Там, где музыка касается тьмы

***

Босые ноги шлепают, хлюпают по холодной земле, податливой, как глина, поскальзываются и оступаются, но не сбиваются с пути. Земля дышит под ними, грязь чавкает и пытается задержать, но только лишь липнет к белоснежной коже и остаётся на ней. В Лесу никогда не видно лучей солнца, какое бы время суток сейчас ни было. Зелёные и густые кроны деревьев так плотно прижимаются друг к другу, что не пропускают ни одной полосочки света, но несмотря на это, сам Лес как будто подсвечен изнутри одним большим маяком. А там, где особенно темно, можно обойтись факелом или старым фонарëм. Только осторожно, потому что эту дребедень не любит ни Лес, ни его обитатели. Изредка можно выйти на опушку, которая не скрыта сплетением деревьев, но там всегда почему-то царствует ночь. Даже если проторчишь там больше суток — небосклон не посветлеет, не уйдёт с него ни одна звёздочка. И останется только смотреть на их отражение в маленькой речушке, которая идёт волнами от птичьих перьев, падающих в неё, и от маленьких листьев деревьев, сначала танцующих в воздухе, а потом уже плывущих по воде. Тонкие ветки цепляются за плотную ткань белого платья, грозясь порвать его, путаются в курчавых волосах, наматывают их на себя, пытаясь остановить идущую вглубь Леса, но в итоге отламываются и остаются в огромной чёрной копне, распушившейся от влаги пуще прежнего. Выглядывающие из кудрей ветки и зелёные листья напоминают своеобразную корону. Странную, торчащую во все стороны, острую и угловатую, но всё ещё красивую. Может, деревья и кусты хотят остановить её? Или просто прощаются с ней, оставляя частичку себя на удачу? Она уже не обращает внимания на сучки, которые царапаются и колются, выдирая волосы и хлеща нежную кожу. Благо, что плотное платье спасает от царапин. Маленькая ведьма шла сейчас по узким тропинкам, по размытым дорогам и опушкам за редкими травами, которые достать можно было только в одном доступном ей месте. Во всяком случае, знала она только про него, и про другие места не слышала и не читала. Идти далеко, трудно, но оно того стоит. Она читала, что эти травы могут помочь в лечении. Нужно растереть по ране, и она заживёт. Только они ужасно жгутся… Колдунья обосновалась в этом Лесу совсем недавно, может, несколько месяцев назад, после того, как сбежала из Чернолеса. Она уже успела познакомиться со многими обитателями нор и высоких трав, гнёзд и маленьких домиков под камнями и корнями деревьев. Бегающими, топающими и летающими. Она часто замечала маленьких свистунов, которые тут же прятались в свои норки; хихикала, когда в траве показывались гномы в смешных шляпках с заплатками и тут же уходили обратно, завидев человека и ворча неизвестно на что или кого; гладила проходящих мимо крошечных лисят и кормила их; не удивлялась, когда посреди тропинки вдруг появлялись белые олени, которые практически вымерли из-за того, что на них — а точнее на их мягкое, нежное и очень вкусное мясо — вели охоту, преграждали ей путь и смотрели на неё чёрными глазами, молча и слишком осознанно; и когда мимо табуном проносились чёрные дикие лошади с шелковистой и длинной гривой. Рядом с её маленьким и неприметным домиком кружили два её верных друга: один из тех самых белых оленей и огромный чёрный кот. Ведьма не знает, куда она идёт сейчас. Просто чувствует, что нужно идти, и идёт туда, куда ей велит сердце. Перед ней вырастают высокие кусты с голыми ветками, покрытыми колючими шипами. Колдунья пытается их обойти, но они словно растут везде. Потом достаёт кинжал, который у неё всегда за пазухой — неизвестно, когда он пригодится — и начинает срезать ветки, преграждающие путь, но кажется, что их становится только больше. Они разрастаются и вширь, и ввысь, и колдунья вздыхает, понимая, что Лес требует какую-то плату. Она подносит кинжал к безымянному пальцу. Прижимает кончик лезвия и тихо шипит от боли, втягивая воздух сквозь сжатые зубы. Золотая капля падает на шипастую ветку куста, и те, наконец, расступаются перед ведьмой. Она же прижимает палец к губам, ловя следующие капли крови и на ходу доставая что-то, что сыграет потом роль пластыря или бинта. Её кровь — драгоценное, текущее по паутине вен золото. Она слаще любого нектара, и пару её капель способны исцелить любой недуг и помочь затянуться любой ране. Все ведьмы умеют лечить. Почти. Но её дар больше похож на проклятье. Лес одарил её, но как обычно, со своим условием: приходится приложить немало усилий, чтобы прекратить кровотечение. Каждая рана может оказаться смертельной. Но ей удаётся справляться с этим. Она уже научилась. Она уже привыкла… Лес получил свою плату, и раскрыл перед ведьмой прекрасную опушку, явно не тронутую никем, кроме маленьких зверят. Здесь не протоптано никакой тропинки, цветы и травы не примяты, а неподалёку поблескивает маленькое озеро. Деревья здесь стоят кольцом, а кусты скрывают эту опушку от слишком любопытных глаз, не готовых платить за вход. Где-то здесь есть проход дальше, в самое сердце Леса… Ведьма ходила туда, к границе, всего два раза, но останавливалась, не решалась заходить дальше. Ни факел, ни фонарь тут не нужны. Сначала кажется, будто тут всё подсвечено изнутри, как и во всех остальных местах Леса, но здесь это бросается в глаза особенно сильно, создавая эффект задника в театральной постановке. Но потом ведьма понимает, от чего создаётся такое ощущение. Маленькие, жёлтые точечки заливают всё своим светом. Светлячки. Не меньше нескольких десятков, если не сотен. Одно из крылатых созданий подлетает к колдунье, хлопает крылышками. Та лишь подставляет руку, и светлячок садится ей на палец. Ведьма посмеивается. А после наклоняется, ища взглядом нужные травы. Их тут полным-полно, и будет плохо, если кто-нибудь ещё узнает об этом месте. Или если травы тут закончатся. Поэтому она собирает их совсем немного. Откуда-то из-за деревьев раздаётся хрип. И это явно не животное. Кто-то тяжело дышит, кашляет и хрипит при попытке вдохнуть. Ведьма сбрасывает с себя крылатое создание и бежит на звук. Светлячки летят за ней. Из-за высокой травы и из-за кустов видно лежащего на земле человека. Колдунья подбегает к нему и падает на колени рядом с ним. – О Боже! Лежащий на земле всё так же кашляет. Одежда его загрязнилась, в некоторых местах на рубашке есть прорехи, сквозь которые видны царапины и порезы. Жилетка, кажется, повидала шипастые кусты и сучья деревьев. Со штанами и сапогами та же история. Лицо бедолаги скрыто длинными, светлыми волосами, которые сейчас разметались по земле, спутались и испачкались в его же крови и рыхлой земле. Ведьма пытается перевернуть незадачливого путника на спину и убрать волосы с его лица, но тот брыкается из последних сил. Потом всё же перестаёт — видимо, силы артачиться иссякли. Ведьма, наконец, справляется с ним и заправляет прилипшие к лицу пряди за уши. – Уходи… Она не обращает внимания на то, что он бормочет сухими от жажды губами. Первое время она пытается втереть несколько трав в чужие раны, слушая шипение со стороны и терпя отбрыкивания, но потом решает, что это слишком долго. Нельзя терять времени. Поэтому она достаёт кинжал. – Ты не поможешь мне… Оставь меня!.. Его глаза закрыты, а лицо кривится гримасой боли и почти что смертельной усталости. Колдунья поднимает другую руку и замахивается кинжалом. Прорезает тонкую кожу. Пока путник что-то несвязно бормочет, она вливает ему в рот драгоценные золотые капли. Хватает нескольких, чтобы раны начали затягиваться. Но этого по-прежнему мало. – Даже не думай мне тут умирать!... Спустя полминуты лицо лежащего на земле расслабляется. Он вздыхает. Ведьма проводит рукой по сухой коже лица, внезапно нащупывая что-то мягкое. Несколько подлетевших светлячков освещают его лицо: резкие, острые черты, очень похожие на птичьи, даже, наверное, слишком. А ещё проглядываются маленькие чёрные пёрышки на выраженных скулах. Молодой Птиц. Только почему-то без крыльев… Колдунья устало поглаживает Птаху, когда вдруг чувствует, что теперь уже ей самой становится нехорошо. Она потеряла не так уж много крови, но, кажется, Лес решил взять с неё свою плату. Вновь. И до неё тут же доходит, что плата эта будет не очень приятной. Перед тем, как Лес её выплюнул, она успела ухватить янтарную брошь и маленькое чёрное пёрышко. В последнюю секунду ей показалось, будто рядом хрустнула ветка и топнуло несколько лап, слишком много для одного животного.

***

Ворожея просыпается, укутанная в одеяло и обнимающая подушку. Осеннее солнце уже бьёт в окно, ни капли не согревая. Кажется, уже полдень. Все соседки встали, и только она ещё спит. Ворожка уже хочет потянуться, распутывает одеяльный кокон и выползает из него, поднимает руки, и тут… Несколько алых капелек стекает с безымянного пальца вниз, пачкая руку и белоснежные простыни. Ворожея хмурится и непонимающе смотрит на собственную руку, не понимая, как могла уколоться. Кровотечение слабое, но для неё нежелательна абсолютно любая царапина. – Что такое? Сзади подходит Огниво. Заглядывает через плечо новой соседки, смотрит на кровь. – Ты как умудрилась? Давай сюда руку. Все в комнате уже наслышаны о проблеме новенькой. Узнали в первый же день, ведь как назло Ворожея очень неуклюжая, и может пораниться в любой момент, как бы ни старалась этого не делать. Лучше иметь в распоряжении моментальную помощь от соседок. Слава богу, что они приняли гемофилию Ворожки спокойно, в отличие от врачей, которые долгое время не могли поставить диагноз и отнекивались тем, что у девочек болезнь проявляется крайне редко. Только вот, это не случай Ворожеи. Её брату повезло. А ей нет. Диагноз поставили окончательно, только когда увидели, насколько плохо заживают ожоги на бёдрах и как плохо Ворожея стала ходить. Слава богу, что сейчас уже намного легче… – Я не помню… Не знаю. Огниво бережливо, с расслабленным лицом обрабатывает ранку. Ледяные глаза смотрят на вату и пластырь безразлично. – Знаешь, Огниво… Мне снился такой странный сон. – Расскажешь? Кажется, Огниво благосклонна к ней. Это не может не радовать. Они уже начали становиться подругами, и Ворожея счастлива. Она начинает перебирать пока не до конца угасшие воспоминания, словно фрагменты искажённой, разорванной и раскиданной по разным закоулкам комнаты плёнки, которые еле-еле собираются воедино, показывая размытую, но яркую картинку, возникающую перед глазами на секунду, как бельмо, как пятно. Ворожея смотрит на руку, не глядит на Огниво, пока рассказывает причудливое сновидение. – Мало что помню, но точно могу сказать, что он был очень красивым. Во всяком случае, по моим меркам. Ворожка улыбается. На лице появляются едва заметные мимические морщинки, становится лучше видно полосочки под глазами. Улыбка становится шире, белоснежные зубы показываются из-за слегка обветренных губ. Ворожка поднимает голову и сталкивается с двумя ледниками напротив неё, смотрящими ошарашенно. Кто-то в углу хмыкает. Седая копна трясется в такт кивкам и покачиваниям головы. – А ты уверена, что это сон? Хриплый голос раскатом проходится по не отошедшему от дрëмы рассудку. Ворожея сначала не понимает вопроса, а потом в недоумении поворачивается на Полудницу. – Да. Та лишь хмыкает. Мол, «ну-ну». Странно. – Давай постельное поменяем, что ли… Огниво косо смотрит на бордовые капли на белом. Красиво, конечно, но спать на таком неприятно. Ворожея кивает. – Сиди, я поменяю. Ворожея послушно садится за небольшой столик. Огниво сдëргивает постельное. Полудница, как обычно, курит. Ржавчина где-то пропадает с утра пораньше. Стук чего-то маленького, но достаточно увесистого, привлекает внимание всех сидящих в комнате. Рыжее и чёрное пятнышки колыхаются, когда Огниво и Ворожея оборачиваются на звук. И только Полудница остаётся сидеть с закрытыми глазами и никак не реагирует. – Это что?... Изумрудные глаза словно пытаются прожечь дырку в лежащей на полу янтарной брошке. – Какого чёрта?... Полудница хмыкает. Огниво приподнимает подушку и подбирает чëрное пёрышко под ней, крутя его между пальцами и подсовывая Ворожее. – Смотри… Ворожея молчит. Не может вымолвить ни слова из-за шока. – Да ладно, может, из подушки выпало. – У нас белые перья в подушках, а не чёрные. На некоторое время воцаряется тишина. Потом Полудница подаёт голос: – Сон, говоришь?... – Я правда думала, что это сон… Но ведь это не может быть правдой. Не может… Полудница выдыхает и качает головой. Смотрит в пол, теребит кисточку одну из многих подушек, лежащих у неё на кровати. Задумчиво поглаживает пальцем костыль. – Так я и знала. Что не просто так ты уснула так надолго. Не просто от долгой дороги сюда и тяжёлой первой недели. А я тебе говорила, Огниво. Огниво раздражённо выдыхает. – Я не знала, что новенькие так могут. – Это всё равно чувствуется. Ты, видимо, не захотела поверить. – Есть такое. Ворожея решает встрять в этот спор. – Да о чем вы говорите?! Она встревоженно смотрит то на Огниво, то на Полудницу. Те переглядываются между собой, а потом глядят на Ворожку. Молча. – Ты провалилась. Сюда по всему, от стресса. – Об этом нельзя много говорить, так что хватит. Мало ли… – Да, правда. И обе замолкают. Ворожея ждёт ответа ещё немного, потом понимает, что никто ей его не даст. Крутит пальцами брошь, поскрëбывает ноготком золотые блестящие капельки на её гладкой поверхности. Чувствует что-то странное, но не придаёт этому значения, глушит. Пытается заговорить с Полудницей ещё раз: – Как вернуть её? Тому, у кого я её забрала. – Ты вряд ли его найдешь. Вряд ли захочет кто-то с тобой говорить об этом. Так что даже не пытайся, гиблое дело. – А письма? – На сторону мальчиков нам хода нет. И тем более, нельзя даже в письмах говорить о таком. Забудь. – Может, тогда через девочек?... – Они скорее заберут такую прелестную вещицу себе. Навешают тебе лапши на уши и заберут… Если ты поверишь, конечно. Да и кто тебе сказал, что владелец вообще отсюда? Разочарованный вой вырывается из груди Ворожеи. Она качается на стуле, всё ещё поглаживая брошь большим пальцем. Ворожка кривится, потом обречённо вздыхает. – Тогда эту брошь буду носить я.

***

Тонкие пальцы перебирают жёсткие струны, чудом не ранясь о них, извлекая мелодию, которая течёт, подобно ручью, лаская слух. Ведьма сидит на крыльце своего собственного дома. Домик у неё маленький, со всего лишь одной-единственной, но большой комнатой. Она не жалуется. Ей нравится дом. Пение её тихое, но его можно услышать, если прислушаться. Слова непонятны, но мелизмы и тихое эхо звучат так приятно, что хочется слушать дальше. Пение русалок и сирен имеет особую силу, но ведьмы нисколько им не уступают. Даже наоборот — силу имеет не только их пение, но и слова. Так что ведьмы бывают так же опасны, как и морские и речные девы. Птиц старается не сбиваться с пути. Он пришёл сюда не за тем, чтобы послушать чьё-то пение или отдохнуть. Он идёт дальше, в глубь Леса, пытаясь найти ветхий, покосившийся домишко и попросить о том, что жизненно необходимо ему. Ноги в сапогах, чем-то напоминающих жокейские, ступают во что-то мягкое. Болото. Пернатому еле удаётся вылезти из него. Слух улавливает что-то приятное. Снова пение. Красиво, конечно, но… А может, всë-таки стоит посмотреть? Может, она может как-то помочь? Подсказать, где найти тот самый дом?... Птиц закатывает глаза. Не хотелось бы отклоняться от намеченного на этот раз маршрута, ведь редко выпадает возможность вот так пройтись по Лесу в поисках чего-то нужного. Но в этот раз стоит попытать удачу. Ноги, наконец, ступают на твёрдую землю. Сапоги испачкались в болотной грязи, но это не страшно. Большая связка ключей на поясе болтается и звенит, оповещая о его приходе, но Птиц вовремя хватает её рукой, и звон прекращается. Она же слышит звон даже сквозь мелодию, собственное пение и подвывание ветра. Потом — хруст ветки. Последняя нота растворяется в тяжёлом воздухе, наполненном запахом хвои и диких трав. Руки остаются на гитаре, пальцами прижимая струны и медленно вырисовывая круги на красном корпусе. Ведьма поднимает голову. – С чем ты сюда пришёл? Ветер колышет невысокую траву и зелёные листья деревьев. Треплет чёрные кудри, дует в лицо. – Прошу прощения, но Вы не знаете, как пройти к Хранителю Времени?... Два малахита впиваются в пернатого, буравят его взглядом. Колдунья молчит некоторое время, постукивая ногтями по корпусу гитары. Потом ставит её на дощатый пол и встаёт. – Нет. И никто не знает. Никто не помощник тебе в этом деле, Птица. Тот вздрагивает. Кажется, даже успевает нахохлиться и поднять перья от подобного тона, но быстро успокаивается. А потом замечает, как что-то поблескивает под воротником платья ведьмы. Прищуривается, рассматривает. Потом кивает на вещицу: – Откуда у тебя это? Где ты её нашла? Янтарная брошь красуется в свете фонаря, отсвечивает и выглядит ярче, чем есть на деле. – Там же, где ты оставил свои крылья. – И где же? – Где-то здесь. В сердце Леса. Ещё тогда, когда решил, что тебе это зачем-то нужно. – Что это? – Ты хочешь уйти. – Я должен уйти. – Кто тебе это сказал? – Хватит. Ведьма подходит к Птицу. Останавливается в трёх шагах от него и пристально смотрит, слегка склонив голову. Сводит брови к переносице, устало вздыхает и качает головой. – Скажи, зачем тебе это? Зачем ты лишаешь себя жизни? – Что будет, если ты его не найдешь?... Или если он тебе откажет? Если прогонит тебя, осыпав проклятиями вдогонку? – Тогда всё окончательно потеряет смысл. Ведьма поджимает губы. Кусает их чуть ли не до крови, но успевает опомниться. Кривится. По щеке скатывается слеза, но она тут же стирается и смахивается дрожащей рукой. – Ты не можешь умереть… Только не после того, как… Ей хочется сказать «после того, как я тебя спасла». Но она не решается. В её голове это звучит слишком эгоистично. Поэтому она говорит это немного по-другому. – Тебя ведь уже спасали… В этом должен быть смысл. Птиц удивлённо смотрит в сторону. Хочет спросить, откуда она знает, но в итоге говорит другое. – Первый случай сложно назвать спасением. Но в таком случае, наверное, у меня есть шанс… Чародейка начинает проникаться к нему сочувствием. –«Пусть лучше он исполнит свою мечту, чем умрёт телом и душой окончательно…» Единственная мысль крутится в голове у ведьмы. Всего одна минута длится вечность, и между Птицей и ведьмой витает огромное напряжение, давящее на плечи и на виски невидимыми тисками. Наконец, колдунья говорит: – Я помогу тебе найти его. Во всяком случае, попытаюсь. Птиц застывает, как мраморное изваяние. А потом срывается с места и заключает маленькую чародейку в объятия, такие крепкие, что ей перестаёт хватать воздуха. Она обнимает его в ответ, утыкаясь ему в плечо и незаметно для него вдыхая приятный травянистый запах.

***

За время продолжительных поисков они смертельно устают. Раньше они перебивались ягодами. Срывали их с многочисленных кустов и закидывали в рот в огромных количествах, всё равно не чувствуя себя сытыми, но, во всяком случае, не умирая от голода. Сейчас же желудок скручивался в трубочку, открыто протестовал такой голодовке, выражая своё недовольство в громком урчании и слабой тошноте. Чем дальше, тем хуже. – Прошу, давай зайдëм кое-куда… Я, кажется, сейчас умру от голода! Плечи Птица вздымаются и опускаются, когда он устало и разочарованно выдыхает. Он и сам выбился из сил и понимает, что дальше продолжать путь не сможет, если снова завалится где-то в Лесу. – Хорошо. Веди. Какое-то время они петляют по заросшим тропинкам, огибая мшистые пеньки и стараясь не наступить на маленьких обитателей Леса. Птиц ненароком отдавливает пушистый хвост какому-то причудливому созданию, и оно с шипением отскакивает в кусты. – Прошу прощения! Чем дальше они идут, тем оживлённее становится Лес. Тьма рассеивается, ведь впереди маячит тёплый свет… Кажется, это фонари. – Ого… Перед ними вырастает невысокий, но продолговатый деревянный дом. Над входом покачивается вывеска «Котёл». По бокам от тяжёлой дубовой двери висят два больших фонаря. С крыши свисают зелёные лианы, а светлячки выполняют роль гирлянды. Сквозь тёмные стекла окон мало что видно. – Мы вышли из Леса? – Нет. Птиц осматривается, крутит головой с широко распахнутыми от удивления глазами. Чародейка хватается за дверную ручку и тянет дверь на себя. Заходит и манит рукой пернатого. Тот следует за ней, слегка склонившись, чтобы не удариться головой о дверной проём. Ведьма сразу же ведёт его к барной стойке. Заказывает еду. Потом поворачивается к своему спутнику и спрашивает: – Что выпить возьмём? – А что есть?... Бородатый гном за стойкой хмыкает. – Есть Слëзы Ангела. Есть пиво… – Дайте медовухи, пожалуйста. Ты ведь не против? Ведьма поворачивается к Птицу. Тот качает головой, мол, нет, бери. Вскоре они садятся за пустующий столик, наконец балуя себя не только ягодами и корешками с травами.

***

– Как думаешь, мы когда-нибудь его найдём? На столе стоят пустые тарелки. Рядом с ними переливаются в свете фонарей стеклышки бутылок из-под медовухи. Всего пять. Ведьма не смогла выпить и одной — истребила половину бутылки и отдала её Птицу. А тот в свою очередь выпил четыре с лишним бутылька. Колдунья утешающе проводит по его плечу, гладит его и успокаивает. Обнимает и поглаживает по голове. – Найдём. Обязательно…

***

Ночь. Кто-то стрекочет в траве, кто-то прыгает. Где-то над головой ухает сова. Звёзд не видно, в этот раз совсем темно. Освещает пространство вокруг только разведённый костёр. Чародейка сидит, поджав под себя ноги и поплотнее натянув на них подол платья. Сапоги на маленьком, достаточно удобном каблучке уже натëрли ноги. Глаза слипаются, жутко клонит в сон, но ведьма не позволяет себе заснуть. Лишь сонно смотрит в сторону, пытаясь не прикрыть веки, и разглядывает своего спутника. Тот сидит так же обняв ноги и смотря на огонь. В его глазах отражаются непослушные языки пламени, танцуют и взмывают к тёмному небу. – Знаешь, я всё никак не могла вспомнить своё имя. А сейчас вспомнила. И не хочу забыть снова. Птиц поворачивает голову, склоняет её немного вбок и хмурит брови. Он смотрит на ведьму так, будто она протягивает ему в руки свою душу, не боясь, что он её разорвёт и выкинет. – Мы уже несколько месяцев вот так бродим здесь бок о бок. Достаточно сблизились. Я доверяю тебе. И, может быть, если не вспомню я, то вспомнишь ты?.. Птиц собирается что-то сказать, но его прерывают. – Агата. Птиц сжимает пальцами колени, смотря куда-то вниз. Он не знает, как правильно отреагировать на такое признание. – Я… Агата, прости… – За что? – За то, что не могу ответить откровением на откровение. Не потому что не хочу, а потому что сам не помню. Но ты можешь быть уверена, что я не предам твоё доверие. Никогда и ни за что. У Агаты появляется чувство, будто она проходится пальцами по самым тонким струнам самого причудливого и хрупкого инструмента, который рассыплется, сломается от одного неверного прикосновения. А у пернатого ощущение, будто он работает нитками и иголками с нежным кружевом, с тонким и кропотливым изделием, стараясь ничего не порвать когтями и не испортить непослушными, дрожащими руками. Агата кладёт голову ему на плечо и, наконец, умиротворенно закрывает глаза. Дыхание её выравнивается, а лицо расслабляется. Птиц какое-то время не решается даже прикоснуться к ней. А потом, собравшись с силами, дотрагивается совсем боязно, одними только костяшками руки чужой нежной, почти фарфоровой кожи. Проводят по щеке, задевая непослушную прядь волос, ненадолго замирая и только потом заводя её за ухо. Пернатый рассматривает лицо ведьмы так, будто видит его в первый раз. Необычная внешность. Но что-то в этом есть притягательное, крайне заманчивое… Особенно в этих потрескавшихся губах. Подрагивающих чёрных ресницах… Никогда он раньше не обращал внимания на её внешность. Не было времени, да и желания тоже. А сейчас, в тишине ночного Леса, прерываемом только треском костра и шумом различных насекомых и животных, в этом приглушенном теплом свете и спокойной обстановке она показалась ему красивой. Птиц продолжает всматриваться в чужое личико, а потом громко вздыхает и сам прикрывает глаза. Ночь, кажется, будет долгой.

***

– Нет, слушай, это невыносимо… Агата останавливается и упирается руками в колени, сгибаясь и переводя дух. Чёрные волосы шатром закрывают её от всего, что вокруг. Она громко и устало выдыхает. – Я очень устала… – Хорошо, давай… Фраза Птица обрывается. Отчего-то он резко замолкает. Агата поднимает голову, убирает волосы с лица и всматривается в пернатого. – Что такое? Тот лишь молча кивает в сторону. Ведьма поворачивает голову и видит небольшой покосившийся домик. Оба молчат какое-то время. Спустя… А сколько? Несколько месяцев? Или лет? Они уже давно потеряли счёт времени. Но наконец они нашли что-то. – Зайдешь? – Да. Подожди меня здесь… Кажется, Птиц не позволяет себе радоваться раньше времени, пока не убедится, что этот домик принадлежит именно тому, кого он ищет. Идёт по заросшей тропинке, подходит к двери и стучится. Не получает ответа и всё же решается зайти, медленно приоткрывая дверь и заглядывая внутрь. Потом заходит, склонив голову, чтобы не удариться макушкой о дверной проём. Агата ждет его снаружи. Проходит минута. Пять. Десять. Агата слышит какую-то возню из дома и мерзкий голос, говорящий что-то вроде: «брысь отсюда, ничего я тебе не дам!». Птиц пытается уговорить его, но в какой-то момент оба замолкают. Ведьма больше ничего не слышит, даже несмотря на то, что прислушивается и стоит чуть ли не вплотную к стене дома. Спустя ещё пару минут пернатый выходит. Садится на траву, закрыв лицо руками. Потом цепляется пальцами за волосы, зарывается в них руками и смотрит куда-то в пустоту, шмыгая носом. Агата подходит, трогает его за плечо, не столько для того, чтобы обратить на себя его внимание, сколько для того, чтобы проверить, в каком вообще состоянии её друг. Тот держится, не позволяет себе заплакать. – Что случилось?.. Птиц выдыхает. Судорожно. Хватается за плечи, пытаясь унять дрожь и сжимая ткань рубашки непослушными пальцами, не сгибающимися от холода. – Он… Он сначала кричал, что ничего мне не даст, и что я могу проваливать отсюда, а потом просто упал замертво. Я так и не смог ничего сделать. Он ни на что не реагировал. Агата ахает, прикрывая рот рукой. – Ты не думаешь, что он так сделал для того, чтобы ты ушёл? Испуганный, почти озверевший от страха и душевной боли взгляд мечется сначала по земле, а потом переходит на Агату, становясь шокированным. – Что?.. Они оба поворачиваются на домик, но не находят его. Потом начинают крутить головой, обхаживать небольшую территорию поблизости, но больше не находят ветхое жильё противного старикашки. И, видимо, больше никогда и не найдут.

***

Дверь Шестой распахивается и в спешке закрывается чуть ли не хлопком. Ноги в тяжёлых, чёрных, с массивной подошвой берцах шагают по тёмному, испорченному царапинами и ещё невесть чем паркету быстро и громко. За ними плетутся ноги в почти таких же берцах, только не таких высоких. Человек в тёмно-зелёной водолазке и коричневой дубленке идёт быстрым шагом, то и дело поправляя лямку рюкзака, свивающего с одного плеча. – Ястреб, шевелись быстрее. Ястреб поправляет круглые очки. Прозрачные линзы в чёрной оправе поблескивают в желтоватом свете ламп коридора. Он немного кренится в сторону, но всё же ускоряет шаг. – Стилет, мы куда сейчас? – В Третью. – Я у них заказы не возьму. Мне уже наши надавали… Лавр отказался от некоторых, так что я взял на себя. – Я как раз собирался взять побольше в этот раз. Не парься. Ястреб лишь угукает, смотря то в пол, то на чужую кудрявую макушку. Спустя буквально несколько секунд они останавливаются у двери с нарисованной тройкой. Рука в чёрной перчатке одними костяшками постукивает по прочному дереву, быстро и достаточно громко. Стилет выглядит недовольным. Впрочем, как и всегда. Он выглядит недовольным даже когда просто спокоен. И очень редко его губы трогает хотя бы ухмылка. На лице от постоянного напряжения уже появились морщинки, но они не сильно портили лицо Стилета. Наоборот, добавляли изюминку. Дверь приоткрывается, и вожак Третьей выглядывает из-за неё. Потом кивает Стилету в знак приветствия, открывает дверь шире и пропускает его. – Жди здесь. Ястреб безмолвно кивает, оставаясь за дверью. Стилет же проходит в спальню Птиц, пожав Стервятнику руку и озираясь по сторонам. Он здесь далеко не первый раз. В общем-то, никаких эмоций Третья у него не вызывает. Никакой неприязни или страха, как у других. Он лишь устало вздыхает и в очередной раз подпрыгивает, поправляя съехавшую лямку от рюкзака и держась за чёрную сумку. – Всё как обычно? Стервятник кивает, передавая летуну свёрнутый листок. Тот раскрывает его ловкими пальцами, вчитывается и кивает в ответ, ещё недолго разглядывая список заказов. Внезапно Стервятник прокашливается. – Стилет. Тот поворачивает голову на Птичьего Папу. Разница в росте у них небольшая — Стервятник выше его на полголовы. Стилет привычно морщится, кривит губы и вздëргивает одну бровь. – У меня есть к тебе ещё одна просьба… – Валяй. – У меня закончились травы. Мята, зверобой… Понимаю, крайне неподходящий момент для этого разговора… Стилет округляет глаза. Сердито поджимает губы, потом снова хмурится. – Я же не так давно доставал тебе травы. Что значит они у тебя закончились? Мне их где зимой взять, по-твоему? У бабки с палисадника своровать или, может, наколдовать? Стервятник сжимает пальцами набалдашник трости. Прикрывает глаза и выдыхает, пытаясь унять раздражение и слабую тревогу. Ссориться с летуном, тем более таким, как Стилет, который берёт абсолютно любые заказы, хоть и за зверскую цену, ему ни к чему. – Плачу вдвое больше. – Надбавишь две самокрутки, и я соглашусь. – Сейчас нет. – Я и не говорю про сейчас. Отдашь, когда я принесу тебе травы и ты сделаешь новую порцию косяков. – Договорились. Спасибо огромное, Стилет. Как всегда выручаешь. – Ага. Ладно, придумаем что-нибудь… Что по поводу табака? – Я записал, чтобы ты взял побольше пачек Кэмела в этот раз. И ещё… – Достать махорку? – Ты стал телепатом? – Нет, я просто слишком долго с тобой работаю. Стервятник слабо улыбается одними уголками губ. Достаёт бумажник из внутреннего кармана пиджака. Он уже знает, что Стилет не потратит эти деньги. Во всяком случае, на сами заказы. Оставит себе, прикарманит, а сами заказы сворует на пару с Ястребом. Стервятник качает головой и морщится, но ничего не говорит по этому поводу. Как минимум потому, что Стилет выручал его в таких ситуациях, когда никто не соглашался взять заказ. И тем более… Ведь не осуждать же вору вора? Они в этом похожи. Подобный грешок водится и за самим Птичьем Папой, так что он не спешит попрекать Стилета. Да и тем более, тот не в его стае. Помимо денег он достаёт оставшиеся для примера травы и даёт их Стилету. Получив всё необходимое, тот лишь жмёт руку Стервятнику на прощание и уходит. Прикрывает за собой дверь и подходит к Ястребу. – Ну? Что там? – Всё как обычно. – Махорка? – И травы. – Ничего себе. И как ты планируешь их доставать? Ты видел, что вообще за окном творится? Сугробы почти непролазные. – Выкрутимся. Есть у меня одна мыслишка…

***

Спустя неизвестно сколько времени летуны возвращаются в Дом. Во всяком случае, двое из них. У Стилета в этот раз заказ был только от Третьей — у Четвёртой взяла Крыса, а у Шестой заказы поделили между собой Ястреб и Лавр. Крысятник взял на себя кто-то ещё, но Стилета это не особо волновало. Его мало волнует чья-либо работа кроме своей и Ястреба. Дверь в комнату Третьей открывается перед Стилетом, а тот быстро проходит тамбур и проходит в спальню, предварительно разувшись. «Я все-таки не свинья, в отличие от некоторых…» Летун начинает раскладывать всё, что принёс, на столе и на кровати Стервятника. Тот контролирует процесс, просматривает все вещи и сверяется со списком, который Стилет ему вернул. – Так, вроде всё… А травы? Стилет копошится, ища что-то на дне сумки. А потом выуживает оттуда несколько пачек чая. В пакетиках. Стервятник молчит, разглядывая зеленые упаковки, которые он видит в первый раз. – Это что? – Это то, что тебе нужно, Стервятник. Птичий Папа скептически вскидывает одну бровь, но ничего не говорит. – Смотри. Стилет с шумом открывает одну коробку. Достаёт чайный пакетик на верёвочке и показывает Стервятнику. Тычет пальцем в сам пакетик и говорит: – Если распотрошишь — получишь то, что внутри. Там натуральные травы, я уже убедился в этом. Так что с тебя две самокрутки. Стервятник одобрительно кивает. – Зайди вечером. Попробую сегодня же. Стилет ухмыляется, всё так же хмурясь. Взгляд у этого человека не меняется никогда. Ну или же никто ещё этого не видел. А увидит ли? Стилет забирает рюкзак и сумку и уходит. А Стервятник достаёт кусочки бумаги и газет, которые оставил для самокруток. Садится за стол и принимается за дело, уже зная, что вечером запасëтся самокруткой и добьëт себя очередной настойкой от Шакала, которую выкупил у него. Вечером приходит Стилет. Стервятник, как и обещал, отстëгивает ему две самокрутки. Тот уходит, а Птичий Папа берется за самокрутку, ту, которую он набил табаком покрепче, и отпивает настойки. И совсем скоро проваливается, сам этого не понимания и не запоминая. Последнее, что он осознаёт, будучи ещё Стервятником, так это то, что перед ним стоит белая лань с золотыми копытами и смотрит на него.

***