Там, где музыка касается тьмы

***

Необъяснимое влечение, непонятная мне дрожь рук и неясная тревога. Каждый день теперь — сомнение. Размышление, колкое и болезненное, сдавливающее голову обручем, который невозможно снять и выбросить. Нельзя убить эти чувства и самой дурманной привычкой — не справляются ни махорка в битком набитых свëртках бумаг и газет, ни набитый невесть чем кальян. Звон пустых и не очень склянок для меня — звон маленьких колокольчиков, превращающийся со временем в оглушительный перезвон огромных колоколов. Грех ли это? Не знаю. Для меня ясно лишь одно: я сбился с пути, как странник, истощённый долгим путём, забывшим, что такое пища и вода, и вдруг наткнувшийся на оазис. Я становлюсь всё более рассеянным, всё чаще витаю где-то в своих мыслях, бессмысленно пялясь в одну точку. Я даже не замечаю этого, пока мне об этом не скажут. – Эй, очнись. Что с тобой сегодня? Ты совсем не свой. Лорд. Совсем недавно вернувшийся, остриженный и слишком сильно изменившийся. Кобальтовые глаза смотрят обеспокоенно, как не смотрели раньше. Произойди со мной что-то подобное пару месяцев назад, он, наверное, был бы раздражён. Я сжимаю карты в руках. Смотрю на них сначала невидящим взглядом, потом сосредотачиваюсь на них и пытаюсь анализировать ситуацию хоть как-то, чтобы отвлечься и вернуться в реальность. – Прекращай играть в поддавки, Стервятник. Ты знаешь, как я это ненавижу. – Я и не играю. – Тогда что с тобой? Он пристально глядит на меня, не отводя глаз. Два холодных кусочка льда скользят по мне изучающе, пытаясь выискать причину странного состояния. Мы в прачечной остались одни, и я даже не знаю, стоит ли делиться с ним этим откровением. – Что-то не так. Зрит в корень. Я и сам знаю, что что-то не так. И ничего не могу с этим сделать. Я привык пресекать непресекаемое, но в этот раз… Я упустил нужный момент. И оно пустило в меня корни. Теперь можно только смириться. Либо же вырвать заразу с корнем и умереть от боли. – Да в общем-то, ничего такого… – Да ладно. Не верит. И показывает это, говоря со смешком. В последнее время, наверное, мы даже слишком породнились. Особенно в своих проблемах. Только я не сгораю и не плавлюсь, в отличие от него. Во всяком случае, пока что. Я молчу, делаю затяжку, стряхивая пепел на стоящую на холодном кафеле пепельницу. Собираюсь с мыслями и силами, чтобы признаться. Не ему. Самому себе. – Кажется, я тону. Лорд отрывается от разглядывания карт и своих рук. Снова поднимает на меня глаза, и в них читается непомерное удивление. Тёмные брови ползут вверх. Он молча ждёт продолжения, не прерывает, видимо, боясь спугнуть. – Глупо, конечно, но мне кажется, что у меня появилась дама сердца. Лорд молчит. Отводит взгляд в сторону. Поджимает губы и вздыхает. – Понимаю. Мне становится не очень комфортно. Страшно. Тревожно. Может, стоит попробовать? Может, не стоит отказывать себе в последнем удовольствии? Таком сладком, таком огромном и захлëстывающем. Но разве это не ранит её и меня? – Давай играть дальше. Не хочу думать об этом сейчас. Лорд разочарованно вздыхает. Но дальше в душу не лезет. – Как скажешь. Он, кажется, тоже расчувствовался. Потому что всю оставшуюся партию он чуть ли не пылает. Его лицо горит, становится почти алым, а сам он начинает странно улыбаться. Даже, наверное, фанатично. Никогда не видел такого со стороны. Теперь вижу. И теперь согласен, что это может слегка напугать. Сейчас он отвлечëн. И благодаря этому я вырываю победу. Под конец оставляю ему две шестёрки. – А это тебе на погоны. Улыбаюсь ему. Раньше он бы разозлился. Сейчас сидит, разомлев, и смотрит вниз. – Ну и ладно. Молча передаёт мне деньги. По правде говоря, мне даже стыдно их брать, когда он в таком состоянии. Но он не разрешает их возвратить. Отказывается, говоря, что я выиграл честно. Под конец начинает немного злиться, и я наконец узнаю Лорда. Лорда, у которого есть свои принципы, понятия о честности и чести, от которых он никогда не отойдёт, даже если окажется в совсем вегетативном состоянии. Совсем скоро мы решаем, что пора расходиться. – Фонарик есть? Тебя проводить? Он быстро усаживается в коляску. – Есть всё. Не нужно. – Ну, как скажешь… Поезжай. Доброй ночи. – И тебе…

***

В последнее время мне часто снится белая лань с золотыми копытами. Она стоит на узкой тропинке, по бокам которой — высокая зелёная трава. Вокруг — долговязые деревья с могучими кронами и большие кудрявые кусты. Лань смотрит на меня тёмными глазами. Снова. А потом уносится в глубь леса. Когда она касается копытами земли, раздаётся странный звенящий звук. Приятный. Мелодичный. Я не поспеваю за ней. Теряю её из виду. Пытаюсь найти её по звону, но только путаюсь и теряюсь. А потом просыпаюсь.

***

Руки сами тянутся к шкатулке с украшениями. Тёмная, деревянная, с красивой резьбой и золотым замком. Подарок Перса. Со звоном и металлическим лязгом, иногда слишком резким, режущим слух, перебираются золотые и серебряные серëжки. С тихим дребезгом недолго кружатся, а потом ложатся на поверхность рядом рядом со шкатулкой кольца с большими и маленькими камнями. Раскладываются рядом подвески на тонких цепочках. Тонкие пальцы перебирают ювелирные изделия с огромной нежностью и осторожностью. Каждое из них — подарок, и каждое — воспоминание. Ворожея лишь грустно улыбается, в груди её теплится нестерпимая тоска, которую она пытается перебороть. Не думать об этом. Не нужно. Не сейчас. Наконец, на дне шкатулки находится то, что она так упорно искала. Янтарная брошка, до этого погребëнная под кучей других украшений, большая и переливающаяся на свету, с двумя чёрными ленточками, струящимися вниз. Чудесным, даже сказочным образом попавшая к ней. Вряд ли являющаяся чьим-то даром, но всё ещё непонятно откуда взявшаяся. Ворожея так и не узнала, кто её владелец. И потому решила, что теперь она будет принадлежать ей. Ворожка, уже будучи готовой к выходу, стоит перед прикроватной тумбочкой и добавляет последние штрихи к образу. К чёрному вельветовому платью добавляется янтарная брошь. Ворожея копается в шкатулке дальше и находит похожие янтарные серьги. Продолговатые, похожие на красиво застывшие капельки смолы. Она берёт и их. В последний раз проверяет всё перед выходом. Поправляет огромный пучок на затылке, который кое-как умудрилась закрепить, но вышло вполне сносно. Бильярдная стала их главным местом встречи. Тайным, скрытым от чужих глаз под покровом ночи. Когда шумные Логи уходят, разбредаются каждый по своим комнатам — бильярдная свободна. И тогда ночные гости решаются оккупировать её, пока никто не видит. Пока ночами по коридорам снуют такие же пары, ищущие уединённый уголок, в котором можно посидеть со своей симпатией. Ночь закутывает весь мир в тёмное, непроглядное покрывало, толстое и плотное, но мягкое. Лишь маленькие, яркие точки звëзд пробиваются сквозь него, освещая путь безнадёжным романтикам, наставляя их и направляя. Ворожея смиренно ждёт его, почти прижавшись спиной к стене, но не прислоняясь — страшно испортить платье. Хочется закурить, но сейчас явно не стоит. Глаза привыкают к темноте, и она разглядывает еле-еле различимые рисунки на стенах. Самые большие. Ей кажется, будто стены наблюдают за ней через них. Через красивые глазки немыслимо привлекательных девушек; через большие, округлые глаза рисованных красками птиц; через бешеные глаза гончих, скачущих на тонких, длинных лапах неизвестно куда. Белая борзая особенно пристально вглядывается в неё. В отличие от остальных, она, видно, не бешеная. Наоборот, совсем спокойная. Даже, наверное, слишком. Ворожка смотрит на неё в ответ. Потом смотреть становится неприятно, и она закрывает глаза, но так только тревожнее, поэтому она распахивает их и снова смотрит на стену. Борзая больше не глядит на неё. Тихий стук трости, на этот раз совсем приглушённый (какая-то нашлëпка? Или что-то чуть более плотное и мягкое?) раздаётся с правой стороны. Ворожея отходит от стены с тихим шорохом юбки, открывая глаза. Потом вслушивается в приглушённый звон ключей и отмычек. Два поворота ключа — дверь открыта. Совсем недавно смазанные петли не скрипят, тихо впуская полуночных визитëров в бильярдную. Закрывается дверь. На ключ. Всё молча, всё тихо, чтобы не выдать себя. Всё настолько привычно, что первое время они даже не переглядываются, как два привыкших к набегам и грабежам взломщика. Только вот Ворожея всего лишь кажется такой спокойной. Внутри у неё разливается что-то тёплое, и становится так хорошо, словно вино течёт по венам. Что-то колышется внутри неё. Может, среди зимы распустились прекрасные цветы? Зацвели, решились, осмелились раскрыть свои бутоны посреди зимы, не обращая внимания на холод и хлопья снега? Включается свет, но не тот, что большие лампы, свисающие с потолков, а тот, что висит разноцветными гирляндами на стенах. Кто-то из приходящих сюда постарался — видимо, захотел атмосферы праздника. Ворожея привычно садится на небольшой диванчик. Рассматривает каждую щепку на столе, каждую линию. Что-то не так. Ей кажется, что что-то произойдёт. Но она не понимает, что именно. Однако все плохие мысли тут же исчезают, когда рядом с ней поверхность дивана приминается под чужим весом. Ворожка поднимает глаза и всматривается в Стервятника. Приглушённый свет маленьких, но многочисленных диодов освещает комнату слабо, но достаточно. Режимы работы гирлянд сменяются, меняя цвета хаотично, без определённого порядка. Красный. Многочисленные серьги в ушах блестят, когда на них падает свет гирлянды. Маленькие блики танцуют на золоте, перепрыгивая с одного места на другое. Синий. Ворожея смотрит, как тот одет. Как обычно, с иголочки. Вся одежда явно выглажена, совсем недавно постирана, судя по тому, как ярко слышен сквозь разные ноты одеколона приятный запах стирального порошка. Зелёный. Волосы приглажены, зачëсаны назад. Обветренные губы слегка подрагивают, уголки стремятся вниз. Жёлтый. Глаза. Его глаза. Такие проникновенные, не умеющие смотреть никуда, кроме зрачков и трепещущей души, глядящие так пристально, с таким вниманием хищника к жертве, что становится страшно. Искренние и честные, если быть добрым, и холодные, если оступиться и сделать больно, пусть даже и случайно. Тонкая грань, пробежка по натянутому канату, хождение по лезвию ножа и прогулка по тонкому льду, вот-вот собирающемуся треснуть — вот как ощущается взгляд этих глаз, слишком необычных, слишком светлых, слишком грустных, никогда не улыбающихся. Столько они могут сказать молча, столько передать и столько объяснить — одно лишь выражение их скажет само за себя громче, чем любой крик. Сейчас их будто застилает пелена. Стервятник смотрит на Ворожею пристально, будто в первый раз. Разглядывает с каким-то слишком уж большим вниманием, цепляясь за каждую деталь, выуживая для себя что-то новое в уже знакомом портрете. Ворожея не выдерживает этой пытки, отворачивается и спрашивает: – Как ты себя чувствуешь? С тобой всë в порядке?.. Последний вопрос звучит немного глухо, потому что Ворожка тянет руку к лицу, слегка прикрывая его — явный признак смущения и попытки закрыться от двух янтарных пятен, прикованных к ней, наблюдающих. – Да… Да, в порядке. Стервятник улыбается. Обнажая верхний ряд зубов и красные дëсны. Ворожея надеется, что это искренне, а не для прикрытия чего бы то ни было. Лишь кивает, не совсем удовлетворëнная таким ответом, но решившаяся поверить, уже понимая, что вероятнее всего попадает на очередную ложь. – Хорошо. Стервятник продолжает улыбаться, но уже намного слабее и неувереннее. Одними лишь уголками губ, приподняв брови вверх. – Лучше расскажи о себе… Как прошёл твой день? – Я расскажу, но только если ты поделишься тоже. Я не хочу болтать только о себе, пока ты молчишь и скрываешься. Я хочу знать про тебя тоже. Как прошёл твой день и как у тебя дела. Стервятник слегка отдаляется, теребя пальцами воротник рубашки, поджимая губы и смотря не шокированно, но как-то неверяще. Некоторое время он не говорит ни слова, поражённый таким откровением. Таким вниманием к себе. Искренним. Но потом кивает головой, соглашаясь. Ворожея начинает медленный рассказ, не спеша посвящая Стервятника в произошедшее за день. Он слушает слишком внимательно, особо ничего не говоря. Лишь изредка вставляет пару слов, но большую часть времени пытается не прерывать её монолог. Спустя минут пятнадцать Ворожея выдыхается и заканчивает рассказ. – Вот как-то так… А у тебя что? Стервятник собирается с мыслями. Ему особо нечего рассказывать. Каждый день проходит так же, как и другой, и только изредка происходят какие-то вылазки в Четвёртую, где происходит что-то интересное. Рассказать ей, как он не спит ночами? Как просыпается от кошмаров, либо от пустого сна, после которого не вспоминается ничего кроме непроглядной черноты? Как, не сумев заснуть обратно, закуривает у окна с открытой форточкой, дожидаясь первых рассветных лучей? Как он сгибается над партой, скручиваясь в три погибели, когда желудок начинает скручиваться в трубочку от голода, потому что с утра он не поел, а только проследил, чтобы не осталось ничего в чужих тарелках, в то время как его осталась полной? Или, может, поведать о том, как он периодически заливает в себя литры чужих и собственных настоек, добивая себя самокрутками и кальяном, просиживая потом по полчаса у ободка сортира, когда всё это «добро» просится назад, наружу? Нет. Нет. Не думай об этом. Большая птица перебирает в голове события прошлых дней. Все они неяркие, все смешались между собой в одну склизкую, однородную массу из-за своей серости и однообразности. Всё скучно, всё обычно. Абсолютно ничего интересного или нового. – Всё как обычно… Ворожея сжимает пальцами подол платья с такой силой, что мягкая ткань натягивается, уже почти причиняя боль, но Ворожка тут же останавливается, осознавая, что она делает. Она слишком резко выпускает платье из пальцев и смотрит на свои руки испуганно. Вертит ими, крутит, осматривая их на наличие царапин или маленьких саднящих ранок. Потом снова кладёт ладони себе на колени, стараясь не цепляться ни за что в порыве разочарования и даже немного гнева. Глубокий вздох тихим звуком расходится по комнате. Ворожея поворачивает голову. Немного резковато, так, что смоляные капельки серёжек покачиваются с тихим, но приятным звуком. Малахитовые глазки прожигают своим взглядом вожака Третьей. – Ты слишком задумчив сегодня… Ворожея подбирается ближе, пытаясь заглянуть в лицо Стервятнику. Несколько светлых прядей выпали на бледную кожу, закрывая её от чужого испепеляющего взгляда. – Ты точно хорошо себя чувствуешь? Её голос раздаётся, будто из-под толщи воды. Стервятник умудряется очнуться только тогда, когда Ворожка уже слишком близко к нему. Когда её рука тянется к его лицу. Он пытается отстраниться, но мягкая спинка дивана и стена позади не дают этого сделать. Он зажмуривается, поджимает губы, и… Прикосновение, совсем неожиданное и непривычное, заставляет его вздрогнуть. Ворожея прижимает тыльную сторону ладони к его лбу. Он приоткрывает веки. Что она делает? Проверяет температуру? Кожа её рук нежная, гладкая, словно у младенца. Ни одной царапины и ни одного рубца на ней нет, кроме каких-то совсем давних, уже затянувшихся и заживших, и то совсем маленьких. Её тонкая, белоснежная ручка скользит чуть в сторону, убирая его светлые волосы со лба, а потом идёт вниз, приходится по выделяющейся скуле, заставляя Стервятника снова прикрыть глаза, застывая в блаженном ужасе. А когда пальцы Ворожеи касаются его шеи, слегка залезая под ворот рубашки — он немного отстраняется и берёт её за руку, совсем чуть-чуть сжимая её, придерживая. – Ну, вроде не температуришь… Ворожея говорит это с мрачным удовлетворением. Вроде и не плохо, а вроде и всё равно недостаточно хорошо. Их взгляды встречаются. В её глазах плещутся беспокойствие, нежность и забота. В его — тревога, смешанная с непонятным трепетом. Жёлтая радужка еле заметно подрагивает, когда Папа Птиц заново изучает уже такие знакомые черты. Тёплый свет гирлянды, на этот раз только жёлтый, совсем едва освещает её лицо, делая его ещё более острым из-за падающих теней. Вогнутый, тонкий в переносице носик со вздëрнутым, немногом острым кончиком. Малахитовые глаза с длинными чёрными ресницами. Не узкие, просто всегда прищуренные. Может, она близорука, потому и ходит с этим лисьим взглядом? А может, довольно щурится от вечной улыбки? Верхняя губа ярко выражена двумя треугольничками, а нижняя округлая и припухлая. Немного заметны скулы, а под глазками есть полосы. На щеках появляются морщинки, когда она улыбается. Странная внешность. Необычная. Совмещающая в себе остроту, кошачью нежность и утончённость. Ведьма. Самая настоящая. Может, она действительно его приворожила? Взгляд крапчатых глаз скользит по выпавшим из пучка кудрявым прядям, обрамляющим фарфоровое лицо. По янтарным серьгам. А потом цепляется за янтарную брошь, прячущуюся под откидным воротом вельветового платья. Стервятник замирает. Напрягается всем телом, но не укрепляет хватку — боится спугнуть и причинить боль. Только лишь продолжает держаться за её руку. Её руки такие же холодные, как и его. Они греются друг о друга. Ворожея двигается сначала неуверенно, а потом чуть более смело шевелит уже слегка согретыми пальцами, сцепляя их руки замком, задевая подушечками многочисленные перстни и кольца на его руках, обжигающие своим металлическим холодом, но уже более тёплые, чем до этого. Ничто не нарушает тишины, кроме их дыхания, теперь более глубокого и шумного. Длинные окольцованные пальцы тянутся к брошке. Задевают сначала чëрными когтями, постукивая по её поверхности, будто проверяя, реальна ли она. А потом нежно касаются подушечками пальцев. И Стервятника будто прошибает током. – Откуда, Ворожея?.. Откуда она у тебя? Ворожея удивлённо вскидывает тонкие брови, а потом, проследив за взглядом Стервятника, ахает. – Я сама не знаю… В одно утро нашла у себя в постели. А что? Вожак Третьей недолгое время молчит. Собирается с мыслями: говорить или не говорить? Может, это бред, может, ему показалось… Мало ли таких брошек на свете? – Это похоже на мою брошь. Которую я потерял почти два года назад… В глазах начинает двоиться. Всё становится размытым. Голова кружится, начинает казаться, будто черепная коробка вот-вот треснет под этим натиском. Перед глазами мелькает белая лань. Кусты. Лес. Голова начинает болеть нестерпимо. Ком подкатывает к горлу, начинает тошнить. – Стервятник! Чьи-то ласковые руки хватают его за голову. Прижимаются к вискам, заставляют посмотреть на того, кто кричит так оглушающе громко. И тогда наваждение заканчивается, сопровождаясь каким-то непонятным, слишком громким хлопком. – Господи, что это было? Стервятник недолго молчит. Смотрит ошалевшим взглядом вникуда. А потом шепчет, прикрыв глаза: – Я, кажется, понял… – Что?... Ворожея смотрит на него непонимающе. Разглядывает его выражение лица. Немного безумное, отчуждëнное, такое, словно он только что понял какую-то великую тайну, которую пытался разгадать не один десяток лет. – Ты помогла мне. – Чего?... О чëм ты? – Ты не помнишь? – Не помню чего? Стервятник сводит брови и прикрывает глаза. Почему-то слова Ворожеи делают ему больно. Что-то сжимается в груди. Может, он бредит? Сходит с ума? Однажды он уже подумал, что спятил, когда увидел впервые, как шевелится его собственная тень, когда услышал, как с ним заговорили призраки. Но его сумасшествие оказалось горькой правдой и странной реальностью, причудливой и неизвестной, от которой уже не знаешь, чего ожидать. Каждый, кто имел хоть какое-то отношение к смерти, теперь видит и слышит её. Чем ближе — тем ярче и громче. На худой конец — чувствуют. Из-за страха иногда глаза застилает пелена, а в ушах звон и шум волн, но это поправимо. Стоит только понять. Стоит только перестать бояться. Может, и сейчас есть шанс? Он склоняется над ней. Закрывает глаза, поджимая губы от нестерпимой боли. – Это не сон. Всё то, что было там… Это было наяву. Ворожея силится понять его, но так и не выходит. – Ты помнишь лес? Ворожея опускает веки. – А «Котёл»? Зажмуривается, сводит брови. – Ну же… А то, как ты спасла меня собственной кровью в нашу первую встречу? Как мы провели столько времени вместе? – Ты бредишь, Стервятник… И тогда он решается на самый отчаянный шаг. Это опасно — неизвестно, как Ворожея отреагирует. Но попробовать определённо точно надо. – Агата, прошу… Ворожея распахивает глаза. Смотрит испуганно, вперив взгляд зелёных глаз в чужие жёлтые. Воздух в бильярдной становится совсем густым и тягучим, даже слегка душащим. Гирлянды то затухают, то снова загораются. Всё медленно и плавно, накатывая волнами. Пальцы сжимают вельветовую ткань. Ворожка нервно сглатывает, судорожно вдыхает и приоткрывает рот. Слюна становится вязкой, горло сдавливает, воротник становится слишком тесным, а брошь — слишком тяжёлой. Она будто давит на душу своим весом и обжигает. – Не сон, говоришь… Гирлянды замирают, освещая комнату всеми цветами. Надолго. Они смотрят друг на друга. Оба с нежностью и трепетом. Таким взглядом, будто знают друг друга не один год. Будто… Их пальцы переплетаются. Они держатся за руки, прикасаясь друг к другу с осторожностью, словно боятся обжечься, но так хотят дотронуться, почувствовать чужое тепло или холод, проверяя, реален сидящий на против или нет. – Я так давно тебя не видел… – Я по тебе скучала. Не знала, кто ты, и всё равно скучала. Это было глупо. Я сама не могла понять, почему меня так тянет, но теперь… Большим пальцем он гладит её руку. Совсем ненавязчиво и нежно, даже немного боязно. – Это была ты тогда. Полтора года назад. И именно твои песни слышал весь Дом. Ворожея освобождает одну руку из его хватки. Прижимает тонкий пальчик к его обветренным губам. – Тише… Не будем об этом. Мне до сих пор стыдно. Стервятник улыбается. Закрывает глаза, сводит тонкие брови и приподнимает уголки губ. Впервые за долгое время настолько искренне. Ворожея отрывает палец от его рта, наигранно раздражённо вздыхает и закатывает глаза. Вожак Третьей же хватает её за руку прежде, чем она кладёт её на зелёную обивку дивана. Снова подносит к лицу. Молча, одним взглядом спрашивает у неё разрешения, и когда видит, какая нежность плещется в глазах напротив — беззвучно, совсем невесомо касается губами тыльной стороны ладони. Под огрубевшими и истрескавшимися до крови губами её кожа кажется ещё бархатнее, чем есть на самом деле. Он отстраняется на секунду, облизывает пересохшие губы и касается снова, на этот раз уже цепляясь за чужие изящные пальчики сильнее. Он зажмуривается, и из глаз брызжут две капли слëз, омывая её тёплую руку. Стервятник целует каждый пальчик, каждую фалангу, переходит с костяшек до самых подушечек пальцев и обратно, доходя до самого запястья. Прижимает ладонь Ворожеи к щеке и жмурится, то ли от сильной боли, то ли от невыносимого удовольствия. Он боится, что его поцелуи отвратительны ей, что они неприятны и мерзки, как и он сам. Но он не может остановиться. Ворожея рвано вдыхает, когда чужие губы, холодные и шершавые, касаются её. Ей не противно. Наоборот — она чувствует странное, непривычное, и от того пугающее удовольствие. Она ощущает, как сердце ухает, как пропускает один удар и начинает биться с новой силой, как чужие горячие и солёные слезы падают ей на руку, как его дыхание греет её и как нежные поцелуи сыплются одним за другим. Папа Птиц оставляет их не меньше десятка, прежде чем угомониться и замереть со слезами на глазах. Он совсем нежный, слишком искренний и неумелый в своих чувствах, и это подкупает. Ворожея не выдерживает и прижимается к нему. Прячет лицо где-то в складках чëрной рубашки, утыкаясь в шею и громко выдыхая от переизбытка чувств. Глаза становятся мокрыми от подступающих слëз. Отстраняется она только спустя пару минут, и то, только лишь чтобы посмотреть ему в лицо. Что-то тёплое разливается у них в груди. Что-то бьётся о рёбра, трепещет, словно птица, заключённая в золотой клетке. Они смотрят друг на друга, словно на маяк, рассеивающий темноту и зовущий мелодией горна сквозь туман; тянут руки друг к другу, как к последнему оставшемуся спасительному кругу на свете. Их пальцы сплетаются прочным замком. – Я больше тебя не потеряю. Папа Птиц проводит большим пальцем по её руке. Поглаживает, слегка задевая когтем, на что получает милейшую улыбку. Ворожея тихо мурлычет, держа его за руки: – Я не хочу уходить от тебя этой ночью. Стервятник прикрывает глаза. Улыбается так счастливо, что мышцы лица, кажется, уже начинает сводить. – Я тоже. И они не уходят. Они остаются до тех пор, пока утро не стучится в закрытые окна, тикая маленькими стрелками, которые бегают по циферблату карманных часов Стервятника. Он извлекает их спустя нескольких часов, которые сознание воспринимает то как тягучую вечность, то как мимолëтные пару секунд. – Уже утро… Мне нужно проводить тебя. Ворожея сначала противится. Говорит, что слишком рано уходить. Что ещё есть время. Но Стервятник непреклонен. – Нельзя, чтобы нас увидели. Мы ещё обязательно встретимся… Сегодня же. И только тогда она с расстроенным видом начинает собираться. Совсем тихо, озираясь по сторонам, чтобы не наткнуться ни на кого, они топают на третий этаж. Ворожея уже хочет снять балетки и идти босиком, чтобы не наделать лишнего шуму и шороху, но Стервятник тут же останавливает её, шипя и ругая. Беззлобно. Скорее просто беспокойно. Ворожея лишь посмеивается на его нотации, но по внутренностям пробегает какая-то непонятная щекотка. Он заботится о ней. Она ему небезразлична. Как и он ей. И это сводит с ума. Лестничный пролёт. Первая ступенька. Стервятник замирает, словно перед невидимой стеной, неспособный пройти дальше. – Дальше тебе придётся идти самой. Прости меня за это. – Тебе не за что извиняться. Ворожея уже встаёт на первую ступеньку, становясь совсем чуть-чуть выше. На вторую. А потом оборачивается, не в силах отойти от вожака Третьей. – Я так не хочу расставаться с тобой… Даже на такой короткий срок, как полдня. Она стоит на краю, держась за перила одной рукой. – Тебе нужно выспаться. – Я точно не смогу уснуть сегодня. Не после такого. Они смотрят друг на друга ещё какое-то время. Оба не смещаются с места, не отходят ни на шаг, словно околдованные друг другом. Словно теперь они связаны нитью, скрепляющей сердца, настолько хрупкой, что при любом неверном движении она порвётся. И Ворожея решает поставить печать на сегодняшней ночи. Окончить её, завершить и подвести итог. Она сначала привстаëт на цыпочки, а потом плавно опускается обратно на полную стопу, плавно покачиваясь. – Можешь наклониться?... Стервятник медленно, словно большой жираф склоняется не только всем корпусом, но и немного вытягивает шею, оперевшись на трость двумя руками. Ворожея, наконец, смотрит ему в глаза без труда, стоя на второй ступеньке и на цыпочках, с условием, что он сгорбился. Он по-птичьи поворачивает голову. С интересом. Будто снова изучает. Но Ворожея пресекает это. Убирает выбившиеся светлые пряди волос и облизывает свои пересохшие от волнения губы. – Ты только не шарахайся и не пугайся… Ладно? Стервятник непонимающе моргает, слегка отстраняется, но почти сразу же возвращается в положение, в котором был до этого, доверившись ей. Ворожея берёт его лицо в свои ладони, прижимаясь к его щекам совсем легко, но надёжно, закрепляя и не давая отстраниться. Большие пальцы водят по скулам, успокаивая. А увлажнённые губы касаются его искусанных. Они оба прикрывают глаза, дышат размеренно, не делают больше никаких действий. И кажется, что в этот момент не то, что воцаряется тишина, а любые звуки пропадают из этого мира, будто их вовсе не существовало. Затихает непонятная капель где-то в глубинах Дома, шорох в коридоре третьего этажа, скрип пружинистых матрасов. Их ресницы дрожат, кончиками соприкасаясь друг с другом совсем едва. Его — тёмные, не совсем чёрные, но сильно контрастирующие с бледной кожей. Её — чернее самой тёмной ночи. Пару мгновений, кажется, растягиваются на пару часов. Ворожея с тихим звуком и вздохом отстраняется, отшатывается назад, проводя по его впалой щеке, но не отходит дальше. – Доброй ночи тебе. Улыбается Стервятнику и уже разворачивается. Ждёт только того, чтобы услышать ответ. Не прощание. – И тебе… Она напоследок касается его плеча, спускаясь по руке вниз и проводя по кисти и дрожащим пальцам. Улыбается ему и растворяется в полумраке коридора, сказав тихое: – Увидимся там же. И, шаркая балетками, проходит в свою комнату, переступая через тех, кто спит в коридоре на матрасах, сбившись покучнее у горящего голубоватым экраном ящика.

***

Шелест маленькой записной книжки в кожаной обложке нарушает тишину Гнездовища, режет слух, но тут же заканчивается, потому что Стервятник находит пустую страницу и прижимает её ладонью, чтобы не шуметь. Шариковая ручка отказывается писать, только царапая бумагу, и Папа Птиц, отчаявшись в попытках расписать её, трясущейся рукой достаёт зажигалку из кармана. Подносит стержень ручки к огоньку, чуть не опаляя пластик и не расплавляя его, неслышно чертыхаясь и проводя тонкую линию на белом листике в клетку. Наконец, вместо царапин появляются синие чернила. А после — текст. Почерк скачет, местами кажется неровным, потому что руки дрожат. Правая отказывается держать зажигалку, сигарету и вообще что-либо, а левая отказывается выводить ровные буквы. И наконец, после несчётного количества коротких записей, удручающих, мрачных и совсем безнадёжных, появляется что-то светлое. Сквозь постоянные «мне плохо» и «я не хочу есть и спать» проглядывается цельный текст. Светлый. Живой. «...Надо задуматься о другом. О любви. О той, что розами прорастает сквозь меня, принося боль своими стеблями и шипами, но поражая своей красотой. О той, что оплетает клетку рёбер, о той, что заставляет кашлять тёмными красными лепестками, о той, что окрашивает мои пальцы, мои ладони багровой кровью, заставляет думать, что у меня есть крылья, но при этом оплетать и их, связывать их, больно впиваясь своими шипами. О той самой, от которой у меня всё плывёт перед глазами, от которой мне то холодно, то ужасно жарко. В моём животе не летают бабочки, а всего-навсего колышутся эти розы, задевая внутренности и щекоча их.» Ручка кладётся на стол и тут же несильно прижимается пальцами к столу, чтобы не издавать лишних звуков. Тяжёлый, совсем разочарованный вздох выбивается из широкой груди. Рука зарывается в длинные волосы, ероша их и спутывая, цепляясь кольцами и перстнями за тонкие волоски. Стервятник только больше тревожится. А теперь ещё и шипит от боли, пытаясь отцепить руку от головы, не отодрав при этом скальп. Ручка снова пишет. На этот раз совсем неразборчиво, так, что поймёт только автор этих записей. «Мне так жаль. Мне ужасно жаль. Мне страшно, что я причиню боль и себе, и ей. Зачем я в это ввязался? Но я не могу по-другому. Меня так тянет к ней. Я совсем теряю голову, когда я рядом... Нет. Я не могу её бросить... Совсем не могу.» Стервятник отбрасывает многострадальную ручку в сторону, опираясь локтями на стол и закрывая лицо. А Тень лишь пытается коснуться его спины, утешая. – Знал бы ты, как мне сложно... Как больно. Тень качает головой. Но, как обычно, молчит. Стервятник с болью вздыхает. – Я не хочу бросать ни тебя, ни её. Я не хочу и не могу делать такой выбор. Тень прожигает брата двумя жëлтыми пятнами вместо глаз. На этот раз смотрящими как-то... Жалобно. У Тени нет сил взять ручку. Нет возможности. Сейчас он не так силён, как когда его брат вместе с ним попадает в трещины. Сейчас он — лишь сгусток тьмы, неспособный даже прикоснуться к чему-то. Не то, что что-то поднять. Он пытается вывести что-то на белой стене, но чëрных следов едва хватает, чтобы написать что-то заметное. Редко проглядываются кривые буквы. Но Папа Птиц умудряется углядеть в этом одну-единственную фразу. Я не обижусь. – Нет... Нет. Так нельзя. Я... Я что-то придумаю. Это всё ещё не сон. И Стервятник уже не знает, радоваться ему или горевать. Он пытается уснуть. Но в итоге лишь ворочается следующие полчаса. Даже несмотря на то, что вокруг ещё полная тишина, и никакие обрывки призрачных фраз его не беспокоят. В итоге — встаёт. Начинает новый день, не закончив старый. В самых расстроенных и разбитых чувствах, которых не испытывал уже давно. – Я обязательно что-нибудь придумаю...

***