злюсь, краснею от злости и отворачиваюсь, скрестив руки на груди. – Не пойду я в ваш свинарник, даже не проси! Фу! Может быть, если уберётесь там сначала, то я подумаю, но если там будет такой гадюшник, то… Чувствую, как меня резко хватают за запястье и притягивают назад. Смотрю в лицо этому засранцу, пытаюсь заглянуть в глаза, а вижу две бензиновые лужи, заключённые в круглую, желто-зеленую оправу. Смотрю, нахмурившись и недовольно надув губы. – Не ори ты так, ради Бога. Да всё, не пойдём мы туда, угомонись! Продолжаю неотрывно смотреть на него, только теперь не недовольно, а как-то заинтересованно. Он вскидывает одну бровь кверху. Не понимает, что я в очередной раз выдам. Тянусь свободной рукой к его очкам и стаскиваю их с его переносицы, попутно задевая дужками скулы и чуть не попадая ему в глаз. Он сразу оживляется. – Э, куда? Улыбаюсь и показательно надеваю очки на себя. Всё сразу становится приглушённым и слишком синим. Как он только в них всё время ходит… – Очки своровала, глаз чуть не выколола, до этого чуть голову мне не снесла гитарой. Ещё чем порадуешь? Неожиданно даже для самой себя начинаю сначала хихикать, а после и вовсе громко хохотать на весь коридор. Беру его лицо в ладони, слегка похлопывая по нему, и притягиваю к себе. Каким-то сюсюкающимся тоном говорю: – Чем хочешь, солнышко, ты только скажи, ты только попроси… Отстраняюсь от него и опираюсь на стену. – Херовое решение. Смотрю на свою белую рубашку. Смотрю на стену. Отхожу от стены. – Твою ж… На рубашке остаётся какой-то отпечаток абсолютно тупой надписи, сделанной карандашом. Ну, спасибо, что не краска… Пытаюсь отряхнуться, но не могу достать руками до некоторых мест, где осталась карандашная несусветная глупость. – Давай помогу. Ржёт. Смешно ему, видите ли. Подходит и отряхивает мою одежду там, где я не могу дотянуться. – Дура. Начинает хохотать ещё сильнее. Я поправляю очки и снова скрещиваю руки на груди, злобно фыркая. – Сам дура. Легонько хлопаю его по затылку. – Ещё и дерётся. Вот так и помогай людям… Я тоже начинаю смеяться. В голове всплывает воспоминание о нашем совсем недавнем знакомстве. Я тогда пришла на Перекрёсток, на следующий день после того, как мы сходили с Ворожеей в Кофейник, а он по счастливой случайности оказался там же. Играл на гитаре. Непонятно, его это или он у кого-то её одолжил, но это не важно. Сначала я не решалась подходить. Просто стояла рядом и слушала. А потом решила выпросить у него гитару на пару минут. Способ избитый, но действенный. Он ведь всë-таки дал поиграть. И всё бы ничего, я спокойно играла, даже во вкус вошла. Но из-за этого «вхождения» я даже не заметила, как случайно задела его грифом гитары. Ударила прямо по голове. Честно, дошло только тогда, когда я услышала недовольное «ничего себе» и поняла, что гитара издала какой-то странный звук. Обернулась, а там он потирает место ушиба. Даже жалко его стало. Правда, это было не особо заметно, потому что я начала откровенно и совсем уж неприлично гоготать. Я правда пыталась ему помочь! Даже холодное маленькое зеркальце попыталась приложить к тому месту, по которому я его ударила. Это, конечно, не спасло ситуацию, но, во всяком случае, я хотя бы не осталась в стороне и не повела себя, как свинья. – Ты чего? Поднимаю голову вверх и поправляю нагло сворованные синие очки, которые уже успели съехать с переносицы, пока я, видимо, тупила в пол. – Да так, ничего. Молча улыбаюсь ему и не отвожу от него взгляда. Он не понимает, спрашивает, чего я так смотрю на него, будто хочу поджарить и съесть в следующую секунду, а я молчу в ответ, только хихикаю. А после предлагаю выйти на улицу. Он соглашается, договариваемся встретиться на крыльце, а потом я забегаю к себе и спешно хватаю куртку, шапку, перчатки и зимние сапоги. Не хватало ещё заболеть. В следующие полчаса мы устраиваем битву не на жизнь, а на смерть. Очки приходится убрать в мою сумку от греха подальше. Это чудовище умудряется держать сигарету во рту и дымить, пока обстреливает меня снежными снарядами. Я терплю эту атаку, а после уже сама закидываю Мертвеца снежками. И, хоть у меня не получается делать это с пулемётной скоростью, как у него, зато я леплю снежки бóльшие по размерам, чем у него, ещё и попадаю практически каждый раз, в то время как у него на десять снежков приходится по пять промахов. Смеюсь до тех пор, пока чей-то снежок не прилетает мне прямо в лицо. Утираю снег с лица руками, искренне надеясь, что макияж не размазался. Здесь достаточно трудно достать косметику, а уж хорошую — так тем более. Тратить её понапрасну и перекрашиваться по нескольку раз за день желания никакого. Тем более, что у нашей комнаты косметичка одна на всех. Да и Летуны не так часто приносят нам что-то такое… В очередной раз благодарю всех богов, что у Ворожеи есть заботливый брат, который таскает ей подарки каждый раз, когда приходит, а она делится ими с нами. Достаю из сумки зеркальце и смотрюсь в него. Всё в порядке. Неизвестному стрелку повезло. По крайней мере, мне кажется так до определённого момента. Пока я смотрюсь в зеркало, краем глаза замечаю, что Мертвец тоже успевает попасть снежком в кого-то еще. Попадает прямо за шиворот и успокаивается. Оборачивается на меня, и я подхожу к нему. Улыбаюсь, вся красная от мороза и холодного ветра. Ну и ещё от побывавшего на моих щеках снега, но это так, мелочи жизни. – Может, пойдём обратно? Я замёрзла. – Пошли. И мы заходим в Дом. Я говорю, что пойду греться к себе. От мысли, что придётся зайти к ним, идёт мороз по коже. Брр! Ни за что! Добавляю, что нужно будет повторить такое сражение на улице. Он соглашается. Иду по лестнице вверх. Удивительно, но по про очки Мертвец не вспомнил. Либо же сделал вид, что забыл о них. Хотя, как мне кажется, это что-то из ряда вон. Вытаскиваю их из сумки и надеваю их. Некоторые на меня смотрят, как на сумасшедшую. Вся в снегу, в зелёной зимней куртке, тёплых джинсах, сапогах, с мокрыми от снега волосами и синих, круглых очках в какой-то золотисто-зелëной оправе. Захожу в нашу комнату. – Не смей даже проходить в сапогах! – Как будто я собиралась… Ржавчина иногда удивляет меня. Я что, похожа на идиотку? Только потом я замечаю, что замечание Ржавой небезосновательно, и что я уже перешла через коврик, который мы постелили на пороге, чтобы не нести грязь в комнату. – Чëрт. Встаю на коврик и снимаю сапоги. – Тебе снежками мозги вышибли, да? – Видимо. Раздеваюсь, но очки не снимаю. Прохожу в комнату, сажусь рядом с Ворожеей. Она какая-то слишком уж грустная. Не похоже на неë. Обычно это подобие петарды, которая вот-вот взорвётся. Энергичная и весёлая. Спрашиваю, что случилось, но ответа как такового не получаю. – Не беспокойся, я скоро отойду. Всё нормально. Просто стало грустно и всё. С трудом, но верю ей. Она всегда справлялась со всем, справится и сейчас. Однако… – Если тебе нужна моя помощь, или если тебе нужно выговориться — я тут. Я тебя выслушаю и всегда тебе помогу, ты ведь знаешь… – Да, знаю. Но сейчас этого не требуется, правда. Всё в порядке. Вздыхаю. Если она не хочет о чëм-то говорить, то она и не скажет, даже если её пытать несколько дней. Такой уж она человек. Внезапно она улыбается. Смотрит на меня и хихикает. Возвращается привычная Ворожка, и я успокаиваюсь окончательно. В комнате прохладно. Перебои в отоплении комнат для нас не новы, хоть и бесят всё также. Однако, несмотря на этот мороз, внутри как будто разливается что-то тёплое. И мне становится вовсе не холодно…

***