Там, где музыка касается тьмы

***

Кап. Кап. С потолка что-то капает. Падает мне на нос и на макушку, смачивая волосы. Я сразу же отодвигаюсь, ëрзаю на холодной плитке несмотря на то, что могу запачкать ткань джинсов непонятно чем. Грязи здесь достаточно, так же, как и застоявшейся воды. Я пришла чуть раньше, чем нужно. Поспала я до утра, это правда. До половины шестого утра. И сразу же начала собираться. Под кедами хрустит крошка чего-то непонятного. Возможно, это отвалившиеся от стены кусочки кафеля. Возможно, штукатурка с потолка. А возможно просто грязь, оставленная какими-то не очень опрятными посетителями. Обстановка в бассейне оставляет желать лучшего. Долгое время «ремонта» вовсе его не улучшило и не украсило. Помещение превратилось непонятно во что. В грязное, разрушенное и подтекающее нечто. Белый шнурок мокнет и грязнится, становясь где-то темно-серым, а где-то чуть-чуть коричневатым. Черт с ним. Ничего страшного. Я пришла сюда не за этим. Мысли беспокойно копошатся в голове, одна заглушает другую и не даёт вычленить хотя бы что-то из этого безумия. Только одна перекрикивает другие. «Зачем я затеяла этот разговор?» Я задумываюсь. По крайней мере, пытаюсь. Что-то где-то капает. Гудят какие-то трубы. Я концентрируюсь на этих звуках, пытаясь успокоиться. Вслушиваюсь внимательнее, и тут… Скрип! Противный звук режет слух сильнее, чем мог бы. Я оборачиваюсь на него, и вижу, как дверь открывается, и входит высокая, тёмная фигура. Это Стервятник. Я вижу, что он морщится, осматривая обстановку, но как только он замечает меня — сразу смягчается. Смотрит даже как-то ошарашенно. Что-то ещё мелькает в его взгляде, но я не могу объяснить, что именно. — Как долго ты ждёшь меня здесь? — Не очень. Кажется, он чувствует себя виноватым. — Сколько время? — Шесть. Ровно. Киваю ему. Он пришёл вовремя. А я пришла ещё раньше. И ему, кажется, не очень комфортно от этого факта. — Прости, не могла усидеть на месте… Надеюсь, ты выспался? Папа Птиц безмолвно кивает, хотя едва заметные синячки под глазами говорят об обратном. — Ладно… Пойдём в раздевалку. Там должно быть получше. — Погоди. Стервятник достаёт связку ключей. Ищет какой-то конкретный среди них. Находит и приставляет его к замочной скважине. — Ты ведь не против? — Нет. Не нужно лишних глаз. Не нужно лишних ушей. И не нужно, чтобы дверь, за которой происходит что-то откровенное, была открыта. Дверной механизм щёлкает два раза, и мы проходим в раздевалку. Усаживаемся на чудом оставшуюся здесь лавочку. Стервятник, перед тем как сесть, предварительно смахивает что-то с лакированной поверхности вниз, на пол, и только потом садится. Я делаю то же самое. Некоторое время мы проводим в безмолвии. Собираем мысли в кучку, просыпаемся окончательно. Набираемся моральных сил. Он смотрит куда-то в стену, похлопывает по карманам брюк и ничего не находит там, кроме мятной жвачки. Я тоже решаю проверить карманы, и искренне надеюсь, что оттуда ничего не выпало. Вытаскиваю пачку сигарет, зажигалку. Вожак третьей на секунду отворачивается, я быстро открываю пачку и достаю одну штуку. Успокаиваюсь. На этот раз я ничего не потеряла и не забыла. Зато забыл он. Его стылый взгляд жадно впивается в закрытую пачку в моих пальцах. Сперва Стервятник молчит, но потом обречëнно выдыхает и говорит: — Не найдется ли у тебя сигареты? Звучит немного… Виновато. Я, с уже подожжëнной сигаретой во рту, смотрю на него. — Это была последняя. — О, понятно… Я выдыхаю сизый дым. Первая затяжка достаточно большая, потому что я нервничаю. Держу сигарету двумя пальцами. Смотрю на фильтр, на котором остался след бордовой помады. Крайне отчëтливый. — Если хочешь, раскурим вдвоем. Моя рука плавно протягивается вперед, предлагая ему взять табачное изделие. Папа Птиц смотрит на него, на мою руку. И наконец решается. Хватает сигарету пальцами чуть выше, чем я, и забирает её. Делает затяжку и выпускает дым через нос. Достаточно частое действие у него… Обычно он делает так, если поглощëн мыслительным процессом. Кончик сигареты тлеет, горит ещё ярче во тьме помещения. Я заворожённо смотрю на него и на чужие пальцы. Тонкие, длинные, с острыми чëрными ногтями, местами неровными. Но стоит отдать должное, за внешним видом своих рук Стервятник следит тщательно. Особенно по сравнению с другими жителями Дома. Худая, бледная, как у вампира, рука передает сигарету обратно мне. Он держит её за фильтр, но чуть выше того места, где остался тёмно-красный след. Держит так, чтобы наши пальцы не соприкоснулись. А я так не могу. Я, кажется, настолько изголодалась по прикосновениям, что начинаю сходить с ума. И, наверное, поэтому я решаюсь как бы невзначай коснуться костяшек его руки своими пальцами, холодными, едва сгибающимися от прохлады помещения, пока забираю никотиновую палочку и отправляю её в рот. Птичий Папа практически никак не реагирует. Выражение его лица не меняется совершенно, но я чувствую мимолетную дрожь, и вижу, как он спешит убрать руку. Либо ему не нравятся именно мои прикосновения, либо он боится близости. И что конкретно из этого верно — понять мне пока, увы, не дано. Пепел остается на конце. Я не стряхиваю его, потому что некуда, а мусорить тут ещё сильнее — вообще полное свинство. Мы молчим, так и не начинаем разговор. Стервятник только достаёт откуда-то жестяную банку — очередная особенность старожилов, вытаскивать вещи непонятно откуда — и ставит ее на лавочку, на которой мы сидим, в пространство между нами. Я уже не удивляюсь. Да и нет ничего необычного в том, что в заброшенном бассейне, закрытом на ремонт, валяется такая банка. Здесь вообще много чего валяется. Например, сейчас я замечаю рядом с лавочкой значок. Милый. Но до ужаса засранный. Кажется, кто-то обронил его тут и забыл. Я поднимаю его. Булавка раскрыта, значит, он был либо на рюкзаке, либо на одежде. Наверное, внезапно открылся, откололся от ткани и упал. Рассматриваю слегка потускневший и чудом не облупившийся рисунок. Белый скелет на чëрном фоне. Уже стоящий одной ногой на табуретке и лезущий в петлю. Немного смешной даже, если честно. Меня пробирает смех. Давлюсь дымом, а сырость раздевалки делает своё, и я начинаю кашлять, но хохотать не прекращаю. И как я только углядела эту прелесть? — Ты глянь!.. Показываю Стервятнику. Он всматривается, темнота помещения дает разглядеть мало. Я тем временем закрываю булавочку, чтобы не уколоться. — Дай-ка сюда… Я вижу неподдельный интерес в его глазах. Кажется, этот значок ему знаком. Передаю и собирающегося повеситься скелета, и сигарету ему. Он делает затяжку. Очень большую. Хмурится и выпускает столько дыма, сколько я выпустить не смогу даже за два плодотворных раза. Вертит значок в руках. И что-то в его глазах мелькает такое, что мне становится вовсе не смешно. — Что такое? Стервятник качает головой. Делает ещё одну затяжку, задумавшись. Я не попрекаю его. Видимо, он вспомнил либо что-то очень неприятное, либо что-то слишком хорошее, что ушло. Становится стыдно за своё веселье, и даже начинает щемить в груди. — Можешь докурить до конца. Я уже не особо хочу… — Спасибо. Я жду, когда Стервятник расправится с сигаретой. Стараюсь его не трогать. Наконец, он делает последнюю затяжку. Тушит сигарету о ту же жестяную банку, в которую до этого стряхивал пепел. Безжалостно вжимает бычок в ее стенку, оставляя на ней след. И все так же молчит. А я резко задумываюсь. Может, и не нужен нам никакой разговор? Может, понятно всё и без слов? Я не хочу нарушать момент близости такой глупостью, как попытки сказать о том, что не объясняется. Просто придвигаюсь к Стервятнику чуть ближе, пока он кладёт значок куда-то в карман брюк. Не спрашиваю, он ли потерял этот значок или кто-то другой. Не хочу ворошить старое, потому что вижу, как ему неприятно об этом думать. Возможно, даже больно. Хочу прикоснуться. Хочу погладить его по плечу, возможно, подхватить под локоть и приобнять, но мне мешает страх, что Стервятник вырвется из моих рук, отодвинется и будет смотреть с подозрением, совсем, как дикий зверëнок, не приученный к ласке и не понимающий, что с ним делают. Ощетинившийся, взъерошенный и напуганный. В итоге я перебарываю страх. Осторожно касаюсь его плеча кончиками пальцев, совсем легко провожу по нему и смотрю вверх. Стервятник, кажется, не понимает, что происходит, но и не отстраняется. Я обхватываю пальцами сгиб его локтя, как будто молчаливо спрашивая, а можно ли? А так позволишь? Он не двигается. И для меня это, наверное, становится приглашением к действию. Я наконец беру его под локоть и немного прижимаюсь к его плечу. Кладу на него только голову, и непослушные волосы смешно приминаются и лезут во все стороны. — Я надеюсь, ты не против… Если против, то только скажи, я перестану. Молчание. Я прикрываю глаза. Впервые мне спокойно и хорошо. Я не решаюсь нарушить эту тишину еще раз. Мы просто сидим вот так, молча, прижавшись друг к другу. И кажется, что что-то изменилось. И я даже понимаю, что именно…

***

Расстаëмся мы где-то через полчаса. Мы успели договориться об ещё одной встрече. На этот раз в бильярдной. Ночью. Сегодня выходной. Наконец начались зимние каникулы. Так что беспокоиться о том, что завтра будет тяжело встать, не приходится. Как только Стервятник хлопает дверью, я сразу же тянусь к пачке сигарет. Достаю ещё одну никотиновую палочку. На самом деле их тут ещё пять-шесть штук. Хитро ухмыляюсь. Иногда ложь бывает во благо. Сижу на той же самой лавочке. Выжидаю минут пятнадцать, чтобы выйти после Стервятника, но так, чтобы никто даже не заподозрил, что мы пересекались. Потом на ватных ногах ковыляю до третьего этажа. Дохожу до своей комнаты. Заваливаюсь на свою кровать, предварительно заправив её и переодевшись. Не горю желанием пятнать белое постельное следами пребывания в бассейне. — Ты где была, Господи? Куда тебя понесло с утра пораньше? Ещё и джинсы все грязные… Огниво снует туда-сюда, убирая оставленный нами со вчера... Откровенно говоря, свинарник. Я помогаю ей, не выпуская сигарету изо рта. — Это Великая Тайна. — Да ладно? — Да. Не смотрю на неё, но видно, что я улыбаюсь. Она улыбается тоже. Уговаривает меня рассказать, что было, но я помню наш ночной уговор, и напоминаю ей о нём. Тушу сигарету, выкидываю её в мусорку и говорю: — Сначала ты раскрываешь свою тайну, потом я свою. Всё честно. И вообще, ты обещала. Огниво вздыхает с улыбкой. Красивая. Очень красивая. Уже с укладкой, уже без следов вчерашнего макияжа. На самом деле, она безумно притягательная и без него. Идеально прямой нос, красивейшие голубые глаза, как у куколки, пухлые губы. И всё это гармонично смотрится на её лице. Маленькие морщинки в уголках губ, которые особенно видны, когда она улыбается или испытывает любую яркую эмоцию, нисколько её не портят, наоборот — делают её внешность более интересной. Цепляющей. Огонь рыжих, пышных волос и холод голубых, немного сероватых глаз — идеальное сочетание. Все уже встали, поэтому мы можем включить музыку. Тихо. Редко решаемся на это, конечно, но сегодня очень уж хочется. Полудница ставит альбом «Disintegration», и мне сразу становится спокойнее, когда я слышу первую песню. Такая приятная, обволакивающая. Мы включаем большую гирлянду с теплым светом, которую повесили совсем недавно, и становится ещё лучше. Когда-то мы откопали её в шкафу и удивились... Шкаф у нас — самый настоящий склад всяких вещей, нужных и не очень. И иногда мы находим там то, что не клали туда никогда. Например, я там нашла один раз свитер, который никому из нас не принадлежал. И когда мы разбирали шкаф вместе, два года назад, его там не было. Чëрт его знает, откуда там взялся синий свитер с дырками в нагрудном кармашке, сделанными для того, чтобы запихнуть туда лапки игрушечного белого мишки. Мишке тут очень удобно. Сидит себе спокойно, да смотрит стеклянными глазками на всё вокруг. В конце концов этот свитер стал моим. Редко его ношу, но люблю его. Мишку можно вытаскивать, а можно и оставить. Сейчас он покоится у меня на кровати. — Ну? Мы подходим к раковине. Приглушëнно слышится из-за двери Plainsong, одна из моих любимых в альбоме. Я помогаю Огниво вымыть бутылки, чтобы можно было снова что-то налить в них позже. — Что «ну»? Там рассказывать-то нечего. Я останавливаюсь. Опускаю руки и поднимаю взгляд на неё. В моих глазах читается предвзятость. — Ой, ладно… Слушай. Помнишь, что я ему погадала и потом потащила непонятно куда? Ну так вот, я тогда потащила его к кинозалу. Ну, думаю, ты помнишь, что маленькие навыки взлома у меня имеются, спасибо моим родителям… В этот раз я попробовала открыть дверь с помощью шпильки, которая у меня всегда есть в кармане. Правда, шпильку я испоганила и так ничего и не сделала, потому что у меня руки тряслись, а перед глазами всё плыло. Он поржал, помог вытащить погнувшуюся шпильку и повёл меня куда-то. И привёл на чердак, прикинь! Я удивилась, что там никого не было, но, наверное, наш чердачный завсегдатай меня не проклянëт за этот визит. Во всяком случае, там не было ни души. Ну, мы посидели на пледе, который там был. Поговорили. Потом он довёл меня до третьего этажа и ушёл к себе. Всё… Я смотрю на Огниво с таким каменным лицом, что она начинает смеяться. А мне вот не смешно. До тех пор, пока я не представляю, как это выглядит со стороны. Тогда смешок вырывается и у меня. — Как всё скучно. — Мне не было скучно, поверь. — Значит, ты рассказывать не умеешь. — Наверное, так. Прыскаю от смеха. Она тоже. — Он хороший, на самом деле. Не такой уж он и грубый, каким кажется. И даже не такой дурак, каким я его посчитала сначала… Мельком смотрю на неё и вижу, что она краснеет. Мило улыбается, спокойно, чуть-чуть прищурив глаза. Смотрит на меня. — Мне кажется, что он мне всë-таки нравится. Надо бы почаще его вытаскивать… И только сейчас я замечаю, что на воротнике её рубашки висят какие-то очки. Вообще не в стиле Огниво. Синие, в какой-то жëлто-зелëной оправе… Круглые. Никогда она таких не носила. — Это что? Заинтересованно пялюсь на два синих переливающихся кругляшка. А Огниво лишь улыбается. Очень говорящая улыбка. — Красивые, скажи? Она снимает очки с воротничка и надевает их на меня. Очки съезжают с моей переносицы. У меня вообще с очками тяжело из-за формы носа. Слава богу, что я их не ношу. Придерживаю очки руками, и мне открывается новый мир. Синий, как будто я ушла под воду и осталась там. Вещи становятся темнее, некоторые вовсе чернеют. Глаза немного расслабляются, потому что свет не так бьёт в них, и нет такого обилия красок. Но я бы на такое не подписалась. Должно быть, Мертвецу больно смотреть на белый свет, если он постоянно ходит в этих очках. Либо же он делает это для поддержания имиджа. Даже не знаю, что из этого более правдиво. — Круто… Снимаю очки и вешаю их обратно на воротничок рубашки Огниво. — Он тебе сам их отдал или ты их нагло своровала? — Ну. И то и другое. Если бы он очень хотел их вернуть назад и не горел желанием отдавать их мне — не помогло бы даже моё воровство. Он бы их забрал себе как-нибудь. Это точно. Так что я их своровала, а он не был против. Не знаю, может у него ещё куча таких, и ему эти не жаль, но всё же… Я качаю головой и улыбаюсь. Многозначительно молчу и ополаскиваю очередную бутылку. — Знаешь, у него такие глаза интересные. Вроде голубые, но не такие, как у меня. Не такие холодные. А вроде иногда больше в зелёный уходят… Красиво. Он ещё смотрит всегда так пристально. Кажется, что он недоволен чем-то, но на самом деле у него просто такое лицо. В этом мы похожи. Ты тоже часто мне говоришь, что я смотрю так, будто убить тебя хочу, а я сижу и не понимаю, в чем дело, ведь у меня и в мыслях такого не было. Даже когда на Полудницу смотрела, то не понимала. А тут… Прочувствовала прямо. Думала, что ему что-то не нравится, спросила, что не так, а он не понял, с чего это вдруг я задаюсь таким вопросом. Она говорит это совсем тихо. Даже немного мечтательно. И я понимаю, что всё, пути назад нет. — Понимаю… — Да уж, у тебя вообще страшно. Она начинает смеяться. Я обиженно смотрю на неё, но потом тоже заражаюсь её весельем. — Я имела в виду, что когда Стервятник смотрит на тебя — тоже становится некомфортно. Очень. Не знаю, почему так. Вспоминаю стылый взгляд ярких жёлтых глаз в чёрной каёмочке. Да уж… — У него взгляд такой… Проникновенный. Даже слишком. Смотрит как будто прямо внутрь тебя. Очень неприятно. Я не могу с ней не согласиться. Каждый раз сама чувствую это на себе. — И как ты только в такого влюбиться могла… Я думала, у тебя будет какой-нибудь… Взбалмошный дурачок. Кто-то такой же весёлый, как ты. Такая же ракета. А оно вон как вышло… — Мне такие как раз не нравятся. Мне своей взбалмошности хватает, иногда хочется чего-то спокойного. — О как. Она ополаскивает бутылку тёплой водой. На белую рубашку попадает немного прозрачных капель, но ей всё равно. — Кто бы мог подумать, что тебе понравится граф Орлок. — Что?! Я чуть не отпускаю бутылку. Огниво в который раз за утро шокирует меня. Но в этот раз всё серьёзно. — Ну а что, он не похож, что ли? — Нет! Я отворачиваюсь от неё. Начинаю очень усиленно оттирать зелёное стекло от чего-то, чего там нет в помине. Огниво только лишь хохочет, глядя на такую мою реакцию, и я не могу долго на неё злиться. Мы наконец заканчиваем с мытьём бутылок. Вытираем их и выходим обратно в комнату. Полудница, как обычно, сидит у себя на кровати и курит трубку, периодически чихая. Костыль покоится рядом, по левую её руку. Ржавчина ходит по комнате туда-сюда, от одного огромного горшка к другому, поливая тёмную землю в них, и осторожно проходится уже порванной и достаточно тёмной тряпкой, которая когда-то была чьим-то полотенцем, по зелёным листьям, смахивая пыль. Теперь, когда я смотрю на эти листья, невольно возникает ассоциация с Третьей. Что интересно, я никогда не видела, чтобы Стервятник сам занимался растениями. Я видела, как Слон сидит среди своих фиалок, видела, как Ангел копошится со своим причудливым цветком, название которого я не знаю. Видела, как ходячие Птички поливали землю в огромных горшках, но не видела, чтобы это делал Стервятник. Да и из растений у него только один несчастный кактус. — Ржавчина? Медная шевелюра откидывается в сторону, когда Ржавая поворачивает голову ко мне. Она вопросительно смотрит на меня своими карими глазами в крапинку. Взгляд спокойный, чёлка чуть закрывает глаза. Коричневый свитер и две золотые цепочки. Такого же цвета маленькие серёжки. Ей это всё так идёт, так это на неё похоже… — Скажи… Вот представь такую ситуацию. Ты — вожаче… — Уже тяжело. Она улыбается, продолжая поливать цветы. Я прикладываю палец к нижней губе. Мне действительно интересно. Понимаю, что все люди разные, но спросить стоит. — И у тебя очень… Очень много растений. Она заинтересованно поворачивается. Да уж, на растениях она повёрнута. — Ты бы сама за ними ухаживала или скидывала это на своих подопечных? Ржавая прикладывает руку к сердцу и ставит лейку на стол. Тряпку вешает на ручку лейки. Хмурится, крылья её носа дергаются, а уголки губ стремятся вниз. — Ты что! Конечно, сама бы все делала! Вдруг они испортят что-то! Боже, какие вопросы ты задаешь, кошмар просто… А почему тебе интересно? — Да так… Просто я заметила, что Стервятник вообще не спускается к растениям и не трогает их. Всë его подопечные делают… Еë глаза распахиваются, брови ползут вверх. Руку с сердца она так и не убирает. — Да ну. Может, их просто слишком много, и он распределяет обязанности как-то?.. — Нет. — Может, ты просто ещё не видела, как он за ними ухаживает? — Даже не знаю… Она хватается за ручку зелёной пластмассовой лейки и отводит взгляд. Думает над чем-то. — Знаешь, тогда он, наверное, не любит растения. Если он так холодно к ним относится… Я бы на его месте так не сделала. Люди разные, это правда… Но всë-таки, когда ты что-то любишь, то, наверное, ухаживаешь за этим. Сам. Полудница хмыкает. С её стороны раздаётся хриплое: — Да уж… Учитывая, какой он ответственный и практичный… Я тоже думаю, что растения ему надоели. Как и всем другим Птицам. А может, есть и другая причина, почему он к ним не подходит… Я и Ржавчина заинтересованно смотрим на Полудницу. Переглядываемся, но она молчит, прикрыв глаза. Одной рукой держит трубку, другой — обнимает костыль. Мы привыкли, что она может так помолчать какое-то время, а потом продолжить. Когда мы в очередной раз ловим взгляд друг друга, Полудница резко выдаёт: — Тот за чьими плечами смерть, вряд ли может ухаживать за чем-то живым. Как бы ему ни хотелось. А ему самому ещё и хочется очень вряд ли. Я хмурюсь. Я ничего такого не чуяла от Стервятника. Совершенно. Хотя со смертью и у меня есть, о чëм поговорить. — Ты, может, и не чуешь, но оно есть. Хотя, кстати, то, что ты не чувствуешь — очень спорно. Просто ты сама этого не понимаешь. Ржавая тоже обеспокоенно смотрит на меня. — Луис пока не сдох, конечно. Это вселяет надежду. Значит, возможно, не так уж всё плохо. А может, я и вовсе надумываю… Я не утверждаю, если что. Просто предполагаю. Я выдыхаю. Может, и правда, Полудница ошиблась. Это же просто предположение. А потом Огниво утаскивает меня разбирать шкаф и коробки, стоящие на нём, чтобы поискать ещё украшений. Докапывается, что произошло, и после слушает мой тихий рассказ. — Да уж… Весело. Она улыбается. Мы находим ещё одну гирлянду. Жëлто-синюю. Я просто умоляю её повесить, и девочки соглашаются. И мне наконец становится спокойно и хорошо…

***

Чернь. Грязь. Мерзость. Иду, кренясь и сутулясь, опустив голову вниз и смотря под ноги. Скрип половиц и стук трости, шорох одежды и редкий звон серёжек и ключей. Отскоки особо пугливых, не скрывающих страха и неприязни, и уважительные, молчаливые кивки тех, кто способен удержать себя в руках. За спиной моей — могильный запах и мертвенный холод. Иду, бреду, оставляю за собой чернь на паркете, которая сметается другими, снующими туда-сюда фигурами, красивыми и не очень. Они смывают, они приглушают то, что тащится за мной… Тёмным шлейфом, холодной волной тянется за мной маленькая частичка смерти. И они это чуют. Потому и не смотрят на меня. Потому не здороваются и не хотят видеть. Но я привык… Захожу в Кофейник. Пытаюсь скоротать время, отвлечься, чтобы в мысли не лезли всякие глупости. Сразу же расслабляюсь, когда слышу Сантану. Не часто её услышишь здесь, но иногда мне везет. Заказываю кофе. Совсем скоро мне приносят его в маленькой белой чашечке. Я медленно отпиваю, наслаждаясь теплотой и тягучестью напитка, музыкой и приглушëнным светом. Но всё это не спасает от мыслей о том, что будет вечером. Эти прикосновения, такие мимолётные, такие лёгкие, совсем призрачные, но слишком осязаемые для меня, словно бьющие током. Еë слова, еë сигарета, затяжки, которые показались мне слаще обычного, хоть и нервы они не успокаивали вовсе. И это молчание, говорящее больше, чем слова… Я резко выплываю из этого водоворота мыслей. Обнаруживаю себя, ссутулившись над барной стойкой, вцепившимся в чашку, но не пьющим, лишь смотрящим в тëмное дерево столешницы. Прикрываю глаза, открываю снова. Потираю переносицу, тру прикрытые веки пальцами. И ухожу, допив свой кофе.

***

Я перебираю вещи в шкафу с необычайным рвением. Нужно что-то красивое, не слишком вычурное, не слишком открытое, но впечатляющее, и чтобы понравилось, но не только мне… — Господи, что ты там ищешь? Девочки ещё не спят. Они вообще рано не ложатся, особенно на каникулах. И сейчас они смотрят, как я стою на хлипкой табуретке, еле балансируя и копаясь в сложенной одежде. Ржавчина подрывается с места, испуганная мыслью о том, что я могу пораниться. — Ну ты же сейчас упадешь… Давай стул подержу. Она подходит ко мне и хватает стул руками, чтобы он не дай Бог не пошатнулся и я не упала. Я благодарю её, но цель своего разрывания залежей шкафа не раскрываю. А потом вытаскиваю платье, которое мне не так давно, месяца, наверное, три назад, притащил Перс. Раньше я не могла его надеть — был не сезон, стало бы жарко. Сейчас же оно подходит идеально. Тёплое, фиолетовое платье-рубашка, длиной чуть ниже колена, с золотой, блестящей вышивкой, какую я обожаю. Пуговки такие же золотые. Я даже взвизгиваю, когда нахожу его, хочу уже подпрыгнуть на стуле, но сдерживаю себя. Показываю подругам, они одобряют мой выбор и хвалят его. Теперь нужно найти обувь и украшения, подходящие к этому платью… Нахожу чёрные замшевые туфли. С кружевными оборочками по краям и небольшим каблуком. Из шкатулки с украшениями вытаскиваю круглые серёжки и надеваю их вместо тех, что когда-то подарила мне мать. Пока снимаю, немного чувствую тоску. Надеюсь, мама не обидится… Ещё пару мгновений держу серьги в руках, согревая их, прижимая к себе, и потом медленно, осторожно опускаю на дно шкатулки, обещая себе надеть их сразу же, как приду обратно. Бережно захлопываю шкатулку. Когда я уже одеваюсь, подходит Огниво. — Вот, возьми. Ты знаешь, я такое не ношу уже, а тебе подойдёт идеально… Она кладёт на постель, рядом со мной, фиолетовые колготки. Тоже тёплые. Плотные. С рисунком. — И тебе подарок, и я буду рада от них избавиться. — Это подарок родителей был, что ли?.. — Ага. На вопросы о родителях Огниво обычно отвечает безразлично. Она их не любит. А они, кажется, не любят её. Стараюсь не думать об этом сейчас. Я смотрю на колготки, лежащие рядом со мной. Беру их и надеваю, слабо придерживая пальцами, чтобы не испортить и не порвать. Пытаюсь представить, как такое будет смотреться на Огниво. Выходит нелепо, конечно. Не могу вообразить себе такое. Сразу получается другой человек, никак не она. Когда я заканчиваю со сборами — показываюсь девочкам. Получаю массу комплиментов и одобрение. Тёмные глаза Ржавой загораются, Полудница хмыкает и улыбается, прикрывая глаза (явный знак одобрения!), а Огниво активно нахваливает меня во весь голос. Так что я не сомневаюсь в том, что выгляжу хорошо. И тут, перед самым выходом, ко мне приходит мысль. — Ржавчина. Я оборачиваюсь. Та уже смотрит на меня с интересом. — Можешь дать какую-нибудь настойку? Не очень крепкую. Ржавчина корчит удивленную гримасу, от которой я смеюсь, и встаёт искать что-то не очень крепкое. Спустя две минуты находит это «что-то» и торжественно передает мне. Я кладу руку на сердце, прикрываю глаза и нарочито драматично выпаливаю: — Госпожа дарует нам воду! Соседки тут же отзываются: — Ура! Ржавчина улыбается, качает головой, мол, «дуры», я обнимаю её, а после она отходит и садится обратно. Я подхожу к двери, хватаюсь за ручку. В сумке бутылка. На ногах лучшие туфли. В ушах красивые серьги и надето красивое платье. И чего я боюсь? Поворачиваюсь на девочек. Смотрю с каким-то опасением. — Давай, иди! Иначе опоздаешь. — Да чего ты боишься? Всё отлично будет. — Да, давай. Улыбаюсь им. И, наконец, выхожу.

***

В моей сумке, перекинутой через плечо, тихо стукаются друг о друга бутылка и парочка бокалов. Я дохожу до первого этажа. Пытаюсь не привлекать к себе внимания. Иду в темноте, с закрытой сумкой, придерживая еë, чтобы не было слышно звуков и чтобы ничего не разбилось. Туфли на полпути снимаю и несу в руках. Холодно! Подхожу к бильярдной. Стервятник уже стоит у двери, и мне становится стыдно. Я заставила себя ждать. Виновато улыбаюсь, закусываю губу и отвожу взгляд в сторону. — Прости-и-и… Шепчу это и закрываю глаза. Он открывает дверь. В этот раз не ключом и не его дубликатом. — Не извиняйся. Ты ведь не опоздала. Ты пришла как раз вовремя. Дверной механизм щëлкает, и Стервятник хватается за ручку двери. Пропускает меня вперед, как истинный джентльмен, придерживая дверь, а после уже заходит сам. Я вхожу в тёмное помещение. Не решаюсь включить свет, пока Папа Птиц не закроет дверь. Я заранее стою у включателя, хотя у Стервятника есть фонарь, да и у меня тоже. Как только дверь с тихим стуком закрывается — я сразу нажимаю на кнопку, и свет заливает бильярдную. Никогда не бывала тут раньше, хоть и слышала об этом месте. Посередине стоит бильярдный стол. Зелёное сукно чем-то изрядно попорчено, кажется, это пятна от какого-то напитка. Может, газировка? Я видела тут автомат неподалёку… По углам стоят кресла. На вид достаточно удобные. Есть даже диванчик. Рядом с креслами и по бокам дивана стоят растения. Настоящие. Только вот выглядят они не очень хорошо. Кажется, за ними мало ухаживают и не следят, хотя бильярдная не пустует ни дня. Жалко их. Рядом с диваном стоит небольшой столик. Наверное, притащил кто-то из местных завсегдатаев. Ну и хорошо. Грязи особой, слава Богу, не наблюдаю. Только на столике валяется бутылка непонятно из-под чего, да парочка пластмассовых стаканчиков, сложенных гармошкой. — Господи, какие же свиньи, а… Неужели нельзя за собой убрать? Тихо ругаюсь на предыдущих посетителей бильярдной. Ставлю туфли и сумку рядом со столом, собираю стаканчики и беру бутылку двумя пальцами за горлышко, стараясь особо к ней не прикасаться. Противно. Удивительно, но здесь есть мусорка. И она даже не полностью заполнена. Только вот, видимо, кто-то не знает о еë существовании. А очень жаль. Уже даже не обращаю внимания на то, что иду босиком. Топаю до мусорки, выкидываю стаканчики. Бутылку — туда же. Больше еë деть особо некуда. Оборачиваюсь на Стервятника. Отчего-то он застыл. Хмурится. Кажется, злится. Или я надумываю. — Надень туфли, пожалуйста. Смотрю на него, не мигая. А потом мои губы трогает улыбка. Так вот чего он был недоволен! — Пардон. Пока я на цыпочках подхожу к тому месту, где оставила туфли, он говорит: — Я думаю, тебе не очень нравится болеть. Так что постарайся не мёрзнуть, ладно? И не ходить босиком по холодному полу. Я обуваюсь. Вожусь с застëжкой. Наконец справляюсь и поднимаюсь с колен. — Хорошо, убедил. Только ты тогда тоже не болей. Договорились? Я смотрю вожаку Третьей в глаза. Уголки его губ немного дергаются, хотят опуститься, а брови сходятся к переносице. — Ну? Он отводит взгляд, тупит куда-то в пол. Но потом тихо проговаривает: — Хорошо. Я улыбаюсь ему. Он же стоит, оперевшись на трость. Связку ключей уже убрал. И тут я замечаю, как он одет… Чёрная рубашка. Чёрные брюки. Классические мужские ботинки. Привычная связка ключей на шее и один большой ключ в левом ухе. Привычные пять проколов в каждом ухе, в каждом — серьга. А ещё… Золотой жилет. Вижу, что на нём какой-то узор, но разглядеть не могу. Уже отсюда знаю, что какие-то вензели, но хочу разглядеть поближе, поэтому подхожу. Тихо стучу каблуками по полу. Благо, он всë-таки чем-то накрыт. Палас, кажется. Я быстро оказываюсь рядом со Стервятником. — Ого… Вблизи, наконец, оцениваю всю красоту его одежды. Я была права, это вензели. Очень красивые тонкие завитушки по всей золотой ткани жилета. Моя рука застывает в паре сантиметров от него. — Это… Вау… Я слегка отдаляюсь. — Слушай, у меня слов нет. Так красиво… Я изучаю его лицо. Красивым мне кажется не только его одежда. Я скольжу взглядом по его янтарным глазам, по тонким губам, по нахмуренным тëмным бровям, по скулам и морщинкам. И всë это кажется мне таким гармоничным… Таким приятным. Я вижу, как его щëки наливаются алым, и непонятно, это от комплимента, или от того, что я смотрю на него, как на экспонат. — И ты красивый… Он удивляется ещё сильнее. Совсем тихо говорит: — Спасибо… Я тоже краснею. На его фоне чувствую себя совсем дурнушкой. Свожу руки за спиной, сцепляю их замочком и стою, смотря в сторону. — Ты сегодня тоже выглядишь прекрасно. Я поправляю манжету. Тереблю её и стесняюсь. — Будто ты собрала все звезды с неба и оставила их себе… Вшила в ткань золотыми нитками и оставила сиять и переливаться так, прямо на платье. Я теряюсь. Прикусываю губу, надеясь, что не сотру и не съем помаду. — Спасибо большое… Кажется, мои щëки становятся совсем ярко-красными. Я решаю присесть на диван. Похлопываю по месту рядом с собой, вопросительно поглядывая на Стервятника. Он медленно идёт ко мне и садится рядом. Я же тянусь к сумке, которую оставила рядом. Вынимаю из неё два бокала и бутылку, ставлю их на стол. — Я надеюсь, ты не против выпить? Одна моя рука уже держит бутылку, а другая держится за пробку. — Ни капли. Я улыбаюсь. — Ни капли не будешь или ни капли не против? — Не против. Он впервые за вечер тоже улыбается. Мягко, но сдержанно. Я же разливаю нечто из бутылки по бокалам, и выясняется, что вовсе это не обычная «не очень крепкая» настойка. Ржавчина отдала мне вино, которое хранила для особых случаев. Стараюсь скрыть своё удивление, чтобы не смутить Стервятника. Кажется, получается. Уже беру бокал в руку и хочу отпить, но тут… — Держи за ножку. Я поворачиваюсь на Папу Птиц. Кудри колышутся и слегка прилипают к губам, но я тут же их убираю. — А? Он прокашливается. Вижу, что он осторожно держит бокал пальцами. Именно за ножку. В очередной раз подмечаю, что руки у него очень красивые… Особенно, когда на них кольца и перстни. — Держи за ножку… Иначе изменится температура вина, следовательно и оно само. Не очень хорошо выйдет. С моих губ слетает удивлëнное и несколько разочарованное «оу». Перехватываю бокал. Держу так, как он сказал. И стыдливо отпиваю, стараясь не смотреть на него. — Ворожея. Всё хорошо… Я поправляю волосы, но непослушные кудри отскакивают обратно. Даже шпилька, которой я впопыхах убрала волосы, не помогает. Я снимаю ее. Чëрненькая шпилька ложится на стол с тихим стуком. Стервятник как-то слишком уж пристально смотрит на неё. Не отводя взгляд. Я списываю это на то, что он просто задумался. Я снова тянусь к сумке. Не могу же я прийти с пустыми руками, правильно? Да и как начать разговор — я понятия не имею. Так почему бы не почитать вдвоём? Наверное, так даже легче будет понять что-нибудь о нём. Моя рука, наконец, нащупывает твёрдую обложку книги. Не такая уж она и большая. Думаю, управимся за несколько часов, если захотим. Я победно достаю книжонку и показываю ему. — Может, почитаем вместе? Он всматривается в обложку. — «Призрак Оперы»? — Да. А что-то не так?.. Я уже начинаю беспокоиться. Может, ему не интересны романы? Или не понравился именно этот? Или, может, ему чем-то не угодил Гастон Леру и его стиль письма? — Всё так. Я, кажется, читал… Давно, правда. Но читал. — Оу. Ну, тогда… — Я был бы не против освежить память. Я прижимаю книгу к груди обеими руками. Ошарашенно смотрю на него. Мне кажется, что я сейчас заплачу. На такое соглашались только мои родители, брат и Огниво. Я поджимаю губы, придвигаюсь к нему и раскрываю книгу. И мы настолько увлекаемся чтением, что даже забываем про вино. — Как думаешь, насколько силëн Эрик? Это какой же силой нужно обладать, чтобы бегом утащить Кристину, да ещё и в подвалы оперного театра. Учитывая, что тогда платья весили много… — Да уж, и правда. Там килограммов пять точно прибавилось бы… Мы листаем дальше. Периодически прерываемся на обсуждение, придерживая книгу с обеих сторон: я с левой, а он — с правой. В какой-то момент я замечаю, что мы сидим почти впритык друг к другу. Решаю не акцентировать на этом внимание — не дай Бог сбежит. В какой-то момент доходим до сцены, где Эрик даёт Кристине выбор: скорпион или ящерица. — Слушай, Ворожея… Я отвлекаюсь от чтения и смотрю на Стервятника ещё не очень сфокусированным взглядом. — М? — А что бы выбрала ты? Скорпиона или ящерицу? Я ненадолго замолкаю. Смотрю в сторону, подпираю голову рукой и размышляю. — Наверное, так же, как и Кристина. Скорпиона. Все-таки, тут вопрос не только одной жизни был… — А если бы это касалось только тебя и его? — Я не знаю… Наверное, все-таки, скорпион. Но любить я этого человека точно бы не стала. Не смогла бы. Он кивает, соглашается со мной. Через какое-то время мы дочитываем. Интересно, сколько сейчас время? Хотя, какая к чёрту разница, если сейчас так хорошо? — Знаешь, на самом деле мне очень жаль Эрика… — Понимаю. Но и других, тех, кто пострадал от его рук — жаль тоже. — Безусловно… Но я так прониклась им. Знаешь, иногда мне кажется, что он совмещал в себе черты ангела и дьявола одновременно. Что-то такое пограничное. — Да. Временами думаешь, что он — вместилище порока, а потом кажется, будто он — ангел, которому обрезали крылья. — Думаю, так и было. Внезапно даже для самой себя я зеваю. — Не знаешь, сколько время? — К сожалению, нет. Часы с собой стараюсь не носить — неизвестно, когда наткнëшься на Табаки. Лишний скандал мне не нужен. — С тобой кто-то решится скандалить? Удивительно. — Шакал решится поконфликтовать со всеми, уж поверь мне. И это страшно. Я смеюсь. Он лишь слегка улыбается. Я снова зеваю. — Кажется, тебе пора спать. Да и мне было бы неплохо… Я сонно киваю. Начинаю собирать свои вещи. Он помогает мне сложить всë аккуратно. Но когда доходит очередь до того, чтобы впихнуть шпильку обратно в копну волос — я не могу её найти. Может, мы её случайно смахнули, пока собирались, или пока обсуждали поведение Рауля и Перса? Или когда я в слезах после прочтения судьбы Эрика взяла бокал с недопитым вином? Я наклоняюсь, сажусь на пол и начинаю искать шпильку. — Ты не знаешь, куда она делась? Может, видишь, куда она упала? Стервятник тоже принимается за поиски. Лишь отрицательно качает головой и разочарованно вздыхает. — Нет, нигде нет. Жалко, конечно… Красивая вещица была. — Да ладно. Это всего лишь шпилька, в конце концов… На самом деле я расстраиваюсь. И это видно. — Не беспокойся… Может, ещё найдётся. Я киваю. Мы тихо выходим из бильярдной, выключив свет. Он доводит меня до лестницы на третий этаж. Видимо, сонной мне отбивает чувство самосохранения напрочь, и поэтому я обнимаю Стервятника. — Спасибо за вечер. Ещё увидимся, я надеюсь… Отхожу и направляюсь к своей комнате. Уже даже забыв, что я в туфлях. И что меня слышно. Хорошо, что сегодня дежурит не Крёстная. Открываю дверь и заваливаюсь в комнату. Топаю к своей кровати. Эти тетери только собираются ложиться, к моему счастью. Я устало падаю на кровать, одной рукой снимаю туфли и скидываю их на пол. Еле-еле заставляю себя переодеться, меняю серьги, как и обещала самой себе, и ложусь обратно. — А где бутылка? Ржавчина подходит ко мне. Ну конечно. За бутылки она съест любого. Уже в полудрёме копаюсь в сумке, нахожу бутылку и бокалы. Бутылка оказывается полупустой. — Ого, даже не всё выпили. Удивительно. Я сонно мычу что-то по типу «угу», а после проваливаюсь в царство Морфея окончательно…

***

Я медленно тащусь по коридору. Он выглядит немного иначе, чем обычно, но я не понимаю, что именно меняется. Вижу только, что Тень оживляется. Наверное, даже в буквальном смысле. Становится более осязаемым, превращается во что-то большее, чем просто Тень. Старается не касаться стен, чтобы не оставлять на них чëрных следов, но на полу всë равно что-то видно. Слава богу, не сильно. Когда же я подхожу к двери Третьей, как только я захожу в неё и слышу хлопок, когда закрываю за собой дверь — что-то ещё словно схлопывается. Я понимаю, что мне не показалось. Что это был не только дверной хлопок. Что что-то сейчас поменялось… И я уже не чувствую Тень так, как до этого. Я знаю, что он всё ещё здесь. Он всегда здесь. Рядом со мной. Ходит, приклеенный ко мне… Ковыляю до кровати. Перед тем, как переодеться и лечь спать, вытаскиваю из кармана брюк шпильку. Недолго рассматриваю её и кладу в ящик. К тому самому кольцу, которое она мне отдала. Чувствую, что Тень усмехается за спиной, но ничего не говорит. Как всегда. — Я очень правдоподобно делал вид, будто не знаю, где она. Во всяком случае, пытался. Как думаешь, она поверила? Тень кивает и беззвучно смеётся. Смотрит на меня двумя жёлтыми фонариками. Да уж. Кто как не он лучше всего поймёт меня в этом… — Моя клептомания когда-нибудь меня добьёт. Тень отрицательно качает головой. — Ладно, как скажешь… Ещё недолго сижу, смотрю на комнату, освещëнную только бледной луной. Кажется, это уже вошло в привычку. Вскоре ложусь спать, но в итоге только ворочаюсь, сминая постельное бельё и приминая подушку. Засыпаю я только к утру, уже совсем обессилев от недосыпа.

***