Орегон

      Агент Ким не задумывался, куда направляется этим утром. Мужчина просто шагал вперёд, быстрым, размеренным шагом, следуя за дорогой, что складывалась у него в голове. Его не волновало, заблудится или нет — в этом не было смысла. Всё вокруг и так казалось слишком странным. Он снова сбежал. Почему? Что с ним не так? Тэхён не находил ответа, но память беспощадно вытягивала из глубин сознания прошлую ночь, заставляя переживать её снова. Запах чьей-то кожи, разгорячённой и мягкой, вкус губ, лёгкую дрожь под его пальцами, когда сжимал волосы, запрокидывал голову, впечатывая поцелуи в чужую шею. Он помнил, как тяжело дышал, как его тело отзывалось на малейшее движение, как впервые за долгое время вновь позволил себе раствориться в ком-то, позволил упасть в чужое тепло.       И это его пугало.       Больше, чем прошлое, больше, чем кошмары, от которых Тэхён годами не мог сбежать. Он не просто остался — заснул. Впервые за пять лет уснул рядом с кем-то, не думая о том, что придётся вскочить и бежать. Не ожидая предательства. Не засыпая в страхе. Наутро это осознание ударило по нему, как ледяная вода. Он вздрогнул, судорожно вдохнул, прежде чем смог заставить себя встать, выскользнуть из постели, натянуть на себя одежду и исчезнуть, пока всё не стало ещё хуже. Рука нервно теребила кулон на ключице — холодный металл жёг кожу, но он продолжал сжимать его, словно это могло вернуть ему контроль над собой. Телефон в кармане куртки давно разрядился, пачка «Парламента» где-то выпала — может, он оставил её там, в той комнате, где до сих пор лежало чужое тепло.       Господи, ему было всё равно. Он просто хотел курить. Нащупав в кармане пару смятых банкнот, свернул в ближайший магазин. Минуту спустя сигареты и зажигалка уже были в руках, и он, не отходя от входа, закурил. Жадно, глубоко, с той самой первой затяжки, пытаясь заглушить в себе хоть что-то. Одна. За ней другая. Ким выкуривал их с болезненной поспешностью, не замечая, как воздух вокруг наполнялся сизым дымом, а его пальцы чуть подрагивали. Что-то внутри рвалось, словно натянутые до предела струны, и он не знал, как это остановить. Ноги сами несли его вперёд — в сторону центра Эшвуда. Или, может быть, на другой конец мира.       Ледяная вода отрезвляла, возвращала к реальности, смывала воспоминания, но не могла стереть их полностью. Слишком ярко. Слишком хорошо. Тэхён массировал кожу головы, густая пена ментолового шампуня стекала по шее, оставляя за собой холодящее покалывание. Он не думал — просто повторял механические движения, но мысли, будто намеренно, возвращали его обратно. Вспоминались чужие руки, их осторожные, тёплые касания, то, как скользили по его телу, как замирали на талии, как вжимались в кожу, требовательно, но всё же с какой-то бережностью, с которой его не касались уже долгие годы. Он намыливал тело гелем с резким запахом граната, смывал с себя следы ночи, но воспоминания въелись глубже, чем могла достать вода.       Слишком хорошо. Слишком бережно. Слишком… любовно.       Как будто перед тем, кто прикасался к нему, не был федерал, потерявший хватку, чья жизнь летела под откос после одной ошибки. Не человек, которого отстранили от службы, которого едва не упекли в тюрьму, который давно забыл, что значит доверять и быть нужным. Нет. В ту ночь его держали иначе. Ласково, внимательно, так, словно он был кем-то, кто заслуживал заботы. Внимания. Любви. Ким забыл, что такое — любить. И ещё сильнее забыл, что значит быть любимым. Последний раз позволил себе что-то подобное шесть лет назад. Позволил почувствовать, позволил хотеть, позволил привязаться. Но тогда всё закончилось плохо, и он поклялся больше не повторять ошибки. Чувства? Не для него. Прикосновения? Только случайные, одноразовые. Секс? Не больше, чем потребность тела.       Но сейчас…       Руки скользят вниз, к талии, и он ловит себя на том, что замирает, вспоминая, как её сжимали другие пальцы. Горячие, жадные, но аккуратные. Кожа помнит лёгкие укусы, помнит, как чужие губы скользили по шее, как задерживались на ключицах. Даже сейчас, под холодными струями душа, становится жарко, слишком жарко, и дыхание сбивается, когда тот невольно проводит пальцами по животу, представляя на их месте чужие руки. Голова откидывается назад, затылок гулко ударяется о плитку, но ему всё равно. Он тихо выдыхает, губы размыкаются, и на секунду ему кажется, что даже за закрытой дверью, в соседнем номере, могут услышать, как воздух срывается с его губ в приглушённом стоне. Чонгук был искусным любовником. С этим нельзя было спорить.       Мужчина бросает беглый взгляд на часы, висящие на стене, натягивая белую футболку, поверх которой привычно ложатся тёмные брюки. 7:45. Он должен был выйти уже давно. По-хорошему, его уже не должно быть здесь — нужно ехать в участок, разбираться с делами, но внезапная мысль накрывает с неожиданной ясностью: его машина так и осталась там же. Ключи тоже. Придётся идти пешком. Мысль об этом не вызывала ни раздражения, ни беспокойства — просто факт, очередная неизбежность, которую нужно принять.       Накинув тёплый свитер, привычным жестом поправляет очки и останавливается перед зеркалом. Смотреть в него странно. Будто в отражении не он, а кто-то другой, с немного усталым взглядом, с волосами, всё ещё слегка влажными после душа. Тэхён не знает, о чём думает, просто позволяет мыслям течь — беспорядочно, хаотично, словно бурная река, что не может найти берега. Они не замолкают даже на секунду, не дают отдышаться, заполнены чем-то неясным, размытым, но от этого не менее гнетущим. Глаза цепляются за дорожную сумку у стены. Одежды не так много, а значит, в ближайшие дни нужно будет найти прачечную. Или, возможно, стоит съехать отсюда. Гостиница? Нет. Лучше снять что-то на более долгий срок. Комнату или небольшой дом, лишь бы не возвращаться сюда каждый вечер, будто он в каком-то транзитном пункте между жизнью и забвением. Мысли прерывает лёгкий, но настойчивый стук в дверь. Ким машинально снова смотрит на часы, потом на вход.       Выселяют? Было бы славно, мелькает в голове саркастичная мысль.       Открыв дверь, он столкнулся взглядом с тем самым мужчиной, которого не раз замечал на ресепшене. Владелец отеля. Ким уже давно это понял, не спрашивая напрямую — слишком часто тот мелькал в холле, слишком уверенно двигался по коридорам, как человек, который знал каждую щель в этих стенах.       — Не спите, агент? — Голос был спокойным, но в глазах читалась лёгкая паника, которую тот пытался скрыть за натянутой улыбкой. Тэхён ничего не ответил сразу, только слегка наклонил голову, выжидающе глядя на мужчину. В этом вопросе не было смысла — он и так видел, что Ким не спит. Владелец коротко выдохнул, словно решаясь сказать главное. — В одном из номеров нашли тело. — Владелец отеля говорил быстро, без ненужных эмоций, но было видно, как сильно его это задело. — Я уже вызвал полицию, но… решил сообщить вам лично.       Тэхён на секунду замер, пропуская слова через себя. Тело. Он чувствует, как внутренне собирается, как привычно нарастает напряжение — до боли знакомое, не отпускающее его уже несколько лет. Его взгляд становится холоднее, мысли моментально перестраиваются.       — Как давно? — Голос ровный, без эмоций, только с лёгким нажимом. Сокджин поправил манжеты, будто ища, куда деть руки, и бросил взгляд в сторону коридора.       — Горничная обнаружила его минут двадцать назад. Пока никто ничего не трогал.       Ким сжал челюсть. Всё-таки утро началось не так, как планировал. Тэхён не стал тянуть время. Он шагнул в коридор, кинув на себя куртку и закрыв дверь номера, а затем последовал за владельцем отеля. Они шли молча, их шаги гулко отдавались в пустом коридоре, где пахло свежей полировкой мебели и чем-то терпким, похожим на лаванду.       Комната, где нашли тело, находилась в дальнем крыле второго этажа, чуть дальше от лифта и основной лестницы. Сокджин остановился у двери с табличкой «214», оттолкнул её плечом и пропустил агента вперёд. Первое, что ударило в нос, был запах. Не крови. Не разложения. Нет. В комнате пахло чем-то резким, смесью дешёвого алкоголя, влажной ткани и металлических ноток, которые мгновенно вызывали у Кима неприятное ощущение. Здесь недавно проветривали, но тяжёлый дух смерти невозможно было скрыть даже сквозняком.       Глаза быстро привыкли к полумраку. Единственный источник света — настольная лампа в углу, её жёлтый свет создавал зловещие тени, которые тянулись по стенам, напоминая неровные размытые силуэты. Просторная комната, но в ней ощущалась давящая теснота, будто стены сжались после того, как здесь умер человек. Кровать. Скомканные простыни, небрежно смятый плед. На прикроватной тумбе опрокинутая бутылка виски, рядом два пустых стакана. У дальней стены — кожаный диван с разлохмаченными подушками. На журнальном столике пепельница, переполненная сигаретными окурками, словно здесь кто-то курил всю ночь без остановки. И в центре этого хаоса — тело.       Молодая девушка. Едва ли старше двадцати. Жертва лежала на полу, её руки неестественно раскинуты в стороны, словно в последнем жесте беспомощности, а вокруг растекались тёмные, почти чёрные разводы крови, впитываясь в старый ковёр. Белое платье — когда-то, возможно, лёгкое и воздушное — теперь было пропитано алыми пятнами, порвано в нескольких местах, открывая бледную, изуродованную кожу. Но глаза… Их не было. Два чёрных провала зияли в местах, где когда-то находились зрачки, пустые, безжизненные, обрамлённые засохшими следами крови. От одного взгляда на это зрелище что-то внутри неприятно сжалось.       Тэхён бегло осмотрелся, отмечая детали. Опять. У трупа вновь нет глаз. Значит ли это, что их убийца изменил почерк? Последние четыре жертвы были с его «подписью» — глаза как трофей, всегда изъяты, всегда исчезали бесследно. Но Милтон Ривз, тело которого нашли всего два дня назад в лесу, не соответствовал этому шаблону. У него глаза были на месте, как и все остальные части тела. Значит… что? Или он снова изменил свой ритуал? Тэхён выдохнул, выпрямился, бросил взгляд на владельца отеля.       — У вас есть перчатки? — голос звучал ровно, но в нём чувствовалась напряжённость. Сокджин молча кивнул, потянулся к карману и протянул агенту пару тонких латексных перчаток. Тэхён быстро натянул их, привычно щёлкнув запястьями, затем вновь перевёл взгляд на тело.       Тэхён медленно опустился на корточки, внимательно изучая тело. В тусклом свете лампы кровь на её платье казалась ещё темнее, почти чёрной, словно запеклась, впитав в себя последние мгновения её жизни. Агент аккуратно отодвинул порванную ткань, сосредоточив взгляд на области груди. Пулевое ранение. Чёткое, ровное, аккуратное. В центре груди, прямо в сердце. Выстрел был чистым, точным — без лишних мучений, без шанса на спасение. Анна Уилсон. Тело Анны Уилсон нашли полгода назад, но Тэхён помнил эту сцену так же отчётливо, как если бы это произошло вчера. Он помнил, как заходил в её дом, как его пальцы едва касались дверной ручки, прежде чем толкнул её внутрь. Помнил слабый скрип паркета под ногами, тусклый свет лампы, который озарил испуганное лицо девушки, её дрожащие губы, готовые сорваться в крик, но он не дал ей этого сделать. Тогда всё произошло быстро. Вымерено. Чётко. Холодное касание металла к её груди, лёгкий толчок, хриплый вдох — и затем выстрел. Один. Точный. Без лишних эмоций, без ненужных мучений. Пуля прошла ровно через сердце, лишая её жизни в мгновение ока. Всё заняло несколько секунд, и когда её тело рухнуло на пол, его лицо оставалось таким же пустым, как и в тот момент, когда он заходил в этот дом. Он не чувствовал ни боли, ни сожаления. Только необходимость. Только то, что нужно было сделать.       Теперь же перед ним лежало другое тело — та же картина, то же пулевое ранение, тот же чистый, аккуратный выстрел, но в этот раз всё было иначе. В этот раз девушку изуродовали, в этот раз её глаза исчезли, в этот раз смерть была не такой, как у Анны. Тогда, в тот вечер, когда Тэхён стоял над телом Уилсон, всё было стерильно, всё было чисто — ни одной лишней капли крови, ни одной ненужной эмоции. Но сейчас перед ним лежала растерзанная жертва, и это не могло не вызвать внутри него странное, противное ощущение. Это не совпадение. Это не просто ещё одно убийство. Кто-то или копировал тот почерк, который знал слишком хорошо, или… они смотрели в лицо чему-то совершенно новому.       Агент резко подошёл к окну, с силой отдёрнув тяжёлые шторы, впуская в комнату утренний свет. Серый, холодный, не приносящий тепла — лишь подчеркнул бледность мёртвой кожи, сделал алые пятна крови ещё темнее, ещё более зловещими. Тэхён смотрел вниз, на улицу, на пустынную парковку, на серый асфальт, покрытый тонкой плёнкой утренней влаги, но мысли оставались в комнате, возвращаясь к телу на полу. Пальцы скользнули к запястьям, он стянул перчатки, сжал их в кулаке, прежде чем бросить на ближайший стол. Затем развернулся, взглядом найдя владельца отеля.       — Выйдите. И не впускайте сюда никого, кроме детектива Мина и судмедэксперта Пака.       Сокджин кивнул и, не задавая лишних вопросов, вышел, прикрыв за собой дверь. Федерал проследил за закрытой дверью, и когда убедился, что остался один, снял очки, аккуратно положив их на стол. Фокус зрения мгновенно смазался, но это не мешало видеть главного — тело убитой девушки, раскинувшееся на полу. Федерал глубже вдохнул, стараясь не поддаваться хаосу, что начинал медленно заполнять сознание. Каждый раз, когда тот позволял себе окунуться в день убийства, реальность начинала расплываться, словно кто-то намеренно стирал границы между прошлым и настоящим. Каждый раз он ощущал, как медленно, но неизбежно, сходит с ума. Это чувство было мерзким, липким, и чем дольше он позволял себе погружаться в него, тем труднее становилось удерживать грань.       Взгляд скользнул в сторону зеркала у двери. Отражение было таким же, как и всегда. Всё на месте: влажные волосы, тёплый свитер, белая футболка, тёмные брюки, куртка, оставленная расстёгнутой. Всё, кроме рук. На запястьях плотно сидели чёрные перчатки. В правой руке — «Глок». Холодный, тяжёлый, будто вросший в ладонь. Тот самый, который пропал у шерифа полгода назад. Его дыхание сбилось, но он не отвёл глаз. Почему убийца снова выбрал этот способ? Почему вернулся к точному выстрелу в сердце, когда в последних случаях проявлялась совершенно иная жестокость? Это был сдвиг в почерке или возвращение к истокам? Почему глаза девушки были вырезаны, если всё остальное указывало на методичную, почти хирургическую работу?       В отражении фигура плавно двинулась вперёд. Агент видел, как убийца подносит оружие ближе, затем уверенно снимает с пояса глушитель и неспешно закручивает его на ствол. Двигается к столику, где стоит бутылка виски и два стакана — один недопитый, второй пустой. Тонкие пальцы берут бутылку, аккуратно наливают терпкий алкоголь, затем подносят стакан к губам, делают несколько коротких, неторопливых глотков. А затем улыбка. Холодная, полная предвкушения. Тихий свист разрезает тишину, ритмичный, насмешливый, выбивающийся из общего замершего мира. Этот звук заставляет девушку на кровати зашевелиться. Она не сразу осознаёт, что происходит, её тело ещё утопает в алкогольном оцепенении, но она уже беспокойно ворочается, словно где-то на грани сознания ощущает чужое присутствие. Она ещё не знает, что не одна.       Её дыхание было тяжёлым, сбивчивым, тело медленно выходило из пьяного оцепенения, но сознание всё ещё оставалось затуманенным. Она пошевелилась, слабым движением пытаясь перевернуться на бок, но её мышцы не слушались, будто она всё ещё находилась во сне. Свист продолжал звучать, плавно перетекая в лёгкий ритм, который уже цеплялся за край её восприятия, вырывая из забытья.       Тонкие пальцы легко скользнули по гладкому стеклу бокала, затем оружие оказалось в руке убийцы, крепко сжатое, направленное в сторону кровати. Он не спешил, будто смакуя этот момент, наблюдая, как жертва постепенно приходит в себя, как начинает осознавать, что вокруг что-то не так. Дыхание её стало чуть глубже, пальцы непроизвольно сжались в простынях, а веки дрогнули, прежде чем она с трудом приоткрыла глаза.       На несколько секунд всё замерло. Она не двигалась, её разум ещё не до конца осознавал, что происходит, но тревога уже поселилась в теле, заставляя кожу покрываться мурашками. Затем её взгляд медленно сместился в сторону, и она увидела его. Чёрные перчатки. Оружие. Полупустой стакан с янтарной жидкостью. Глаза расширились, вдох стал прерывистым, а руки напряглись, будто собираясь в любой момент оттолкнуться от кровати, но убийца не двинулся с места. Он лишь продолжал насвистывать, позволяя жертве полностью осознать ситуацию. Её губы приоткрылись, дрожащий выдох сорвался с них, но она так и не успела закричать.       Выстрел был точным. Один. В сердце.       Тело дёрнулось, глаза наполнились внезапной, ослепляющей болью, но не было ни долгой агонии, ни отчаянной борьбы. Всё закончилось так же быстро, как началось. Грудь ещё несколько секунд поднималась в судорожных вдохах, прежде чем дыхание полностью прекратилось, а её тело обмякло, растворяясь в неподвижности. Глушитель не дал звуку выстрела разлететься по комнате, оставив после себя лишь зловещее эхо. Убийца откинулся на спинку кресла, снова поднёс к губам бокал, сделал последний, неторопливый глоток и поставил его обратно на стол. Затем отложил оружие, склонился над телом, его пальцы мягко прошлись по лицу жертвы, задерживаясь у глаз. Он не торопился. Работал методично, спокойно, без лишней суеты. Через несколько минут её лицо уже было безжизненно пустым, с двумя чёрными провалами, зияющими в том месте, где раньше были глаза.       Но этого казалось мало. Он посмотрел на её белоснежное платье, где уже расплывались кровавые пятна, и ощущение незавершённости нарастало, растекаясь по телу, заполняя лёгкие терпким возбуждением. Пальцы медленно скользнули по тонкой ткани, ощущая, как под ней ещё теплится остаточное тепло жизни, которое вскоре окончательно угаснет.       Он не торопился, наслаждаясь каждым движением. Аккуратно расстегнул тонкие лямки, обнажая хрупкое, уже безжизненное тело. Ткань мягко сползла с её плеч, оставляя за собой полосы на коже, прежде чем он одним небрежным движением сдёрнул её платье вовсе, оставляя его валяться рядом с кроватью. Затем, будто любуясь своей работой, чуть наклонил голову, изучая линию позвоночника, контур лопаток, прежде чем без лишних эмоций столкнуть тело вниз. Оно глухо ударилось о ковёр, и ему даже показалось, что он услышал глухой, пустой хруст. Он цокнул, недовольно поморщившись, но тут же отмахнулся от этой мысли и направился к столику. Одна рука уверенно схватила бутылку, другая — наполнила бокал новым алкоголем. Первый глоток. Горечь приятно разлилась по языку. Второй. Тепло медленно прокатывалось по телу.       А затем… дёрнулся к трупу. Присел сверху, ощущая, как под ним слегка подалось тело, больше не сопротивляясь, не двигаясь, не дыша. Взял нож, крепко сжимая его в ладони, и вогнал лезвие в мёртвое тело резко, сильно, с хрустом разрываемой плоти. Раз. Кровь брызнула на его пальцы, горячая, свежая, будто девушка всё ещё была жива, но это было невозможно. Два. Нож вошёл глубже, разрывая ткани, утопая в мясе, вспарывая кожные слои с пугающей лёгкостью.       Три. Четыре. Пять. Лишь бил методично, не останавливаясь, наслаждаясь ощущением металла, входящего в безжизненное тело. Плоть рвалась, выпуская вязкие потоки крови, которые липли к коже, пропитывали ткань его одежды, заполняли комнату влажным, тёплым запахом. На каком-то моменте он даже замер, наблюдая за своим творением, тяжело дыша, ощущая, как грудь поднимается и опускается от почти звериного возбуждения. Лезвие ножа утопало в мясе, а вокруг него расплывались алые следы. Где-то на грани сознания он понимал, что пора останавливаться. Но знал, что ещё не закончил.       Он продолжал вонзать в тело нож, с каждым движением ощущая, как металл входит всё глубже, разрывая плоть, высвобождая вязкие потоки крови, которые растекались по полу, пропитывая ковёр. Он наслаждался этим процессом, чувствовал, как по его рукам стекает тёплая липкая жидкость, видел, как лезвие исчезает в бездыханном теле снова и снова, пока в какой-то момент что-то не пошло не так. Удар. Резкий, сильный, без предупреждения. Боль взорвалась яркой вспышкой перед глазами, и в следующую секунду он пошатнулся, рухнув прямо рядом с телом девушки.       Испуг. Настоящий, внезапный, пронзающий его, как ледяной поток. Он даже не сразу понял, что произошло, но глухой гул в голове, затуманенное зрение, звон в ушах и резкая боль в скуле подсказывали, что кто-то только что врезал ему так, что потемнело в глазах. Он чувствовал, как мир вокруг раскачивается, слышал крики, маты, тяжёлое дыхание того, кто его ударил, но всё это словно было на фоне. Единственное, что застыло перед его глазами — нож. Нож в его руках. Лезвие всё ещё крепко сжималось в пальцах, по нему стекала кровь, свежая, тёмная, настоящая. Тэхён моргнул, шум в голове нарастал, мысли путались, а тело не двигалось. Он не мог понять, что происходит.       — Какого хера ты творишь, Ким?!       Голос был глухим, рваным от ярости, и Тэхён сразу узнал его, даже сквозь звон в ушах. Мин. Чёртов Юнги. Резкий рывок за шкирку выдернул его из тёмного забытья, и в следующую секунду его спина с силой ударилась о стену. Воздух вышибло из лёгких, а нож выпал из пальцев, со стуком ударившись об окровавленный пол.       — Ты совсем ебанулся? — Голос детектива был наполнен таким злым, ледяным бешенством, что Тэхёну потребовалась секунда, чтобы осознать, насколько сильно он в дерьме.       Юнги стоял перед ним, тяжело дыша, сжимая кулаки, готовый при малейшем движении ударить снова. Его лицо было мрачным, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд — острый, пронзительный, насквозь просвечивающий Кима, будто пытаясь выудить из него хоть какую-то чёртову логику. Но логики не было. Только он. Труп. Кровь повсюду. И нож, который был в его руке.       — Скажи мне хоть одно, мать твою, разумное объяснение, почему я нахожу тебя с ножом по локоть в крови?!       Детектив не кричал. Юнги никогда вот так вот не кричал. Он говорил спокойно, но от этой спокойной ярости становилось только хуже. Тэхён сглотнул, его голова всё ещё гудела от удара, мысли были спутанными, а тело — тяжёлым, словно только что проснулся в собственном кошмаре.       — Я…       Тот не договорил. Потому что впервые за долгое время не знал, что сказать. Рывок за ворот одежды, и в следующий момент кто-то грубо натягивает очки ему на лицо. Стёкла садятся неровно, больно давят на переносицу, но зрение моментально фокусируется, и мир снова становится чётким. И это был хуёвый мир. Кровь. Повсюду. На полу, на его руках, на лезвии ножа, который валяется рядом, на трупе, что разорван в мясо. Тэхён моргнул, сглотнул, но перед глазами всё ещё был тот же ебаный кошмар.       — Теперь видишь, что натворил? — Голос был низким, холодным, и, даже не поднимая взгляда, он знал, кто это. Пак. Тот стоял рядом с Юнги, скрестив руки на груди, его лицо не выражало ничего, кроме усталой, затяжной злости. Лёгкое раздражение, без эмоций, но с таким грузом неодобрения, что было невыносимо.       — Мне вообще объяснят, какого хуя здесь произошло? — Судмедэксперт выдохнул, оглядываясь по комнате, явно не собираясь успокаивать ни одного из них. Юнги резко выдохнул, всё ещё сжимая пальцы в кулаки, как будто держал себя в руках из последних сил.       — Ким, ты хочешь мне сказать, что у тебя есть какое-то блядское объяснение, или ты просто решил поиграть в палача и резать людей, потому что скучно?!       Тэхён продолжал смотреть на всё это уже в чёткой резкости. И это всё ещё было его дерьмо. Ким посмотрел на труп девушки, отмечая, что она уже была без одежды. Значит, снял её так же, как и преступник. Так же, как и он всаживал нож в её тело, только после вновь одел её обратно, словно куклу, но что-то пошло не так, потому что он не успел. Откуда у него был нож? Ким быстро осмотрелся, его взгляд остановился на столе, где не хватало одного бокала. Преступник действительно пил алкоголь. Бутылка опрокинута, стекло всё ещё влажное. Всё подтверждалось. Всё было именно так, как должно было быть. Но, чёрт… Почему он повторил действия убийцы? Идентично. Без отклонений. До последнего движения. Такого никогда не было.       — Ты, блядь, вообще осознаёшь, что натворил?! — Юнги сорвался первым, его голос гремел в комнате, разбивая липкую, вязкую тишину.       Злость в нём уже не просто чувствовалась — она пульсировала в воздухе, с каждым словом будто пробивая Тэхёна насквозь. Тот медленно поднял голову, но не успел открыть рот, как на него обрушился новый удар.       — Мне плевать, если это твои чёртовы сверхспособности, но ты перешёл грань, Ким.              Юнги тяжело дышал, кулаки были всё ещё сжаты так, что костяшки побелели.       — Ты не просто испортил улики, ты всё усугубил. Ты залез в это дело глубже, чем позволено. Ты нанёс увечья уже мёртвому телу.       Тэхён снова посмотрел вниз. На труп. На свои руки. На нож, из которого медленно стекала кровь. Юнги был прав. И у него сейчас были все основания арестовать его.       — Что мы теперь делаем, Мин? — голос Пака был ровным, но в нём слышалось раздражение, смешанное с усталостью. Юнги молчал. Он стоял, тяжело дыша, явно сдерживая себя от того, чтобы не выместить злость ещё сильнее.       — Ты сам прекрасно понимаешь, что делать, — наконец выдохнул тот, взглянув на судмедэксперта. — Улики испорчены, труп изуродован, и Ким буквально пойман с ножом в руках. Какого хуя ты ждёшь?       Пак недовольно скривился, бросив взгляд на Тэхёна, который всё ещё сидел на полу рядом с телом. Он выглядел так, будто пытался хоть как-то осознать, что произошло, но Юнги даже не собирался давать ему времени на размышления.       — Ты хочешь сказать, что мы его задерживаем? — судмедэксперт вскинул брови.       — А у меня есть выбор?! — Юнги зло усмехнулся, но в этом не было ничего весёлого. — Сейчас у меня перед глазами классическая картина: агент ФБР, которого и так хер знает зачем сюда занесло, сидит по уши в крови рядом с трупом, у которого, между прочим, только что вырезали глаза, и в довесок к этому всему вонзал в неё нож, как ебаный маньяк.       — Ты думаешь, он правда это сделал? — голос Пака звучал уже не так резко, скорее задумчиво. Юнги резко развернулся к нему, сжав челюсть.       — Я не знаю, блядь! — его терпение кончалось. — Но прямо сейчас мне плевать, кто он и какие у него проблемы. Это преступление. Ты понимаешь это или нет?       Пак выдохнул, скрестив руки на груди.       — Я просто говорю, что этот мог быть в трансе. У него были такие случаи раньше.       — Да мне хоть сто раз расскажи, что этот идиот может видеть сознание убийцы, но это не объясняет, почему он, сука, повторил всё до последней детали! — Юнги бросил ещё один быстрый взгляд на Кима. Тот до сих пор молчал.       Пак задумался на секунду, а затем качнул головой.       — Значит, ты его берёшь?       — Я его забираю, — голос детектива был жёстким, непреклонным. — И пока он не даст мне нормальное объяснение, остаётся под грёбаным арестом.       Ким сидел в комнате для допросов, где не было ничего, кроме металлического стола и двух одинаковых стульев. Помещение было маленьким, без окон, освещённое лишь тусклой лампой, и эта закрытость только усугубляла ощущение изоляции. Стены, выкрашенные в нейтральный серый, казались ближе, чем должны были быть, будто медленно, но верно сжимались вокруг него. Воздух был застоявшимся, тяжёлым, и в этой гнетущей тишине можно было слышать даже биение собственного сердца, которое вдруг казалось слишком громким. Но ему было всё равно.       Тэхён не знал, сколько прошло времени. Минуты, часы? Казалось, что вечность. Сознание снова играло с ним злую шутку, как это бывало не раз, заставляя путаться в реальности. Он не понимал, что происходит. Всё будто происходило не с ним, словно он смотрел на себя со стороны, как на чужого человека. Он даже не осознал, как протянул руки, когда Юнги вытащил наручники. Движение было автоматическим, без сопротивления, без осмысленности. Холод металла сомкнулся на запястьях, и в тот же миг его будто ударило током. Пять лет назад. Воспоминания рванулись в сознание, как острые осколки. Те же наручники. Те же приглушённые голоса на фоне, смешивающиеся в бессмысленный шум. Те же ошибки, которые ему не давали забыть. Тогда всё было иначе. Или так же? На миг его дыхание сбилось, но не дрогнул. Федерал позволил себя вести. Позволил себя усадить в патрульную машину и дождаться, пока двери захлопнутся.       Сквозь мутное окно видел светлый утренний город, залитый солнцем, и это делало всё происходящее ещё более нелепым. Какого хрена он здесь? Почему это снова случилось? Почему перед глазами всё ещё вспышками мелькает образ окровавленного ножа в его руке? Он не знал. Когда их автомобиль подъехал к зданию участка, перед входом уже было движение. Ким смутно различал фигуры людей, но его внимание сразу же сфокусировалось на одном человеке. Шериф Чон — стоял у дверей, разговаривая с кем-то из офицеров, но когда увидел Юнги и Пака, а между ними — Кима в наручниках, всего в крови, он замер. Лицо его даже не изменилось, но во взгляде мелькнуло удивление. Настоящее. Губы шерифа дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Взгляд его пробежался по Киму, задержался на запястьях, сжатых в стальном кольце, на пятнах крови на одежде.       — В комнату для допросов, — голос был жёстким, но ровным. — Не в камеру.       Ким не удивился. Шериф смотрел на него несколько секунд, прежде чем добавил, уже обращаясь к детективу:       — Оставьте его там, пока место преступления не будет зачищено и опечатано.       Юнги не возражал. Он просто повёл его дальше. Ким не сопротивлялся. Когда за ним захлопнулась дверь, тот остался один. В тишине, которая была слишком вязкой, слишком давящей, слишком неправильной. Только он. И пустая комната. Ким сидел в комнате для допросов, не двигаясь, не издавая ни звука. Глухая тишина давила, словно звук поглотило что-то тяжёлое и вязкое. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как за ним закрылась дверь. Секунды, минуты, часы — они теряли значение, растекались в пространстве, исчезали, оставляя после себя только пустоту.       Пространство вокруг сжималось. Четыре стены, стол, два стула — казалось, всё стало меньше, теснее, как будто пыталось загнать его в угол. Даже воздух был тяжёлым, стоял неподвижно, лишённый движения. Он знал, что здесь должна была быть система вентиляции, но почему-то в этот момент казалось, что в комнате совсем нечем дышать. Он медленно опустил взгляд, осматривая себя. Руки были в крови. Пальцы, ладони, запястья — всё испачкано тёмными пятнами, которые уже начали засыхать, оставляя после себя неприятную липкость. Кровь заполнила пространство между пальцами, впиталась в кожу, вползла под ногти, оставляя бурые разводы. Он попробовал пошевелить кистями, но ощутил, как тонкий слой засохшей крови стянул кожу, вызывая странное, почти болезненное ощущение. Было противно. Не потому, что это кровь, а потому, что она была на нём.       Запах. Резкий. Тяжёлый. Металлический.       Тэхён знал этот запах. Чувствовал его сотни раз. Но почему-то именно сейчас бил в нос особенно сильно, вызывая странное, глухое отвращение, которое медленно поднималось из глубины желудка. Раньше он не замечал его так отчётливо. Но сейчас, в этой замкнутой комнате, без движения воздуха, буквально проникал в лёгкие, въедался в кожу, оставался на языке привкусом ржавчины. Этот запах заполнял его целиком, не давая ни на секунду забыть, что произошло. Он сглотнул, но ком в горле не исчез. Тошнота осталась, оседая где-то глубоко внутри, медленно разрастаясь. Одежда была испорчена.       Свитер, который надел утром, теперь пропитался тёмными разводами. Ткань липла к телу, словно напоминая, что от неё невозможно избавиться, что она будет на нём до конца. Брюки тоже не остались чистыми — на них запеклись брызги, кое-где крупные, кое-где мелкие, но он знал, что это кровь. А куртка… тот дотронулся до рукава, но тут же отдёрнул руку. Ткань была мокрой. Пальцы почувствовали что-то липкое, что-то, что ещё не до конца засохло. Мысль промелькнула, почти отстранённая. От этой одежды нужно избавиться. Не стирать. Не пытаться что-то оттирать. Просто выкинуть. Он не хотел больше её носить. Не хотел чувствовать этот запах, ощущать, как кровь въелась в ткань, липнет к коже, пропитывает его с головы до ног. Он сидел в тишине, всё ещё глядя на свои руки, не пытаясь ничего стереть. Не пытаясь ничего исправить. Просто ждал.       Серый «Лексус» плавно затормозил у участка, но, увидев хаос на парковке, доктор Чон лишь нахмурился, развернул руль и припарковался чуть дальше, отъехав в сторону, подальше от беготни. Заглушив мотор, он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида, оценивая своё отражение, будто взвешивая, какие слова подобрать, чтобы сказать их сбежавшему агенту после той ночи. Секунду он молчал, затем тихо выдохнул, взял пакет с пассажирского сиденья, поправил пальто, вышел из машины и привычным жестом поставил её на сигнализацию.       Чонгук не любил хаос. А здесь тот буквально был повсюду. Офицеры сновали туда-сюда, кто-то кричал, кто-то звал кого-то по рации, у крыльца столпилась группа людей, и, казалось, весь участок работал в режиме повышенной готовности. Доктор Чон скользнул взглядом по происходящему, не особо удивляясь — после полугода работы в этом городе он уже привык, что всё всегда выглядело именно так. Хотя если быть точным, здесь появлялся только первый месяц, а дальше уже сделал всё, чтобы дела серийника приносили ему прямо в кабинет больницы, и ноги его больше в этот бардак не было. Но сегодня он здесь. Проснувшись утром, он понял, что хочет поговорить с агентом. Он не знал, зачем. Не знал, как.       Но этот утренний побег, этот быстрый шаг к двери, эта торопливая спина, растворяющаяся за порогом, не давали ему покоя. Тэхён мог думать, что Чонгук просто закрыл глаза и не обратил внимания, но нет. Он видел всё. И поведение федерала с утра ему категорически не понравилось. Что-то было не так, и хотел это выяснить. Просто прийти с разборками? Глупо. Лезть к нему с вопросами? Бесполезно. Но если взять пакет, сложить туда чего-то горячего, сытного, чего-то, что можно просто поставить перед ним без слов, тогда у Тэхёна не будет повода убежать. Принести человеку обед, который практически не ест и не спит, оказалось лучшим вариантом. Чонгук не знал, сработает ли это, но собирался попробовать.       Чонгук подошёл к дежурной стойке, слегка встряхивая пальто, стряхивая с него воображаемую пыль и привычно улыбаясь дежурному офицеру, который тут же приветливо кивнул ему. Чонгук не любил здесь появляться, но его знали — врач, психиатр, тот, кто копается в мозгах убийц и жертв, а иногда и копов, если те слишком много видят. Он был частью этого механизма, даже если старался держаться на расстоянии.       — Я бы хотел поговорить с агентом Ким Тэхёном. — Его голос прозвучал ровно, без лишних эмоций, но офицер напротив вдруг замер, а затем слегка поджал губы, словно пытался подобрать слова. Чонгук нахмурился, приподняв бровь, всем своим видом давая понять, что хочет услышать внятное объяснение.       — Агент Ким… — Дежурный замялся, сглотнув, но, видя, что Чонгук не собирается уходить без ответа, быстро собрался. — Он под следствием.       Чонгук моргнул, его лицо осталось безразличным, но внутри что-то хищно дрогнуло.       — Задержан на месте убийства. — Офицер явно чувствовал себя неуютно, когда говорил это.       Чонгук не отреагировал. Не моргнул. Не изменил выражение лица. Он просто хмыкнул. Это был короткий, почти беззвучный смешок, но в нём было что-то раздражающе-саркастическое. Как будто его не удивляло ни само убийство, ни то, что Тэхён оказался в его центре.       — Тогда позовите детектива Мина, — сказал тот ровным тоном, всё так же не выдавая никаких эмоций.       Но стоило ему увидеть знакомый силуэт, который двигался к нему с явно недовольным лицом, как хмурость на его лбу стала чуть глубже. О, этот взгляд. Юнги шёл уверенной, напряжённой походкой, его глаза уже говорили о том, что он раздражён, зол и вообще не хочет сейчас видеть Чонгука. Чонгук в ответ только приподнял бровь, всё так же держа в руках пакет с едой, словно это был самый естественный визит на свете.       — Чё пришёл? — Юнги не стал скрывать раздражение, даже не сбавил шага, останавливаясь прямо перед ним, глядя так, будто бы Чонгук — это самая большая проблема в его жизни прямо сейчас.       — Хочу поговорить с агентом. — Чонгук ответил спокойно, чуть сместив пакет в руке, словно это был единственный повод, по которому он здесь. Юнги скривился.       — Сидит твой агент в допросной.       Чонгук молча кивнул, будто подтверждая услышанное, а затем выдал, всё тем же ровным голосом, в котором не было ни намёка на беспокойство:       — Пустишь?       — Обязан?       Юнги врезал словами, как плетью, прищурившись, будто проверял, на сколько у Чонгука хватит терпения. Чонгук, впрочем, даже не вздрогнул. Только уголки губ едва заметно дёрнулись, а в глазах мелькнул интерес, почти веселье, но настолько скрытое, что уловить это было сложно.       — Я думал, ты любишь наблюдать за дерьмом, Мин.       — Только если оно не приходит ко мне само, Чон.       Колкость — острая, холодная, как всегда между ними. И, кажется, эта встреча ещё не закончилась. Детектив молча кивает, не тратя больше слов, просто разворачивается и идёт по коридору быстрым, твёрдым шагом, не оборачиваясь. Его плечи напряжены, осанка прямая, движения резкие, будто бы каждое слово, которое он не произнёс, оседает тяжестью между лопаток. Он злится. Это ощущается в том, как сжимает пальцы в кулак, как едва заметно подрагивают мышцы на скулах, но он ничего не говорит.       Чонгук следует за ним, но совершенно иначе. Его шаги плавные, размеренные, в них нет спешки или напряжения. Он идёт уверенно, будто всё вокруг — его участок, его территория, его грёбаная игра. В глазах ни капли беспокойства, взгляд расслабленный, но изучающий, отмечающий детали — кто где стоит, кто куда идёт, какие эмоции мелькают на лицах проходящих мимо офицеров. Они двигаются сквозь пространство участка, и люди замечают их. Кто-то бросает косые взгляды, кто-то чуть дольше задерживает внимание, кто-то шепчется за спиной. Все здесь знают, что между детективом Мином и доктором Чоном нет особой любви, и видеть их идущими вместе — зрелище не из привычных. Но никто ничего не спрашивает. Потому что когда речь заходит о Чоне и Мине, лишние вопросы не работают.       Коридор приводит их к серой металлической двери. Юнги останавливается перед ней на секунду, затем резко дёргает ручку, и дверь открывается, разрезая вязкую тишину. В комнате ничего не изменилось. Холодный свет сверху делает её ещё меньше, чем она есть на самом деле. Пустота, металлический стол, два стула, приглушённый гул вентиляции, которого даже не замечаешь, пока не остаёшься здесь достаточно долго. В центре всего этого — Тэхён. Он точно в той же позе, в которой его оставили. Голова чуть опущена, плечи напряжены, взгляд потерянный, но не сломленный. Он не сразу поднимает глаза, но когда делает это, его выражение меняется.       На секунду в глазах мелькает недоумение. Тэхён смотрит на Чонгука, потом на чёрный пакет в его руках. Задерживает взгляд на пальцах, сжимающих ручку пакета так расслабленно, будто это самый обычный визит. Почему тот здесь? Тэхён не понимает, что Чонгук делает в этой комнате. Не понимает, зачем пришёл. Лишь опускает взгляд снова, а затем, едва заметным движением, медленно опускает руки вниз. Пальцы сжимаются, затем разжимаются, оставляя на коже липкие следы крови. Тёмные пятна уже засохли, но на коже всё ещё ощущается их вязкость, как напоминание, что всё это произошло на самом деле. Он не двигается. Просто сидит, смотрит. И чувствует себя пойманным. Но не полицией. Не Юнги. А им.       Чонгук не спешит. Он стоит у входа, держа в руках пакет, не торопясь говорить или двигаться. В помещении напряжённо тихо, и эта тишина будто становится ещё тяжелее, когда он делает шаг вперёд, медленно, размеренно, будто проверяя, насколько далеко его пустят.       Тэхён не отводит взгляда. Он смотрит на него, смотрит на этот спокойный, почти безмятежный взгляд Чонгука, на его идеально собранный образ — пальто, аккуратно уложенные волосы, чистые руки, отсутствие малейшего признака усталости. Всё это должно раздражать, должно цеплять, но он не чувствует злости. Он чувствует непонимание.       — Что ты здесь делаешь? — голос тихий, с хрипотцой, и в нём чувствуется не столько возмущение, сколько настоящая растерянность. Чонгук медленно переводит взгляд на него, словно действительно раздумывает над ответом, прежде чем пожимает плечами, не теряя той невозмутимой уверенности, что всегда его сопровождала.       — Хотел поговорить.       Юнги, до этого стоявший у двери, тяжело выдыхает, закатывая глаза.       — Ты не мог подождать, пока допрос закончится?       Чонгук спокойно качает головой.       — Нет.       Юнги выглядит так, словно хочет сказать что-то ещё, но сдерживается. Тем временем Чонгук поднимает пакет чуть выше, как будто только сейчас решив привлечь внимание к нему, и с лёгким кивком ставит его на стол. Движение аккуратное, плавное, будто бы это не допросная, не комната с окровавленным агентом, а самый обычный обеденный перерыв.       — Принёс тебе поесть.       Тэхён на секунду замирает — смотрит сначала на пакет, затем на свои руки, испачканные кровью, а затем снова поднимает взгляд на Чонгука.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно.       Тэхён не отводит взгляда, но в его глазах читается непонимание. Чувствует, что ситуация выходит за рамки обычного допроса, что в этом визите Чонгука есть что-то ещё, что-то большее, чем просто забота о его питании. Он медленно выдыхает, потом слегка поворачивается к Юнги, словно что-то обдумывая.       — У тебя есть влажные салфетки?       Юнги молчит, но его взгляд говорит сам за себя. Он явно не понимает, почему этот вопрос звучит прямо сейчас. Однако после короткой паузы он кивает.       — Пошли.       Детектив разворачивается, выходит первым, и Чонгук не спеша следует за ним, оставляя за собой всё то же ощущение спокойной уверенности, которое почему-то действует на нервы. Они заходят на небольшую кухню участка. Здесь тихо, пахнет кофе и бумагами, кое-где оставлены незаконченные чашки, а у стены стоит автомат с закусками, который, кажется, давно никто не пополнял. Юнги открывает один из ящиков, достаёт упаковку влажных салфеток и уже собирается бросить её Чонгуку, но останавливается. Он смотрит на него пристально, с лёгким прищуром, словно пытается понять, что тот задумал.       — Чон, какого хрена? — в его голосе нет злости, но есть искреннее непонимание. Чонгук спокойно забирает упаковку, выравнивая её в руках, словно что-то обдумывая.       — Дай мне сначала поговорить с ним.       Юнги не отвечает сразу. Лишь скрещивает руки на груди, смотрит на него ещё пару секунд, потом лишь коротко кивает, будто говоря «делай что хочешь, но не ожидай, что я буду это одобрять».       — Ладно.       Тот выходит, но не уходит далеко, заходит в соседнюю комнату, где установлены камеры и микрофоны, позволяющие прослушивать всё, что будет происходить в допросной. Он хочет знать, что скажет Чонгук.       Тем временем Чонгук возвращается к двери, тихо толкает её, заходя обратно в комнату, и аккуратно закрывает её за собой. Приглушённый щелчок раздаётся в тишине, окончательно изолируя это пространство от всего остального мира. Воздух в комнате кажется плотным, вязким, напряжение между ними почти осязаемо, но Чонгук не меняет ни выражения лица, ни темпа своих движений. Он приближается медленно, предельно уверенно, не оставляя ни намёка на спешку или тревогу. В руках всё ещё держит упаковку влажных салфеток, которую без лишнего шума ставит на стол перед собой. Всё в его жестах выверено, почти привычно, будто он делает это ежедневно и не видит в происходящем ничего странного. Затем, не дожидаясь никакой реакции, он садится на край стола, оказываясь рядом с Тэхёном, близко, но не слишком, оставляя ему достаточно пространства, чтобы тот мог решить, как реагировать.       Тэхён не двигается. Он сидит с той же напряжённой осанкой, не поднимая взгляда, его пальцы слегка сжимаются, но этого едва ли достаточно, чтобы назвать жест осознанным. Агент не смотрит на Чонгука, но тот чувствует, как его присутствие считывается, как воздух между ними меняется, как осторожность сквозит в каждом движении. Он замечает, как кровь на его руках успела засохнуть, тёмные пятна прорисовали линии у основания ногтей, тонким слоем покрыли суставы пальцев, оставив после себя ощущение липкости и чужеродности. Но больше всего Чонгука интересует не кровь, а то, как Тэхён держит руки. Напряжённо, скованно, будто не позволяет себе пошевелиться, будто хочет стереть это сам, но по какой-то причине не делает этого.       Чонгук не спрашивает. Он просто касается его запястья, накрывая его своей ладонью. Движение плавное, лёгкое, но уверенное, в нём нет принуждения, но есть намерение, от которого Тэхён, кажется, вздрагивает. Он почти машинально собирается отстраниться, едва уловимое движение выдаёт этот порыв, но он не доводит его до конца, не убирает руку, просто застывает, позволяя Чонгуку продолжить. Тот, не меняя ни темпа, ни давления, разворачивает салфетку, аккуратно проводит ей по его коже, стирая тонкий слой запёкшейся крови. Двигается методично, медленно, не отрываясь, будто смывая не просто грязь, а что-то большее, что-то, что Тэхён носит на себе не первый день. В этой тишине каждый жест приобретает смысл, каждое касание становится напоминанием о том, что между ними стоит нечто сложное, невысказанное, требующее большего, чем простые слова.       Тэхён молчит — смотрит, как Чонгук продолжает стирать кровь с его пальцев, методично, не спеша, аккуратно проходясь по каждому суставу, по каждой линии на коже, убирая следы, которые въелись слишком глубоко. Он не отдёргивает руку, не протестует, просто сидит и наблюдает, словно пытаясь разобраться, что сейчас происходит. Запах влажных салфеток забивает в носу тяжёлый металлический привкус крови, которым пропитался воздух. Прохладная влага оставляет после себя странное ощущение, будто на коже остаётся тонкая, почти невидимая плёнка, но это не так важно. Важнее то, как двигаются пальцы Чонгука. Спокойно, уверенно, с лёгким нажимом, но без излишней резкости. Не так, как это сделал бы кто-то другой. Не так, как это сделал бы сам.       Ким глубоко выдыхает, будто только сейчас вспоминает, что можно дышать. Его плечи чуть расслабляются, но это почти незаметно, едва уловимо, как движение тени.       — Ты всегда такой? — голос звучит тише, чем он ожидал, почти ровно, но в нём проскальзывает усталость, которую не успел спрятать. Чонгук не отрывает взгляда от его руки, заканчивая стирать последнюю каплю крови.       — Какой?       Тэхён чуть дольше задерживает взгляд на его лице, отмечая спокойствие, которое казалось бы должно раздражать, но вместо этого только сильнее выбивает из равновесия.       — Упрямый.       Чонгук усмехается едва заметно, но уголки губ дрогнут настолько незначительно, что почти неуловимо. Он не отвечает сразу, просто убирает испачканную салфетку, сворачивает её и кладёт рядом, прежде чем вновь взглянуть на него.       — Ты не дал мне выбора.       Тэхён опускает взгляд. Он не спрашивает, что именно Чонгук имеет в виду. Не спрашивает, потому что знает. Ему не нужно объяснять, что тот говорит не только про этот момент. Тишина между ними становится плотнее. В комнате по-прежнему прохладно, но ладонь Чонгука остаётся тёплой. Тэхён замечает это. Но ничего не говорит. Чонгук не торопится убирать руку, позволяя Тэхёну самому решить, когда этот контакт станет лишним. Он следит за ним, не давит, не подталкивает, просто даёт ему пространство, которого тот всегда требует, но которое не всегда ему нужно.       Через пару секунд медленно убирает ладонь, оставляя за собой лишь чуть влажную от салфеток кожу. Тэхён не шевелится, но Чонгук замечает, как его пальцы коротко сжимаются, прежде чем расслабиться, будто проверяя, действительно ли всё стёрто. Он не комментирует, просто берёт пакет, который всё это время стоял рядом, и, не поднимаясь со стола, вытаскивает оттуда контейнер. Двигается уверенно, без лишних движений, будто делал это сотни раз, а не в допросной комнате, где сидит агент с окровавленными руками. Тэхён следит за этим молча.       — Что ты делаешь?       Чонгук не поднимает на него взгляда, снимая крышку с контейнера.       — Раскрываю твой обед.       — Ты принёс мне еду в допросную.       — Именно.       Из контейнера тут же поднимается пар, наполняя воздух тёплым, солоновато-пряным ароматом. Куриный бульон, лапша, мягкие овощи — всё простое, но такое, что напоминает о чём-то тёплом, нормальном, далёком от этой комнаты и всего, что в ней происходит. Чонгук ставит контейнер на стол, рядом кладёт ложку, затем садится напротив, складывая руки перед собой.       — Ешь.       Тэхён смотрит на него, потом на суп, потом снова на него.       — Ты же понимаешь, насколько это странно?       Чонгук чуть наклоняет голову, делая вид, что задумался.       — Возможно.       — Это не просто возможно. Это очень странно.       — Тебе всё равно нужно поесть.       — А если я не хочу?       — Ты захочешь.       Тэхён выдыхает, прикрывая глаза на секунду.       — Ты доводишь меня.       Чонгук не реагирует, продолжая сидеть спокойно, ровно, с тем самым выражением лица, от которого у Тэхёна иногда чешутся кулаки.       — Ложка рядом, суп горячий, — добавляет тот спокойно. — Решение за тобой.       Тэхён смотрит на него ещё пару секунд, прежде чем скользить взглядом обратно к супу. Запах слишком приятный, слишком тёплый. И самое раздражающее во всём этом — действительно хочет есть. Чонгук не торопится, не делает лишних движений, просто наблюдает. Тэхён сначала смотрит на ложку, потом на контейнер, затем всё-таки берёт столовый прибор и медленно размешивает лапшу в бульоне, будто ещё не до конца решив, стоит ли ему вообще это есть. Он зачерпывает немного, подносит к губам, пробует. Медленно, будто проверяя, насколько ему позволительно сейчас это делать. Чонгук не отворачивается.       Чон видит, как Тэхён выдыхает чуть глубже, как его плечи незначительно расслабляются, как рука уже двигается без той напряжённости, что была прежде. Он ест молча, не торопясь, но и без отвращения. В какой-то момент даже совсем перестаёт замечать Чонгука, сосредотачиваясь только на еде. Проходит минута. Потом вторая. Чонгук всё так же спокойно сидит напротив, сложив пальцы перед собой, не пытаясь нарушить этот момент, но всё же, спустя несколько секунд, коротко спрашивает:       — Что с тобой?       Тэхён не сразу реагирует. Он делает ещё один неторопливый глоток, затем медленно поднимает взгляд. В его глазах нет удивления — он знал, что этот вопрос прозвучит.       — Что именно ты имеешь в виду? — голос всё ещё тихий, спокойный, но в нём скользит лёгкое утомление, словно он готовился к этому разговору, но до последнего надеялся, что его не будет. Чонгук смотрит прямо, внимательно.       — Расскажи мне, что случилось сегодня? — голос Чонгука остаётся ровным, но в нём появляется что-то чуть более личное, чуть более тяжёлое, чем просто профессиональный интерес. Он не смотрит на суп, не смотрит на руки Тэхёна, только на него самого, изучая его взгляд, реакцию, каждую мелкую деталь, которую можно считать с его лица. Тэхён не отвечает сразу. Он продолжает есть, будто ничего не изменилось, будто не слышал вопроса, но Чонгук знает, что это не так. Он видит, как слегка напряглись плечи, как его пальцы сжались чуть крепче на ложке.       — И почему после всего… — Чонгук делает короткую паузу, выдыхает, но он не пытается скрыть намёк. Это звучит намеренно. Это звучит так, что Тэхён сразу понимает, о чём речь. О ночи. О том, что было. О том, как они отдавались друг другу, о том, как он сбежал утром, как не оглянулся. Тэхён поднимает на него взгляд, глаза чуть сужены, в них читается что-то похожее на настороженность.       — Ты сейчас сидишь тут в допросной, весь в крови, — продолжает Чонгук, не отводя взгляда. — А этот, — Чон лениво кивает в сторону стены, за которой стоит Мин, где тонкое зеркало скрывает наблюдение, — Рвёт и мечет, говоря, что ты был арестован на месте преступления.       Тэхён не моргает. Чувствует, как комната будто бы сужается. Как все слова, все мысли, всё, что он так долго держал в голове, теперь висит в воздухе. Чонгук не давит. Просто ждёт ответа. Тэхён тяжело вздыхает, откидывается на стул, запрокидывает голову назад, устало выдыхает. Очень хочется курить, до дрожи в пальцах, до рези в горле. Рука машинально тянется к карману, но он лишь раздражённо щёлкает пальцами, осознавая, что сигарет при себе нет. Срывает очки, кладёт их на стол рядом с контейнером, сжимает переносицу, пытаясь хоть немного собраться, но всё бесполезно.       — Шесть лет назад я был так же под следствием.       Голос у него ровный, но Чонгук замечает, как чуть дрогнуло веко, как скрипнули зубы, когда он выдохнул, словно что-то внутри всё же пытается прорываться наружу.       — На одном из выездов. Это было в штате Вашингтон. Тогда меня пригласили как профайлера, потому что в округах ФБР я был слишком хорош. Я уже говорил, что все дело в них.       Агент коротко стучит указательным пальцем по виску, намекая на сознание, а затем чуть приподнимает уголки губ, но улыбка получается какой-то пустой, неискренней.       — Тогда я совершил свою первую ошибку. Полностью слился с сознанием убийцы, слишком глубоко погрузился, слишком остро начал ощущать всё. До такой степени, что даже не заметил, как добил полуживую жертву.       Он останавливается на секунду, скользит пальцами по краю стола, будто проверяя поверхность на ощупь.       — Точнее, парень уже был мёртв. Но я его добивал. Точно так же, как это делал убийца.              Ким моргает, выдыхает, но голос не дрожит, не ломается — говорит так, будто это обычное воспоминание, а не момент, изменивший всю его жизнь.       — Меня поймали на месте преступления.       Чонгук не перебивает, не двигается, не меняет выражения лица, но в его взгляде появляется чуть больше сосредоточенности.       — Мой друг, мой начальник, Джейсон Харпер встал на мою защиту. Нас просто отстранили от дела, мой приступ замяли, но меня поставили на учёт к психиатру. — Он коротко фыркает, чуть насмешливо, но в этом смехе нет веселья. — С тех пор я был на контроле. После инцидента меня вернули в отдел, но с условием — если я ещё раз покажу нестабильность, меня отстранят навсегда.       Тэхён тяжело вздыхает, потирая пальцами висок, словно пытаясь отогнать воспоминания, но они слишком живые, слишком свежие, даже спустя годы. Он чуть раскачивается на стуле, словно пытаясь стабилизировать себя, но в конце концов просто сцепляет пальцы перед собой, чуть сжимая их, будто в них заключена вся эта грёбаная история.       — И вот, спустя год, я совершил ещё одну ошибку. Нам дали наводку, что жертву, которую мы искали пару недель, видели на окраине Ньюпорта. Бюро должно было всё проверить. Они говорили, Чонгук, что проверили. Но это не так. Мы вышли вслепую. Без связи, без нормального оборудования, без прикрытия. Просто пошли. Я возглавлял поимку преступника, потому что знал его следующий шаг. Я думал, что контролирую ситуацию. Но когда мы поняли, что это была ловушка… Преступник обхитрил нас. Меня. Просто водил за нос. И пострадал невинный человек. Я убил её, понимаешь?       Чонгук молчит.       — Ей было шесть лет. Звали Эбигейл.       Тэхён проводит ладонью по лицу, срывает с шеи цепочку и сжимает её в пальцах.       — Эбигейл просто умирала у меня на руках. От моего же выстрела, с моего же оружия. Я просил её не умирать, Чонгук, умолял, но она лишь протянула мне этот грёбаный кулон. И простила меня. Взяла слово, что я буду помнить её всегда.       Агент опускает взгляд, перекатывая кулон в ладони, и вдруг усмехается — коротко, сухо, без тени настоящей эмоции.       — Ну что, доктор? Каково это? Быть заинтересованным в том, кто совершил столько всего? Да мне кажется, что мне самое место где-то в камере. — Тэхён усмехается, но в этом больше горечи, чем настоящей иронии. — Меня тогда и отстранили от дел. На пять лет. Я стал профессором в академии ФБР, преподавал криминалистику, потому что живу этим, понимаешь? Я не могу без этого, и когда Харпер приходил ко мне с очередным делом, я оставался в стороне, но всегда помогал ему. И вот сейчас я тут, спустя шесть лет совершаю свою третью ошибку.       Чонгук не меняет выражения лица, но его взгляд становится чуть более пристальным.       — Что говорили твои психиатры?       Тэхён чуть прищуривается, цокает языком и откидывается на спинку стула, глядя в потолок.       — Апатия. Депрессия. Парасомния, что переросла в бессонницу. Деперсонализационно-дереализационное расстройство. Диссоциативные симптомы. Я могу это до конца дня перечислять.       Чонгук коротко кивает, будто и так знал ответ, но всё равно хотел услышать его вслух. Тэхён чуть напрягает пальцы, снова сжимая кулон, но в этот раз уже не так сильно, скорее по привычке, чем по необходимости почувствовать металл в руке.       — Какой из них поставил тебя на учёт?       — Кто-то, кто не справился, — тихо отвечает тот, не глядя на Чонгука. — Они приходили и уходили. Была одна женщина, она пыталась меня понять, но я не дал ей шанса.       Тэхён проводит пальцами по виску, будто снова что-то пытается стереть.       — Ты же понимаешь, что я мог бы просто сказать, что мне всё равно?       — Ты мог бы, но не сказал.       Тэхён смотрит на него, чуть прищурившись, но затем только усмехается и снова берёт ложку.       — Потому что это твоя работа, доктор. Разбираться в сломанных людях.       — В таких, как ты?       — В таких, как я.       Тэхён не сразу отвечает, просто делает очередной глоток супа, выдыхает через нос, будто пытается переварить не только еду, но и весь этот разговор.       — Но если ты пришёл сюда, чтобы оценить, насколько я безнадёжен, то не утруждайся. Это уже сделали за тебя.       Чонгук наблюдает за ним внимательно, спокойно, но в его взгляде есть что-то, что сложно расшифровать. Доктор скрещивает руки на груди, слегка откидывается на спинку стула, но напряжение в его позе выдаёт, что вовсе не так спокоен, как хочет казаться.       — Никто не говорил, что ты безнадёжен.       Тэхён коротко усмехается, ставит ложку в контейнер и чуть склоняет голову набок, изучая его с тем же интересом, с каким изучают непредсказуемую угрозу.       — О, правда? А тогда почему Мин всё ещё за этой чёртовой стеклянной стеной, а ты сидишь передо мной с этим выражением лица?       — Каким выражением?       — Будто бы сам не знаешь, зачем здесь.       Чонгук не отвечает сразу. Лишь просто смотрит на него, чуть щурится, будто проверяет границы, но потом медленно вздыхает и проводит ладонью по столу.       — Если бы я сам не знал, зачем здесь, я бы не принёс тебе суп.       Тэхён на секунду замирает, затем криво усмехается и качает головой.       — Ты странный.       — Возможно.       — Не настолько странный, как я.       — Это тебе решать.       Тэхён задерживает на нём взгляд дольше, чем собирался, но затем просто снова берёт ложку.       — Тогда скажи мне, доктор, что ты думаешь? Насколько сильно меня пора упрятать в белую палату?       Чонгук чуть наклоняется вперёд, его взгляд становится глубже, тяжелее.       — Ты хочешь, чтобы я поставил тебе диагноз?       — Ты уже его поставил, верно?       — Возможно.       Тэхён хмыкает, но не спрашивает.       — Тогда скажи, Чонгук, ты правда веришь, что человек, который убил невинного ребёнка, имеет право продолжать жить так, будто ничего не произошло?       Чонгук медлит с ответом.       — А ты?       Тэхён сжимает пальцы на ложке, затем ставит её на стол.       — Я не знаю…       Тем временем за стеклом детектив Мин отчаянно вздыхает и проводит руками по лицу, словно пытаясь привести мысли в порядок. У него просто не укладывается в голове то, что только что услышал. Если это всё правда, если Тэхён действительно пережил всё, о чём говорил, если его разум и правда каждый раз соскальзывает туда, куда не должен… Как скоро он просто сойдёт с ума? Юнги не может понять. И в эту же секунду ему становится невыносимо жаль Тэхёна. На свою злость он бы хотел плевать, но внутри всё равно закипает раздражение. Какого чёрта? Какого, блядь, чёрта, Тэхён? Мин не двигается, просто остаётся стоять у стекла, его пальцы подрагивают, а внутри будто сверлит ощущение неправильности. Он ненавидит всё это.       Но стоило ему отлипнуть от стенки, как дверь позади открывается. Юнги поворачивается. И вся жалость, всё раздражение, весь внутренний хаос сменяются злым, ледяным гневом. Он смотрит на вошедшего человека и чувствует, как злость начинает колоть даже в пальцах на концах. Детектив смотрит на того, кто, словно ничего не было, просто вошёл сюда, будто это его кабинет, его дело, его проклятая игра. Но Юнги видит напряжение. Вижу его точно так же, как его чувствует тот, кто вошёл.       — Я принёс всё то, что ты просил, Юнги.       Без приветствий, и без церемоний. Юнги вспыхивает от гнева, едва удерживаясь, чтобы не высказать всё, что думает.       — Ты прямо в ад ходил, что ли? — его голос пропитан раздражением. — Ты даже своим положением не мог воспользоваться, чтобы найти мне то, что я просил, Намджун?       Юнги медленно моргает, проводя языком по внутренней стороне щеки, пытаясь хотя бы немного усмирить нарастающую злость. Но это бесполезно. Он смотрит на Намджуна и чувствует, как раздражение поднимается волной, заполняет грудь, сжимает пальцы в кулаки, как каждый раз, когда ему приходится иметь с ним дело.       — Быстрее было разговорить агента тарелкой тёплого супа, чем тебя, сволочь, просить.       Голос звучит ровно, но в нём чувствуется едва сдерживаемое бешенство. Юнги не сводит с него взгляда, а внутри словно горит тихий, злой огонь.       — Я, блядь, тебя о чём просил? А? Две чёртовы бумаги, пару заключений — дело на пару часов. Но нет, ты, как всегда, решил сыграть в своего сраного всезнайку и выебнуться.       Он сжимает челюсть, делает шаг ближе, его плечи напряжены, а губы искривлены в презрительной усмешке.       — Ты вообще понимаешь, что здесь происходит? — тот грубо кивает в сторону стеклянной стены, за которой всё ещё сидит Тэхён. — Какого хрена ты появился только сейчас? Ты думаешь, у нас тут цирк, а я тебе приглашение должен был выписать?       Намджун не шевелится. Лишь смотрит на Юнги так, будто его совершенно не задевает эта вспышка злости. Будто он абсолютно спокоен, и это только сильнее злит Мина.       — Ты закончил? — Намджун поднимает бровь, чуть наклоняя голову набок, будто действительно не понимает, о чём вся эта истерика. Юнги выдыхает через сжатые зубы, крепче сжимая пальцы.       — Я закончу, когда ты перестанешь тянуть грёбанное время.       — Ты прекрасно знаешь, что не всё делается так быстро, как ты хочешь.       — Зато я знаю, что если ты хочешь, то можешь, Намджун.       Где-то в глубине души Юнги понимает, что они оба играют в одну и ту же игру. Проверяют границы. Давят друг на друга. Но в этот раз ему реально похер.       — Я заебался, Джун. Просто заебался. У меня агент, который ведёт себя так, словно ещё чуть-чуть — и он, блядь, сделает что-то, о чём мы все пожалеем. Я не знаю, в каком он состоянии. Я не знаю, могу ли ему доверять.       Тот коротко выдыхает, бросает мрачный взгляд на стекло, за которым сидят Чонгук и Тэхён.       — И, сука, в такие моменты мне не нужно, чтобы ты играл со мной в свои грёбаные игры. Мне нужно, чтобы ты просто делал свою работу.       Намджун не отвечает сразу. Он смотрит на него, изучает, словно оценивает, насколько Юнги близок к тому, чтобы окончательно взорваться. А потом медленно поднимает руку, складывает бумаги в аккуратную стопку и протягивает их ему.       — Всё, что ты просил.       Юнги замирает на секунду. Потом грубо выхватывает бумаги из его рук. Но даже после этого раздражение не уходит. Юнги глубоко выдыхает, снова проводя руками по лицу, будто пытаясь вытереть не только раздражение, но и всю эту грёбаную усталость. Глядя на Намджуна, понимает, что ещё одной конфронтации сейчас просто не вынесет.       — Уходи. — его голос низкий, напряжённый, в нём нет открытой агрессии, но в каждом слове чувствуется, что детектив едва сдерживает желание вышвырнуть Намджуна из комнаты. — Убирайся нахрен и больше не появляйся у меня на глазах. Мне и без тебя есть чем заняться.       Намджун не двигается. Он по-прежнему стоит перед ним, держа руки в карманах, с этим вечным надменным спокойствием, которое всегда выводило Юнги из себя.       — Ты так со всеми разговариваешь или только со мной?       Юнги с силой сжимает папку в руке, борясь с желанием просто запустить ею в него.              — С теми, кто меня раздражает, да.       Намджун слегка прищуривается, изучая его, и Юнги чувствует этот взгляд кожей.       — Серьёзно? — его голос ровный, но в нём есть что-то чуть провоцирующее. — А мне кажется, что тебе просто не нравится, когда я напоминаю тебе о прошлом.       Юнги резко делает шаг вперёд, оказываясь ближе, чем нужно, и теперь уже он смотрит прямо, жёстко, почти угрожающе.       — Не делай этого.       — Чего именно?       — Не задевай то, что давно сдохло.       Намджун не отводит взгляда. Он не отступает, не пытается смягчить тон, не пытается делать вид, что ему плевать.       — Ты так уверен, что сдохло?       Юнги на мгновение сжимает челюсть, затем грубо бросает папку на ближайший стол.       — Я не играю в твои грёбаные политические игры.       — А я не заставляю.       — Ты заставляешь меня терять время, — огрызается Мин, разворачиваясь, чтобы вернуться к наблюдению за допросной. Но Намджун не спешит уходить. Он замечает напряжение в его плечах. Замечает, как он нервно постукивает пальцами по столу, будто пытаясь прогнать собственное раздражение.       — Юнги.       Детектив не реагирует.       — Я знаю, что всё это тебя бесит.       Юнги закатывает глаза.       — Ты гений, поздравляю.       — Но если ты думаешь, что я просто позволю тебе выкинуть меня из этого дела — ты чертовски ошибаешься.       Юнги резко поворачивается, теперь уже откровенно раздражённый.       — И какого хрена тебе надо? Я тебе сказал — мне плевать на тебя, Нам, плевать на твою грёбаную должность, твой статус и твои амбиции. Ты хочешь ускорить дело? Иди, работай со своими людьми. Я не твой человек. Я не подчиняюсь тебе.       Намджун медленно улыбается.       — Всегда так заводишься, когда злишься?       — Всегда такой бесящий?       На секунду между ними зависает напряжённая тишина. Потом Намджун, как ни в чём не бывало, поправляет манжеты рукавов.       — Ты сам знаешь, что нет.       Юнги чувствует, как всё внутри буквально вскипает.       — Всё, съебался.       — Мы ещё увидимся.       — Мразь.       — Взаимно.       Намджун уходит, не оглядываясь. Юнги выдыхает, смотрит в потолок, считает до пяти, но это не помогает. Злость внутри продолжает жечь, едкая, тяжелая, и с каждым выдохом становится только хуже. Он резко возвращает взгляд к стеклу, за которым Чонгук всё ещё что-то говорит с Тэхёном, а потом, не выдержав, просто идёт туда. Дверь открывается резко, громко, и в допросную врывается Мин, его шаги резкие, напряжённые, а выражение лица говорит само за себя — он на пределе. Чонгук лениво поднимает взгляд, чуть приподнимает бровь, но в его голосе нет удивления, только легкая насмешка:       — Что случилось за то время, что ты успел наточить зубы сильнее, чем обычно?       Юнги цедит сквозь зубы, зло, раздражённо:       — Мэр случился, вот и всё.       Чонгук коротко хмыкает. Он даже не скрывает, что прекрасно знает, о чём идёт речь. Кажется, каждый в этом грёбаном городе знает. Тэхён косо смотрит на него, потом на бумаги, которые тот держит в руках, и в голове щелкает.       — Ну что, всё нарыл на меня? — его голос ровный, но в нём есть едва уловимая насмешка. — Можно было просто спросить.       Юнги не реагирует сразу, просто бросает бумаги на стол перед ним.       — А ты бы рассказал?       — Справедливо, — Тэхён пожимает плечами, протягивает руку к папке, не торопясь её открывать. — Но, как видишь, продался за тарелку еды.       Чонгук лишь усмехается, но ничего не говорит, просто чуть сильнее скрещивает руки на груди, продолжая наблюдать за ними обоими. Тэхён задерживает взгляд на Юнги, прищуривается, а потом медленно, будто проверяя реакцию, говорит:       — И, пожалуйста, дай мне сигареты. Я не курил, бог знает сколько.       Мин без лишних слов вытаскивает пачку из кармана, не глядя кидает её ему на стол.       — «Мальборо», не жалуйся.       Тэхён криво усмехается, поднимает пачку, крутит её в пальцах, прежде чем вытащить одну сигарету и не торопясь поднести к губам.       — Мин, ты душка.       — А ты пиздец как бесишь.       Чонгук коротко смеётся. А Тэхён впервые за весь этот день чувствует себя чуть легче.       — Слушая всю твою тираду, я хочу лишь сказать одно, федерал, и больше я такого не повторю. — Юнги смотрит прямо, серьёзно, без тени насмешки. — Ты пиздец сильный человек. И ни в чём не виноват. Ясно?       Тэхён замирает, задерживая сигарету у губ, но не отвечает сразу. Он медленно делает глубокую затяжку, выпускает дым через нос и, прищурившись, смотрит на детектива.       — Как скажешь, Мин.              — Но, — Юнги подаётся вперёд, его голос становится твёрже, — Дай мне объяснение того, что было в отеле, и что ты, мать его, увидел.       Тэхён коротко выдыхает, устало, будто этот разговор тянет из него последние силы.       — Я уже говорил, кажется. — Тэхён лениво выпускает дым, наблюдая, как он растворяется в воздухе. — Он вновь использовал оружие. Вновь попадание в сердце, сразу же. Но вот что странно — почему он не выставил тело на показ?       Юнги скрещивает руки на груди, не перебивает.       — Забрал глаза, покалечил её. — Тэхён не моргает, просто ровно смотрит перед собой. — Но ещё страннее то, что он пил виски, что был в номере. И всё, к чему прикасался, забрал с собой.       Юнги напрягает пальцы, потом коротко выдыхает, морщится, словно его бьёт отвращением.       — Как же меня пугают твои приколы.       Тэхён чуть улыбается.       — Это не прикол, Мин.       — И клянусь богом, если хоть один ебаный раз ты заговоришь на латыни, я не удивлюсь, если достану свой глок. Ясно?       Тэхён усмехается, чуть склоняет голову набок, но в глазах нет издёвки. Скорее что-то другое, более тёмное, но почти признательное. Юнги раздражённо выдыхает, тяжело, через нос.       — Пак ещё не дал отчёты. Слишком долго собирали улики. — тот бросает на него выразительный взгляд. — Из-за кое-кого.       Тэхён медленно поворачивает голову к нему, улыбается, легко, лениво.       — В следующий раз будешь меня за ручку держать, ладно?       Чонгук коротко хмыкает, а Юнги скрипит зубами, едва сдерживаясь.       — Сука.       — Тоже тебя люблю, Мин.       Юнги тяжело опускается на стул, потирая пальцами переносицу, в то время как Тэхён снова спокойно затягивается, словно этот разговор вообще не о нём. Чонгук молча наблюдает за ними, но когда видит, как Юнги теряет терпение, не выдерживает.       — Вы вообще слышите себя? — его голос звучит спокойнее, чем того требует ситуация, но в этом спокойствии чувствуется твёрдость. — Вы реально хотите, чтобы он сегодня продолжал вести это дело?       Детектив бросает на него быстрый, раздражённый взгляд.       — А ты что, доктор, предлагаешь?       Чонгук слегка подаётся вперёд, упираясь локтями в стол.       — Я предлагаю, чтобы агент Ким, который, на минуточку, чуть не схватил психоз прямо на месте преступления, — его взгляд медленно скользит по Тэхёну, — Взял перерыв.       Тэхён хмыкает, делает затяжку и выпускает дым, но Чонгук не даёт ему вставить слово.       — Он не в состоянии сегодня вообще вести это дело. Ему нужен отдых.       Юнги тяжело выдыхает, раздражённо постукивает пальцами по столу.       — Ты хочешь, чтобы он что, пошёл спать? Или лучше в санаторий отправить?       — Я хочу, чтобы он не сделал ещё одну ошибку.       — А ты знаешь, как его остановить?       Чонгук медленно откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, а затем кивает в сторону пачки сигарет в руках Тэхёна.       — Вот, например, начнём с того, чтобы он перестал курить одну за другой, как будто это спасёт его голову.       Тэхён коротко усмехается, но не спорит.       — Ты психиатр или нянька, Чон?       Чонгук не отворачивается, его взгляд остаётся твёрдым.       — Я тот, кто говорит очевидные вещи, Ким. Ты не спал нормально, бог знает сколько. Тебе не нужно сегодня точно браться за дело.       Юнги снова раздражённо проводит ладонью по лицу, смотрит то на одного, то на другого, и, наконец, кивает.       — Ты можешь отдохнуть, Ким.       Тэхён хочет огрызнуться, но Юнги его перебивает:       — И это не просьба.       Они втроём выходят на улицу, и Тэхён сразу ощущает этот воздух. Холодный, свежий, настоящий. Он врывается в лёгкие резкими порциями, заполняя собой каждую клетку, пропитывая кожу до мурашек. И в этот момент Тэхён понимает, насколько он был задушен. Всё это время — внутри, среди удушающего аромата крови, пропитанного усталостью и напряжением воздуха, среди давящих стен и чужих взглядов, в этих комнатах, наполненных чужими вопросами, требованиями, подозрениями — он даже не осознавал, насколько ему не хватало этого грёбаного свежего воздуха. Он глубоко вдыхает, втягивая его в себя, будто пытаясь надышаться впрок, будто впервые за день позволяя себе вспомнить, что он жив.       Юнги не задерживается, не говорит ничего. Не глядя на них, быстрым, уверенным шагом направляется к своему старому «Форду», одним резким движением открывает дверцу, садится внутрь и захлопывает её с такой силой, словно хочет окончательно отгородиться от происходящего. Через секунду двигатель глухо заводится, и всё, что остаётся после него — красные огни стоп-сигналов, растворяющиеся в утреннем воздухе.       Чонгук остаётся. Он стоит чуть поодаль, спокойный, невозмутимый, с лёгкой ленью сжимает в руке пакет с контейнерами, другую прячет в карман пальто. Но его взгляд внимателен, направленный прямо на Тэхёна. На того, кто застыл в этом моменте, словно вдруг оказался не в своей реальности. Ким стоит посреди парковки, медленно осматривается, будто не узнавая окружающий мир, словно после всех этих часов, после всего этого дня, когда его толкали, направляли, приказывали, когда следовал за чужими решениями, вынужден был идти по чужим маршрутам, теперь он оказался наедине с собственным выбором. И не знает, что делать дальше. Чонгук, понаблюдав за ним ещё мгновение, медленно выдыхает.       — Итак, что теперь, Огонёк?       Тэхён едва заметно вздрагивает, слыша это прозвище. Оно звучит спокойно, не давяще, но так, словно Чонгук нарочно вытягивает его обратно в реальность. Он медленно поднимает взгляд, наблюдая за тем, как доктор чуть сильнее сжимает пакет в руке, но остаётся всё таким же расслабленным, внешне невозмутимым, будто этот день и разговор в участке не оставили на нём и следа.       — Мне нужно в номер.       Чонгук не меняет выражения лица, но всё же наклоняет голову чуть вбок, оценивая его состояние.       — Я бы не рекомендовал тебе сейчас ехать в отель, где произошло убийство.       — Мне больше некуда, — Тэхён чуть пожимает плечами, словно констатирует факт. Он действительно не видит других вариантов. Чонгук молчит всего секунду, но потом говорит так просто и ровно, как будто предлагает самое обычное решение.       — Можешь остаться у меня, Огонёк. Если ты не против, конечно.       Тэхён смотрит на него, не сразу понимая, что тот сказал всерьёз. Он немного щурится, будто проверяя, не скрывается ли за этими словами очередной подвох или насмешка, но Чонгук просто стоит перед ним — спокойный, уверенный, без тени давления.       — Ты это серьёзно? — Тэхён чуть склоняет голову набок, прикусывая щеку изнутри.       — Разве я когда-то шутил по таким вещам?       Ответ звучит просто, без излишней важности, и это, почему-то, раздражает ещё больше. Тэхён делает глубокую затяжку, а затем быстро выдыхает дым, устало потирая переносицу.       — Почему?       — Потому что тебе некуда идти.       Тэхён усмехается, но в этом нет настоящей весёлости, лишь усталость и привычное желание оттолкнуть помощь.       — Как благородно.       — Просто практично. — Чонгук пожимает плечами, будто для него это действительно не имеет большого значения. — Мне будет спокойнее, если ты будешь под присмотром.       — Под присмотром? — Тэхён хмурится, его губы кривятся в лёгкой усмешке. — Ты хочешь сказать, что я представляю опасность?       — Нет, но Юнги будет меньше раздражаться, если ты не найдёшь себе ещё одно дерьмо на голову.       Тэхён коротко смеётся, стряхивая пепел с сигареты, а потом медленно тянется к пачке в кармане, но в последний момент передумывает, убирая руку обратно. Он поджимает губы, хмыкает, но не спорит.       — Ладно, допустим, я приму твоё предложение.       — Вот и отлично, Огонёк.       Тэхён только закатывает глаза, злобно выдыхая носом, но внутри чувствует странное облегчение. В машине тепло, мягко, уютно. Пахнет ванилью, лёгкий аромат пропитал воздух, оседая на коже, одежде, пальцах, будто обещая, что здесь можно расслабиться. По радио играет что-то негромкое, ненавязчивое — музыка, не требующая внимания, но создающая фон, от которого в салоне не кажется слишком тихо. Всё так же, как и вчера.       Чонгук ведёт спокойно, не торопясь, плавно меняя полосы, но его взгляд остаётся внимательным, руки на руле лежат твёрдо, уверенно. Они не говорят. Каждый думает о чём-то своём. Тэхён смотрит в окно, наблюдая за тем, как редкие прохожие растворяются в свете уличных фонарей, как машины проносятся мимо, оставляя за собой следы фар. Спустя несколько минут Чонгук медленно притормаживает у небольшого круглосуточного магазина.       — Мне нужно кое-что купить. — тот говорит спокойно, не объясняя деталей, просто глушит мотор и выходит из машины, не закрывая дверь слишком резко.       Тэхён даже не оборачивается, просто остается сидеть, выдыхает через нос, наблюдая за тем, как он скрывается за стеклянными дверями. В голове пусто. Он устал. Блядь, он так устал. Чонгук возвращается через пару минут. В руках у него небольшой пакет, но он не ставит его на сиденье — просто убирает в багажник, не давая Тэхёну даже мельком увидеть, что там. Когда он снова садится за руль, то без лишних слов протягивает ему две запечатанные пачки «Парламента».       — Я заметил, что ты куришь только эти сигареты.       Тэхён смотрит на него медленно, с выражением, которое трудно разобрать. Он не сразу принимает, будто не уверен, что должен. Но потом всё-таки берёт, сковано, неуверенно, словно это какая-то слишком личная деталь, которую Чонгук не должен был подмечать.       — …Спасибо.       Чонгук лишь коротко хмыкает, вновь заводит мотор и плавно выезжает обратно на дорогу. В доме Чонгука всё так же, как и вчера. Всё на своих местах, каждая деталь будто вписана в пространство с точностью и привычной аккуратностью. Здесь нет хаоса, нет спешки, нет ничего лишнего. Тишина здесь не давящая, а умиротворяющая. Тэхёну дают чистую одежду — свободную футболку, мягкие спортивные штаны, пару тёплых носков и полотенце. Всё чистое, свежее, пахнущее чем-то едва уловимо знакомым. Он принимает вещи молча, слегка кивнув в знак благодарности, и, не теряя времени, скрывается за дверью ванной.       Закрыв её за собой, он на секунду задерживает дыхание, оглядывается, будто убеждаясь, что наконец-то один. Затем быстро стягивает с себя одежду, ощущая, как она неприятно липнет к телу, и кидает её в небольшой пластиковый пакет, который замечает у двери. Без раздумий. Всё это не отстирать. Не отмыть. Не спасти. Этой одежды больше не существует. Вода льётся с шипением, горячая, с мгновенным паром, будто пытается сразу же стереть с него остатки этого дня. Тэхён стоит под душем долго. Красные капли стекают с его кожи, скользят по предплечьям, ребрам, спине, тонкими струйками уходят в водосток, растворяясь в потоках прозрачной воды. Ему кажется, что он снова отмывается от чего-то большего, чем просто кровь.       Его руки медленно тянутся к полке, где стоят бутылки с шампунем и гелем. Он выдавливает в ладонь немного жидкости из ближайшей, и только после этого понимает, что запах слишком сладкий для мужчины. Ваниль и карамель. Тэхён хмыкает, едва заметно усмехаясь про себя, но не меняет шампунь. Просто моет волосы, чуть глубже вдыхая этот аромат, и, едва почувствовав, как привычное напряжение в плечах немного уходит, тянется за гелем. Этот запах уже другой — цитрусовый, освежающий. Он втирает его в кожу, чувствуя, как лимонная терпкость впивается в ощущения, и по-настоящему понимает, что этот вечер, эта ночь — действительно другая.       Вода продолжает стекать по его телу, горячая, обволакивающая, смывающая с кожи последние следы крови. Тэхён стоит, не двигаясь, не торопясь, просто позволяя воде литься на него сверху, позволяя теплу пронизывать напряжённые мышцы, стирать усталость, хотя бы ненадолго. Он не знает, сколько прошло времени. Минут десять? Двадцать? Всё кажется размытым, расплывчатым. Он даже не сразу слышит, как открывается дверь. Лишь когда поток воды вдруг перестаёт быть единственным звуком, он медленно поворачивает голову и видит Чонгука, стоящего у порога. Тот не говорит ничего, просто смотрит, чуть хмурясь, оценивая его состояние.       — Ты уже полчаса там, Огонёк.       Голос звучит спокойно, без осуждения, но с лёгкой нотой беспокойства. Тэхён не отвечает сразу, просто продолжает смотреть на него, будто только сейчас осознаёт, как долго стоит здесь, как сильно затекли плечи, как его пальцы всё ещё сжимаются в кулаки, словно не хотят отпускать напряжение. Чонгук не двигается. Он не спрашивает, всё ли в порядке. Они оба знают ответ.       — Ты просто стоишь под водой, — Чонгук делает шаг вперёд, закрывая за собой дверь.       — Может, мне так нравится.       Чонгук не улыбается.       — Тебе не нравится.       Тэхён коротко выдыхает, снова закрывает глаза, позволяя воде течь по лицу. Он чувствует, как напряжение продолжает гудеть внутри, как эта ночь всё ещё не отпускает его. А потом он чувствует что-то ещё. Тёплую ладонь. Она касается его запястья — осторожно, едва ощутимо. Тэхён не открывает глаза, но не отстраняется.       — Ты останешься там стоять?       Голос звучит тихо, почти лениво, но в нём чувствуется что-то ещё. Чонгук не отвечает, но не отходит. Тэхён открывает глаза, встречая его взгляд. Глубокий, внимательный, изучающий. Он не отталкивает его. Он притягивает. Тихо, без лишних слов, его пальцы находят край чужой футболки, тянутся к нему, зацепляются, как будто просят о чём-то, о чём он сам не может сказать. Чонгук не двигается сразу. Но затем, почти медленно, без спешки, он подаётся вперёд, позволяя, чтобы между ними не осталось расстояния. Тэхён чувствует, как тепло чужого тела проникает в него, даже сквозь влажный воздух, даже сквозь воду, стекающую с его кожи.       И когда губы находят его шею, Тэхён тихо выдыхает, ощущая, как внутри что-то сжимается, но не от напряжения, а от чего-то более тёплого, почти забытого. Чонгук хмыкает, его пальцы скользят по чужой талии, ласково, ненавязчиво, не требовательно. Футболка быстро впитывает в себя влагу, становясь липкой, холодной, тянущейся к телу. Доктор не спешит, но его движения уверенные — он выключает воду, заставляя комнату наполниться тишиной, прерываемой только их дыханием и лёгким шипением капель, падающих на кафель. Затем выходит из душевой, не отходя далеко, тянется за полотенцем, снова оказывается рядом. Тэхён чувствует, как мягкая ткань касается его волос, как чужие руки аккуратно, медленно, без привычной резкости, проводят по ним, впитывая влагу, как Чонгук вытирает его, не говоря ни слова. Тэхён устало улыбается, но тут же отворачивается, вырывая полотенце из его рук, будто не хочет, чтобы тот заметил эту слабость.       — Я сам.       Чонгук не спорит. Он просто смотрит на него секунду, затем медленно стягивает с себя мокрую футболку, с лёгким хлопком кидает её в корзину для белья и разворачивается, выходя в комнату. В шкафу он быстро достаёт сухую футболку и штаны в клетку, переодевается, чувствуя, как остатки холода пропитывают кожу, но не торопится возвращаться в ванную. Когда он выходит обратно, то замирает на секунду. Тэхён уже переоделся, стоит в его одежде, футболка чуть свободнее, чем нужно, спортивные штаны чуть длиннее, чем стоило бы, а на носу — его чёрные очки. Но всё дело не в этом. Он стоит, не двигаясь, не глядя ни на него, ни на что-то конкретное, словно не знает, что ему дальше делать.       — Тебе нужно поспать.       Тэхён едва заметно усмехается, но в его взгляде нет ни капли веселья.       — Я не усну.       Чонгук не удивляется ответу. Он делает шаг ближе, затем ещё один, сокращая расстояние, пока не оказывается достаточно близко, чтобы видеть, как в глазах агента мелькают сомнения.       — А со мной?       Тэхён не успевает ответить. Чонгук просто притягивает его к себе, его руки легко ложатся на чужую спину, будто это самый естественный жест в мире. И в этой тишине, среди запаха свежевыстиранной одежды, воды и чего-то неуловимо домашнего, он впервые за эту ночь чувствует, как напряжение уходит. Тэхён стоит неподвижно всего секунду, прежде чем его руки опускаются на чужие плечи, сжимая ткань футболки.       А потом Чонгук целует его. Тихо, медленно, без спешки, без давления. Сначала это просто прикосновение губ, лёгкое, почти осторожное, словно Чонгук даёт ему шанс отстраниться, позволяет сделать выбор, не торопит, не навязывается. Но Тэхён не отстраняется. Он замирает на мгновение, прежде чем его пальцы находят край чужой футболки и сжимаются на ткани, а дыхание становится тише, но глубже, как будто что-то внутри наконец-то осознаёт этот момент. Чонгук чувствует это, ощущает лёгкое дрожание в чужом теле, улавливает, как сердце под рёбрами начинает биться чуть быстрее, и поэтому движется увереннее.       Его губы мягко прижимаются, затем раскрываются, чуть глубже захватывая этот поцелуй, втягивая в него вместе с воздухом, вместе с этим напряжением, пропитанным чем-то тёплым, почти забытым, но таким отчаянно необходимым. Тэхён тихо выдыхает в этот поцелуй, будто позволяет себе отпустить сомнения, и его тело осознанно подаётся ближе. Он касается Чонгука, его пальцы сначала нерешительно ложатся на шею, ощущая тепло кожи, а затем крепче цепляются за неё, будто ему нужно что-то, за что можно удержаться, что-то, что не даст ему снова провалиться в себя.       Чонгук не торопит, просто ведёт его за собой, позволяя почувствовать, что можно не бежать. Его ладони уверенно ложатся на чужую спину, пальцы медленно скользят вверх по линии позвоночника, прочерчивая едва ощутимые следы, согревая, создавая ощущение причастности. Он продолжает целовать так, будто этот момент может длиться вечно, будто время застыло в этой комнате, будто ни один из них не должен снова исчезнуть. И Тэхён, впервые за долгое время, позволяет себе в это поверить.       Они ложатся в постель, и Чонгук тут же недовольно ворчит, касаясь влажных волос Тэхёна. Тот лишь коротко хмыкает, не собираясь что-то объяснять или оправдываться, но доктор лишь цокает языком, качает головой, а потом просто притягивает его к себе, уверенно, твёрдо, так, словно с самого начала знал, что так будет. Его руки ложатся на чужую спину, скользят вверх и вниз, неосознанно совершая успокаивающие движения, а затем он целует макушку Тэхёна, прикрывает их одеялом и негромко говорит, чтобы тот попытался уснуть.       — Тебе это нужно, Огонёк.       Тэхён не отвечает. Не ворчит в ответ, не пытается возразить, просто чуть сильнее прижимается к нему, позволяя, чтобы тепло чужого тела стало единственным, что он чувствует в этот момент. Несколько минут они просто лежат так, слушая дыхание друг друга, ощущая, как ритм тел понемногу синхронизируется, как напряжение слабеет, исчезает, растворяется. И прежде чем Тэхён успевает осознать этот момент, он действительно засыпает в руках Чонгука. Не мучительно долго, не отчаянно борясь с собственными мыслями и демонами, не в той беспокойной темноте, которая обычно забирает его. А просто так. Позволяя себе расслабиться, отпустить хватку, которую держал все эти годы.       Ким ему доверяет.       Сегодня, раскрывшись в участке, он сделал то, чего не делал уже шесть лет. Позволил кому-то увидеть себя настоящего. Позволил кому-то прикоснуться к тем частям себя, которые привык прятать за маской сарказма и отстранённости. Но почему-то Чонгуку хотелось доверять. Доктор молчит, слушая его ровное дыхание, ощущая, как чужое тело в его руках становится мягче, податливее, лишённое привычного напряжения. Он смотрит в потолок, хмурится, замечая, что его сердце стучит быстрее, чем должно. Слишком сильно. Слишком много мыслей. Слишком много Тэхёна в них. Он ему определённо нравится. Плохо ли это? Без сомнений.              Потому что это больше не игра…