Орегон

      Утро. Что может быть лучше утра, когда ты наконец-то возвращаешься в себя? Когда ощущения становятся снова привычными, когда тело больше не протестует против сна, а разум не вспыхивает тревогой каждый раз, как только веки смыкаются? Вот и федерал не знал. Он не мог объяснить, почему всё изменилось, но с каждым днём ощущал, как будто постепенно восстанавливается, возвращается в свою форму. Как в те времена, когда мог заснуть буквально в любом месте, на пару часов или на всю ночь, и проснуться чувствуя силы, а не усталость. Это ощущение было новым, странным, но не неприятным. Скорее наоборот.       Чонгук, разумеется, не оставлял этот факт без внимания. Доктор не упускал шанса заговорить о психологии сна, о том, как восстановление происходит в безопасной среде, как тело и мозг реагируют на чувство защищённости, как психика перестаёт держаться за старые тревоги, если человек оказывается рядом с тем, кому, пусть и неосознанно, доверяет. Ким не хотел слушать, но слушал. И, самое ужасное, понимал, что Чонгук был прав. Он спал, ел, и даже работал по-другому. Теперь его дни были чётче, стабильнее, словно его жизнь кто-то аккуратно упорядочил, незаметно для него самого.       Как тут, блядь, не есть регулярно, когда у тебя буквально надзиратель, который следит за каждым твоим шагом? Этот же надзиратель готовит завтрак, пока тот в душе. Этот же надзиратель тянет его на обеды, то в кафе, то в столовую в участке. И как итог — агент по-человечески питается впервые за долгие месяцы. Детектив Мин, конечно, был в ярости. Первые дни он буквально свирепел, видя, как Чонгук приносит обед агенту в участке, как ставит контейнеры прямо на стол, будто это было чем-то обычным. Он раздражённо сверлил их взглядами, будто в этом был какой-то личный вызов. Но когда на третий день доктор протянул и ему пакет с едой, недовольно бросив:       — Ешь, Мин. Я не хочу, чтобы ты умер здесь от гастрита.       Мин сначала оскалился, выдав что-то ехидное, но, спустя минуту колебаний, всё же взял пакет, открыл и молча начал есть. Тэхён видел, как его губы дёрнулись в раздражении. Видел, как он не смог ответить так же колко, как планировал. Видел, как после этого Юнги не ворчал, но и не смягчился. Просто начал принимать еду, словно это ничего не значило.       Но значило. Чонгук и Юнги не терпели друг друга. Это было видно в каждом взгляде, в каждом коротком разговоре, полном скрытых колкостей, в каждой встрече, когда они словно проверяли друг друга на прочность. Это не было обычным антагонизмом — здесь было что-то большее, глубже, упрямее. Почему? Ким не знал. Он замечал их войну, но не знал её причины. Версия Чонгука была проста:       — Мин не любит таких, как я.       — Каких?       — Тех, кто слишком прямолинеен и слишком любит себя.       Ким не удивился. Версия Мина тоже была логичной. Шериф однажды вяло обронил, что Мин когда-то работал в Сейлеме, ещё офицером. И там они с Чонгуком уже пересекались. Что-то произошло, и после этого Мин не мог его терпеть. Кому верить? Ким не знал. Но видел, что оба не лгали. А значит, так оно и было.       Ужины проходили так же, как и всегда. Кто-то из них возвращался домой раньше и готовил. Это стало настолько естественным, что никто уже не обсуждал этот порядок вещей. Ким теперь старался не приходить домой раньше Чонгука, хотя это был его дом, его территория, где тот обосновался под четким наставлением доктора. Возвращаться в отель не было смысла, и мужчина насильно увёз его оттуда, собрав вещи, расплатившись за номер и оставив ему только одну фразу: «Ты здесь — желанный гость». С этого момента всё изменилось.       Но однажды, кажется, на третий день после этого переселения, Ким пришел раньше Чонгука и решил, что ужин может приготовить сам. Всё должно было быть просто. Найти ингредиенты, что-то нарезать, что-то закинуть в сковороду, включить плиту. Тэхён думал, что это элементарно, но оказалось, что за те годы, когда тот питался только доставкой, его навыки приготовления еды просто испарились. Никто не знал, что выйдет так, и он сам тоже. Пламя вспыхнуло слишком резко, дым застелил кухню, что-то трещало, и пока он в панике метался, спасая ситуацию, дверь дома открылась, и на пороге появился Чонгук.       В его глазах читалось всё — сначала шок, затем тихий ужас, а после что-то ещё, что заставило Кима замереть. Он молча наблюдал, как тот быстро перекрыл газ, открыл окна, выкинул испорченное блюдо и повернулся к нему. Чонгук не злился. Он не раздражался. Он смотрел так, будто это было самым нелепым и в то же время самым трогательным, что видел. Он не произнес ни слова, но в его взгляде было что-то странное, что-то, что заставило Кима почувствовать себя по-особенному.       Именно в тот момент он понял, что этот человек не просто любит свою кухню — заботится. Заботится с той лёгкостью и щедростью, которая сбивала с толку. Чонгук просто подошёл, потянул его за рукав подальше от плиты и тихо сказал, что в следующий раз лучше подождать его. Доктор нянчился с ним так, словно он был не взрослым агентом ФБР, а ребёнком, которого нельзя оставить без присмотра. И почему-то именно эта забота оказалась самой пугающей. Не потому, что она раздражала, не потому, что он не нуждался в ней, а потому, что он не знал, как на неё реагировать.       Дни проходили так, словно всё сложилось само собой. Каждое утро начиналось одинаково — кто-то первым вставал и варил кофе, пока другой ещё валялся в постели, отказываясь принимать неизбежность пробуждения. Порой Чонгук первым просыпался от лёгкого шума в доме, от того, как Тэхён принимал душ или искал что-то в гостиной, невольно создавая едва слышные звуки, которые, тем не менее, заставляли его повернуться на другой бок, прикрыть глаза, но всё равно оставаться в каком-то странном состоянии между сном и реальностью. Иногда наоборот — Ким просыпался от запаха кофе и лёгких движений по кухне, которые говорили о том, что доктор уже полностью включился в новый день.       Всё стало настолько естественным, что никто не поднимал эту тему. Просто так сложилось. Просто теперь, когда Ким шёл в душ, он знал, что выйдя, увидит Чонгука на кухне, который с чем-то возится — то режет овощи, то раскладывает еду, то, стоя спиной, читает новости на планшете. Просто теперь он мог брать с собой вторую чашку кофе в участок, зная, что если не выпьет, Чонгук обязательно напомнит об этом через несколько часов. Просто теперь обед в кафе или перекус в участке стали чем-то настолько привычным, что даже Юнги уже не пытался возмущаться, лишь молча ел, пока доктор ставил перед ним ещё одну тарелку, как будто так и должно быть.       Вечерами они иногда сидели за столом в гостиной, обсуждая новости по делу, перебирая бумаги, делая пометки. Иногда, когда работа не стояла на первом месте, включали телевизор, не особо следя за тем, что идёт, просто создавая какой-то фон, который заполнял тишину. Иногда это была музыка, которая звучала в фоне, пока Чонгук варил чай, а Ким вяло перелистывал отчёты, пытаясь удержаться от желания просто закрыть глаза и провалиться в сон прямо на диване.       Сон, кстати, стал чем-то другим. Ким Тэхён спал. Нормально. Без срывов, без пробуждений среди ночи в панике, без ощущения, что его сознание вот-вот выкинет его обратно в прошлое, заставляя снова и снова прокручивать одни и те же события — просто засыпал. Спокойно. И просыпался без тревоги.       Чонгук, конечно, замечал это. Он ничего не говорил, но Ким ловил его изучающие взгляды, видел, как тот каждый раз едва заметно хмыкал, когда отмечал, что тот действительно спал. Как будто пытался проанализировать, почему всё изменилось. Почему здесь, в этом доме, в этой обстановке, его организм перестал сражаться сам с собой. Но они не обсуждали это. Как и не обсуждали, почему теперь так легко делить одно пространство. Почему теперь стало естественным оставлять вещи там, где их заметно. Почему теперь никто не удивлялся, если кто-то приходил домой раньше, готовил ужин и оставлял вторую тарелку на столе, зная, что она не останется нетронутой. Просто так сложилось. И никто не поднимал эту тему.       Даже сейчас, когда Ким выходит из душа, запах свежесваренного кофе тянется по всему дому, вплетаясь в утреннюю тишину. Он идёт на кухню, уже зная, что там увидит — Чонгук стоит у плиты, одной рукой лениво перелистывает страницы утренней газеты, другой мешает ложкой напиток в чашке. В нём есть эта удивительная расслабленность, словно каждое утро проходит именно так, словно ничего необычного в этом нет, хотя он сам почти никогда не пьёт кофе. Он всегда говорит, что предпочитает чай, но, тем не менее, каким-то образом нашёл в одном из кафе лучший молотый сорт, чтобы заваривать его агенту.       Тэхён замечает, что взгляд Чонгука бегло скользит по газетным строкам, но сосредоточен он не столько на них, сколько на процессе. Ким чуть ухмыляется — вот он, контролёр во всей красе, даже в таких мелочах. Он молча подходит ближе, проходит за спину, не задумываясь, не сомневаясь, просто следует импульсу, который слишком быстро становится естественным. Руки ложатся на чужую талию, медленно, но уверенно. Объятие не крепкое, не жадное, просто есть.       Чонгук не вздрагивает, не отстраняется, не говорит ни слова. Он продолжает делать то, что делал, лишь слегка меняет положение, будто давая понять, что чувствует его, что не против, что это нормально. Они редко позволяли себе близость. Только во сне, когда бессознательно тянулись друг к другу, когда утром просыпались, обнаруживая, что тесно прижались боками, плечами, ногами. Это было привычно. Не более. Чонгук давал привыкнуть к тому, кто нарушает личное пространство, а Тэхён привыкал к новому — к непрошеной, но странно приятной близости. К тому, что в этом доме что-то изменилось. К тому, что кто-то нарушает его границы не для того, чтобы навредить, а для того, чтобы просто быть рядом.       Чон не отстраняется, даже не делает попытки разорвать контакт. Лишь продолжает листать газету, даже когда чувствует, как руки агента чуть сильнее сжимают его талию, едва ощутимо. Тэхён просто стоит, утыкается лбом в чужое плечо, вдыхает запах свежевыглаженной ткани и едва уловимый аромат цитрусов, который уже стал для него привычным. Так и стоят. Просто молча. Без слов, без движения. Утро пропитано спокойствием, и в этом есть что-то странно правильное.       — Ты вновь спал нормально. — Чонгук говорит это негромко, без упрёка, скорее отмечая факт, но от этого слова всё равно ложатся на кожу тяжёлым осознанием. Тэхён не отвечает сразу. Просто выдыхает, ещё сильнее вжимается в тепло перед собой, чуть склоняет голову набок, и в этом жесте есть что-то почти беззащитное.       — Кажется, да.       Чонгук наконец отрывает взгляд от газеты, кладет её на стол и, сделав один последний неспешный поворот ложки в чашке, вынимает её, кладёт рядом и только тогда позволяет себе повернуться в его сторону. Тэхён сразу отстраняется, но не до конца. Его руки всё ещё лежат на чужой талии, просто теперь между ними появляется какое-то странное, неопределённое расстояние.       — Ты привык? — Чонгук смотрит прямо в глаза, будто не боится столкнуться с ответом. Тэхён не моргает. Его пальцы чуть сильнее впиваются в ткань чужой футболки, взгляд скользит по лицу Чонгука, изучая каждую деталь.       — К чему именно?       Чонгук хмыкает, словно ему не нужны эти уточняющие вопросы.       — Ко мне, к этому дому. К тому, что ты здесь.       Тэхён долго не отвечает, просто изучает его, затем медленно отводит взгляд в сторону, словно оценивает свои собственные ощущения.       — Я не знаю.       И это правда. Потому что всё стало привычным так быстро, что не успел осознать этот момент. Не успел понять, когда его сознание перестало считать это чужим, когда перестал чувствовать себя временным гостем, когда уже не мог представить утро без запаха свежего кофе и звука страниц, перелистываемых чужими пальцами. Чонгук не торопит его. Он просто смотрит. А потом медленно подаётся вперёд и тихо говорит:       — Ты привык.       И Ким почему-то не находит в себе сил, чтобы возразить. Тэхён не отвечает словами, не ищет оправданий, не пытается что-то объяснить. Вместо этого просто тянется к нему, подчиняясь внутреннему порыву, который невозможно игнорировать. Всё происходит естественно, словно именно так должно быть. Его пальцы чуть сильнее сжимают ткань чужой футболки на талии, а губы находят губы — осторожно, неспешно, но уверенно. Он чувствует тёплое дыхание, мягкость прикосновения, ощущает, как Чонгук замирает всего на секунду, прежде чем сам отвечает, углубляя поцелуй.       Это не резкое движение, не порыв страсти, вырванный из их напряжённой близости. Это что-то другое — тихое, настоящее, наполненное теплом, которое накапливалось все эти дни. Чонгук медленно ведёт ладонями по его лицу, большими пальцами проходит по скулам, затем замирает, позволяя Тэхёну решать, как далеко это зайдёт. Они двигаются в одном ритме, не спеша, не торопя этот момент, позволяя ему наполниться значением.       Тэхён чувствует, как его сердце бьётся чуть быстрее, как всё внутри на мгновение расслабляется, уступая чему-то, что сам пока не может расшифровать. Он чуть медленнее ведёт пальцами по чужой спине, не разрывая поцелуй, позволяя ему быть ровно таким, каким он должен быть — естественным, лёгким, но от этого не менее важным. Когда он чуть отстраняется, их дыхание смешивается, а лбы касаются друг друга. Тэхён не торопится разорвать контакт полностью, просто остаётся близко, не разжимая пальцев. Чонгук выдыхает с лёгкой усмешкой, а затем, прежде чем тот успевает что-то сказать, снова касается его губ — коротким, едва ощутимым поцелуем, который скорее закрепляет этот момент, чем требует чего-то большего. Просто потому, что так правильно.       Тэхён моргает, смотрит на Чонгука, будто впервые осознаёт, насколько это всё далеко зашло. Но, чёрт, он не чувствует отторжения. В его голове нет тревоги, нет привычного желания сбежать, нет потребности отстраниться и притвориться, что ничего не было. Ему странно, но хорошо.       Чонгук молчит, просто смотрит на него, позволяя самому сделать следующий шаг — разорвать контакт, уйти или остаться. Его руки по-прежнему лежат на чужом лице, пальцы едва ощутимо проводят по коже. Он ничего не требует. Не настаивает. Только наблюдает. Тэхён делает глубокий вдох, медленно отступает, но не слишком далеко. Всё ещё остаётся рядом, всё ещё не разжимает пальцев, позволяя им соскользнуть с талии на край футболки. Чонгук замечает это, но не комментирует. Он только наклоняет голову чуть набок, хмыкает и наконец говорит:       — Это благодарность?       Тэхён усмехается, качает головой.       — Если хочешь так думать — пожалуйста.       Чонгук закатывает глаза, отворачивается, но не уходит. Он забирает со стола чашку, делает глоток, словно пытаясь избавиться от чего-то, что прочно застряло в его горле. Тэхён смотрит, наблюдает за ним, отмечая, как его движения стали чуть менее уверенными, чем обычно.       — Ты не пьёшь кофе, но всё равно завариваешь его каждое утро. — тот говорит это спокойно, без наезда, просто констатирует факт. Чонгук не сразу отвечает.       — Ну, значит, теперь пью.       Тэхён фыркает, склоняя голову чуть набок.       — Чем я тебя заразил, доктор?       Чонгук пожимает плечами, снова делает глоток, прежде чем поставить чашку обратно на стол.       — Скорее, ты заразился мной.       Тэхён не отвечает, только улыбается краем губ. Не потому, что ему есть что сказать, а потому, что внутри на мгновение становится спокойно. Он снова делает шаг ближе, но не для того, чтобы поцеловать, а просто чтобы оказаться рядом, просто чтобы позволить себе ещё немного удержать это ощущение. Чонгук не отступает. Не говорит ничего. Просто остаётся рядом. Тэхён отстраняется первым, но не потому что хочет уйти, а потому что понимает — если не разорвать этот момент сейчас, может затянуться слишком далеко. Он забирает чашку с кофе, делает несколько неспешных глотков, чувствуя, как горячая жидкость растекается по организму, напоминая о том, что утро ещё не закончилось, а день только начинается.       Чонгук не отводит от него взгляда, но больше ничего не говорит. В этом молчании нет напряжения, только лёгкое наблюдение, изучение, которое уже стало привычным. Он двигается медленно, убирает газету, лениво тянется за телефоном, проверяя время.       — Скоро в участок?       Тэхён кивает, допивает остатки кофе, ставит чашку в раковину, а затем наклоняется, открывает посудомоечную машину и закидывает туда посуду, словно это его кухня, словно это он здесь хозяин.       — Сегодня ещё встреча с Мином, а потом к Паку, тот наконец закончил отчёт по вскрытию Эшли.       Чонгук хмыкает, поднимаясь со стула.       — И ты хочешь там присутствовать?       Тэхён бросает на него быстрый взгляд, выпрямляется, опирается ладонями о край стола.       — А что, доктор Чон, ты меня отговорить хочешь?       Чонгук ухмыляется.       — Хотел бы — отговорил бы.       Тэхён закатывает глаза, но ничего не отвечает. Он знает, что Чонгук не станет давить, не станет влезать в его работу больше, чем нужно. Тот может ворчать, может упрямо повторять, что агенту нужно больше отдыхать, что до сих пор не в норме, но никогда не скажет, что не должен заниматься этим делом. И именно это, чёрт подери, заставляет его чувствовать себя немного легче.       — Значит, сегодня вечером встречаемся дома? — Чонгук говорит это так же естественно, как будто они обсуждают погоду. Тэхён усмехается, поправляет рукава рубашки.       — Уже и домой меня вызываешь, доктор?       Чонгук пожимает плечами, подбирая ключи со стола.       — А тебе разве есть куда ещё идти?       Тэхён не отвечает. Просто смотрит на него, позволяет этой фразе застрять у себя в голове и не выкидывает её даже тогда, когда выходит из дома и садится в машину. Утро складывалось слишком удачно, чтобы портить его отвратительным кофе из участка, поэтому, вместо того чтобы ехать прямиком на работу, Тэхён свернул в небольшое кафе в центре города. Заведение было уютным, с тёплым светом, запахом свежеиспечённого хлеба и кофе, который действительно заслуживал внимания. Он заказал пару чашек чёрного кофе, несколько капучино, взял всё с собой и, выйдя на улицу, лениво достал пачку «Парламента».       Вдох, выдох, первые секунды никотина — и что-то внутри наконец полностью просыпается. Ким чувствует себя хорошо. И это, чёрт возьми, странно. Тэхён оглядывается по сторонам, машинально отмечает, что утренний город уже проснулся — кто-то спешит по своим делам, кто-то вытаскивает детей из машин у школы, кто-то стоит на парковке, болтая по телефону. Обычная жизнь. Такая далёкая от той, в которой жил он.       Телефонный звонок вырывает его из мыслей. Агент медленно вытаскивает его из кармана, смотрит на дисплей, хмыкает под нос и лениво подносит к уху.       — Харпер, успел соскучиться?       На другом конце провода слышится короткий смешок.       — Да, тебя в академии не хватает. Привык, что все эти пять лет ты был под носом, а теперь почти за сотню километров от меня. Как дело?       Тэхён закатывает глаза, вдыхает сигаретный дым, выпускает его в серое утреннее небо.       — Глухо, кеп. Мне кажется, убийца играет с нами.       — Или же с тобой.       — Или со мной.       Они оба молчат пару секунд, прежде чем Харпер снова говорит:       — Подмога нужна?       Тэхён усмехается, стряхивает пепел, подносит сигарету обратно к губам.       — Я ведь лучший, ты же помнишь?       — Лучший, что сделал две ошибки.       Тэхён замолкает. Пальцы сильнее сжимают стаканчик с кофе.       — Уже три.       Харпер не комментирует это. Не даёт оценок, не пытается ни пожалеть, ни уколоть. Агент просто ждёт. Тэхён не даёт ему слишком долго молчать.       — Но за мной тут присматривают. Кажется, очень даже хорошо.       — Нашёл психиатра? — Харпер не удивлён, скорее просто хочет удостовериться. — Думаешь, тоже сбежит?       — Поверь, я пытался сбежать от него сам, но этот, наоборот, тянет меня к себе.       Харпер снова смеётся, но на этот раз в его голосе сквозит что-то между усталостью и лёгким удивлением.       — Такого ещё не было.       — Именно.       Тэхён гасит сигарету, бросает её в урну, делает ещё один глоток кофе и, прежде чем Харпер успевает задать следующий вопрос, коротко говорит:       — Ладно, кеп, мне пора.       — Ким, не забудь, если что — я рядом.       Тэхён улыбается краем губ, отключает звонок, убирает телефон обратно в карман и, медленно выдыхая, смотрит перед собой. Он не забудет. Тэхён просто пока не знает, как к этому относиться. Дорога до участка проходит спокойно, без суеты. Машин на улицах уже достаточно, но утренний город кажется всё ещё немного сонным, растягивая моменты между сигналами светофоров и редкими пешеходами, неспешно переходящими дорогу. Внутри автомобиля тихо играет радио — лёгкая музыка, не отвлекающая от мыслей, не перегружающая сознание. Тэхён едет не торопясь, делает глотки кофе на светофорах, наблюдает за тем, как мимо проплывают здания и люди.       У участка уже привычное оживление — кто-то заходит, кто-то выходит, офицеры переговариваются друг с другом, обсуждая, наверное, всё на свете, кроме убийства, которое до сих пор висит над этим городом, тяжёлым грузом. Но Тэхёна это не удивляет. Люди привыкают ко всему, даже к страху.       Заходит внутрь, запах дешёвого кофе и бумаги тут же ударяет в нос, впитывается в воздух, становится таким же привычным, как старый деревянный пол, по которому он проходит к дежурному посту. Беннет сидит за стойкой, что-то пишет, вяло бросает взгляд на него, уже готовый сделать вид, что слишком занят, но Тэхён ставит перед ним один из стаканчиков кофе, и выражение его лица моментально меняется.       — Ты сегодня в хорошем настроении, агент.       Тэхён хмыкает, делая очередной глоток из своего стакана.       — Сегодня утро не такое хреновое, как обычно.       Беннет изучающе смотрит на него, затем коротко кивает, поднимая кофе и пробуя его.       — Господи, хоть кто-то принёс нормальный. Ты святой, Ким.       — Не обольщайся, просто мимо проезжал.       Беннет ухмыляется, машет рукой, и Тэхён не задерживается дольше. Он разворачивается и направляется дальше по коридору. Тэхён заходит в кабинет, и первое, что замечает — там уже все в сборе. Шериф, судмедэксперт и детектив. Все выглядят сосредоточенными, в комнате царит напряжение, но никто пока не говорит. Он не тратит время на приветствия, просто лениво машет в воздухе стаканчиком с кофе, давая понять, что можно брать. Мин, не особо задумываясь, хватает один, Пак смотрит на него пару секунд, потом тоже забирает, шериф лишь хмыкает, но не отказывается.       Обсуждение начинается почти сразу. Тэхён осматривает доску и замечает, что она теперь совершенно чистая. Всё с неё убрали, перевернули страницу. Это его просьба, и теперь они заново пытаются сложить картину, без старых предвзятых взглядов, без ошибок, что могли замылить восприятие.       — Итак, что у нас есть?       Мин бросает папку на стол, распахивает её, раскрывая все новые данные.       — Мы пришли к выводу, что Милтона убил не серийник.       Тэхён медленно кивает, присаживается на край стола, делая глоток кофе.       — Почему?       Пак смотрит на него, затем берёт одну из распечаток, кладёт её перед ним.              — Всё указывает на это. У Милтона не было извлечённых органов, как у других жертв. А это означает, что либо он был отдельным случаем, либо…       Шериф Чон заканчивает за него:              — Либо у нас два убийцы.       В комнате на мгновение воцаряется молчание. Тэхён медленно кладёт кофе на стол, всматриваясь в данные. Всё это уже крутилось у него в голове, но теперь, когда они произносят это вслух, внутри что-то неприятно сжимается. Мин кидает взгляд на чистую доску.       — Нужно разложить всё заново. Возможно, мы что-то упустили.       Тэхён медленно выдыхает, встаёт со стола и подходит ближе.       — Хорошо… тогда начнём с самого начала.       Кабинет был наполнен напряжением, которое буквально висело в воздухе, пока все молча смотрели на обновлённую доску, где снова выстраивалась цепочка убийств. Всё, что они знали, уже не имело смысла. Логика рушилась, схема, которую они пытались собрать, теперь казалась им просто разорванными кусками. Тэхён держал в руках маркер, медленно постукивал им по ладони, прокручивая в голове каждый случай.       — Ладно, давайте разберёмся. — его голос прозвучал спокойно, но в нём читалась усталость. — У нас два убийцы или один?       Мин хмыкнул, покачал головой, продолжая разглядывать файлы на столе.       — Если один, то он ведёт себя странно. Слишком много разрозненных деталей. Если два — тогда зачем второму вмешиваться в дело первого? Это слишком рискованно.       Пак пролистал отчёт, нахмурился.       — К тому же, они будто… договариваются?       Шериф Чон скрестил руки, внимательно слушая их рассуждения.       — Нет, не договариваются. — тот бросил взгляд на доску. — Кто-то явно хочет сбить нас с толку. Вопрос — кто?       Тэхён глубоко вдохнул, выпрямился, подошёл ближе, провёл пальцами по фотографиям.       — Смотрите. — он указал на две последние жертвы. — Метод схож, но детали разные. Одни жертвы были искалечены, у них отсутствовали глаза. Другие — с идеальными выстрелами в сердце. Кто-то пытался подстроиться под серийника, но сделал это слишком топорно.       Мин сложил руки на груди, окинул его долгим взглядом.       — А если это не подражатель, а кто-то, кто хочет сказать: «Я здесь»?       Пак напрягся.       — То есть кто-то, кто хочет, чтобы мы его заметили?       — Или кто-то, кто хочет, чтобы его заметил серийник. — Мин выдохнул, проводя рукой по лицу. — Два убийцы, но один из них работает, чтобы привлечь внимание другого. Чёртов театр.       Тэхён медленно переваривал это. Внутри уже складывалась новая картина, но она была слишком расплывчатой, слишком туманной, чтобы до конца её осознать. Он устало потёр глаза, снова посмотрел на доску.       — Один использует другого. Или хочет быть замеченным. Это объясняет, почему они работают в одном городе. Вопрос только в том, кого мы должны искать в первую очередь.       Шериф Чон скрестил руки.       — И почему этот псих выбрал именно Эшвуд.       В комнате повисла тишина. Только редкие звуки бумаги, лёгкое постукивание пальцев по столу, кто-то вяло откинулся на спинку кресла. Все молчали, но не потому что не знали, что сказать — они пытались сложить эту чертову головоломку. Тэхён устало выдохнул, переводя взгляд на чистую, по-новому выстроенную доску.       — Окей. Два убийцы. Один начал раньше, второй появился недавно, но либо копирует, либо хочет привлечь внимание. Они оба используют наш город как арену.       Пак пролистал отчёт ещё раз, указал пальцем на последний анализ.       — И они работают параллельно. Если один забирал глаза, другой забирал органы. Но Милтон…       Мин раздражённо бросил на него взгляд.       — Милтон выбивается.       — Верно. — Пак кивнул. — Но почему?       Шериф Чон выдохнул, подошёл к столу, сел на край, скрестив руки.       — Хорошо. Мы думаем, что Милтона убил не наш серийник. Тогда кто?       Мин бросил взгляд на фотографии.       — Возможно, он знал кого-то из них? Либо убийца подставил его, сделав жертвой.       Тэхён задумчиво провёл пальцами по подбородку, вчитываясь в старые данные.       — А если Милтона убили не потому, что он был частью схемы, а потому что он знал что-то лишнее?       Мин поднял голову.       — Надо проверить его связи.       Шериф медленно кивнул.       — Я займусь этим.       Тэхён выдохнул, отставил пустой стаканчик, машинально потерев переносицу.       — Мы что-то упускаем. Нужно копать глубже. Проверить все тела ещё раз. Все улики, всё, что могло казаться незначительным.       Мин устало потёр шею, взглянул на Пака.       — Ладно, у нас куча работы. Мы едем в морг, посмотрим на отчёты ещё раз. Возможно, что-то упустили.       Пак молча собрал бумаги, сунул их в папку и кивнул.       — Тогда пошли.       Шериф Чон посмотрел на них, затем перевёл взгляд на Тэхёна.       — А ты?       Тэхён хмыкнул, накинул куртку, поправил рукава.       — Мне ещё нужно кое с кем встретиться.       Мин с прищуром посмотрел на него.       — Случайно не с нашим доктором?              Тэхён усмехнулся, сунул руки в карманы.       — Ты слишком много обо мне знаешь, Мин. Это уже подозрительно.       Тот только фыркнул, закатывая глаза.       — Просто постарайся не устроить очередную сцену, ладно?       Тэхён не ответил. Просто вышел, оставляя их позади, пока Мин и Пак направились к выходу, обсуждая по дороге последние данные. Тэхён уже вышел в коридор, но неожиданно наткнулся на мужчину, который не просто прошёл мимо, а слегка задел его плечом, будто даже не заметив или намеренно игнорируя. Тэхён замедлился, машинально проследил за ним взглядом и увидел, как тот без стука заходит прямо в кабинет шерифа.       Агент нахмурился, развернулся и вернулся обратно в участок, проходя в главный зал, где шериф всё ещё находился за своим столом.       — Хосок, кажется, к тебе гости.       Хосок оторвал взгляд от документов, быстро посмотрел на него, а затем на дверь своего кабинета, за которой уже исчез незнакомец.       — Кто? — нахмурился тот. Тэхён пожал плечами, наблюдая, как шериф медленно поднимается, на ходу застёгивая манжеты рубашки.       — Без понятия.       Хосок ещё раз бросил взгляд на кабинет, затем, не теряя времени, направился внутрь, захлопывая за собой дверь. Мин, который уже собирался выходить, замер на месте. Он переглянулся с Паком, а затем посмотрел на Тэхёна.       — Кто это был?       Агент, не торопясь с ответом, сунул руки в карманы, чуть склонил голову набок.       — Я не уверен. Но если мне не изменяет память… этот человек копал на меня. По твоей просьбе.       Тишина. Мин остановился, его выражение стало жёстче. Пак поднял брови, усмехнулся, будто пытаясь скрыть внутреннее напряжение. Но в этот момент тишина была громче любых слов. Позади раздался шумно отодвинутый стул, затем — звук опущенной на стол папки.       — Ты, блять, шутишь? — голос Юнги прозвучал тихо, но в нём не было ни капли лёгкости. Тэхён медленно повернулся, встретившись с его тёмным, мрачным взглядом.       — А ты как думаешь?       Юнги сжал челюсть, словно пытаясь сдержаться.       — Какого хрена он тут забыл?       — Наверное, стоит спросить у шерифа.       Мин не сводил с него взгляда, напряжение буквально чувствовалось в воздухе. Чимин, который до этого просто наблюдал со стороны, теперь выглядел не менее мрачно, чем Юнги. Пак насмешливо хмыкнул, слегка покачав головой.       — Ну всё, кажется, наш день только начался.       Напряжение витало в кабинете, ощущалось в каждом взгляде, в каждом движении, даже в молчании. Тэхён лениво провёл языком по зубам, переводя взгляд с одного на другого, затем спокойно, но с интересом спросил:       — Кто это?       Чимин коротко и мрачно бросил:       — Мэр Эшвуда.       Тэхён приподнял бровь, но не удивился, лишь усмехнулся, пробуя переварить информацию.       — А что, мэры теперь так свободно шляются по участкам, не предупреждая никого?       Юнги презрительно выдохнул, но не ответил, взгляд его потяжелел, а пальцы сжались в кулаки. Тэхён внимательно проследил за его реакцией и, прищурившись, посмотрел на него уже иначе.       — Так, погоди… Это же просто мэр. — он склонил голову набок, делая шаг вперёд, — Что с ним не так, Мин?       Юнги резко посмотрел на него, глаза сузились, выражение лица стало ещё жёстче.       — Всё.       Тэхён улыбнулся краем губ, но в его взгляде скользнуло нечто острое, почти насмешливое.       — Что, настолько всё плохо?       Юнги скрипнул зубами, развернулся, прошёлся по комнате, прежде чем снова остановиться и зло бросить:       — Слушай, федерал, ты, конечно, охуенно умный, но, может, не будешь сейчас делать вид, что ничего не понимаешь?       Тэхён выдержал паузу, сжал губы, затем медленно, с нарочитой ленцой достал сигарету, поднеся её к губам.       — Я не делаю вид.       Юнги зло посмотрел на него, но промолчал. Вместо него ответил Чимин.       — Дело не в том, что этот тип мэр. Дело в том, что это Ким Намджун.       Тэхён замер на секунду, а затем медленно поднял глаза, встретившись со взглядом обоих. Федерал, конечно, не понял, кто такой этот Ким Намджун, но спрашивать дальше смысла не видел. Тэхён не стал задерживаться дольше, чем нужно, коротко кивнул Юнги и Чимину, после чего вышел на улицу, глубже вдохнув свежий воздух, пытаясь немного развеять напряжение. Вынув телефон из кармана, он бегло пробежался по экрану и увидел сообщение от Чонгука, который ждал его в забегаловке, там, где всё началось. Тэхён не стал отвечать, просто убрал телефон обратно и направился к своему «Вольво», но, садясь за руль, машинально отметил рядом припаркованный новый «Мерседес», кажется, даже С-класса. Автомобиль выглядел безупречно, свежий, чистый, словно только недавно вышел из салона. Он не знал, кому принадлежит машина, но почему-то мысленно отметил этот факт, решив, что позже спросит у Чонгука. Завёл двигатель, вывел машину на дорогу и направился в забегаловку.       Как и прежде, это место почти не изменилось: тот же запах кофе, лёгкий гул голосов, старые деревянные столики, которые будто помнили разговоры тысяч людей, заходивших сюда раньше. Заведение не притворялось чем-то, чем оно не являлось — здесь всё было просто, привычно, почти уютно. Чонгук уже сидел у окна, задумчиво проведя пальцами по ободку кружки, но, когда Тэхён вошёл, даже не обернулся. Лишь слегка приподнял голову, словно заранее почувствовал его присутствие. Тэхён сел напротив, лениво пробежался по меню, но, не особо вчитываясь, просто ткнул в первый попавшийся вариант. Чонгук, даже не глядя, озвучил официанту свой стандартный заказ. Они не торопились говорить, и в этом молчании не было неловкости. Но было напряжение — лёгкое, невидимое, то, что требовало ответа. Чонгук терпеливо ждал, когда Тэхён сам заговорит.       Тот взял чашку в руки, провёл пальцами по её теплому ободку и, будто между делом, спросил:       — Кто такой Ким Намджун?       Чонгук медленно поднял на него взгляд, в котором на миг мелькнуло что-то странное — слабая тень удивления, смешанная с лёгкой насмешкой, а затем уголки его губ дрогнули, как если бы вопрос действительно его позабавил.       — Ты правда не знаешь?       Чонгук не сразу отвечает, лишь наблюдает за Тэхёном с лёгким интересом, будто пытаясь решить, насколько тот серьёзен в своём вопросе. В его глазах скользит что-то похожее на насмешку, но он не спешит её показывать открыто. Просто делает глоток кофе, отставляет чашку и, опираясь локтем на стол, спокойно отвечает:       — Ким Намджун — это человек, который привык быть самым умным в комнате. Он идёт вперёд, не оборачиваясь назад, потому что считает, что у него нет на это времени. И он новый мэр этого города. Самый молодой за последние десятилетия, если верить статистике. Самый амбициозный, самый перспективный.       Тэхён внимательно слушает, никак не реагируя, только слегка склонив голову.       — А ещё, — продолжает Чонгук, — Это человек, которого Мин Юнги ненавидит.       На это Тэхён уже хмыкает, немного вытягивая губы в полуулыбке, затем делает неторопливый глоток кофе и лениво спрашивает:       — То есть не он один?       Чонгук медленно качает головой, словно подтверждая очевидный факт, но в его взгляде всё же остаётся нечто, что Тэхён не может сразу прочитать.       — Не он один, но у Юнги на это свои причины.       Тэхён выдыхает через нос, на секунду задумываясь, прежде чем спокойно спрашивает:       — Они были вместе?       Чонгук, который только собирался сделать ещё один глоток, немного замедляется в движении, затем всё-таки пьёт, словно раздумывая, стоит ли продолжать этот разговор. В конце концов, он медленно ставит чашку на стол, не меняя выражения лица.       — Четыре года назад. Закончилось всё… не очень.       Тэхён наблюдает за ним, выискивая в этом ответе что-то большее, но Чонгук не спешит разворачивать историю, а сам агент не горит желанием копаться в чужих отношениях. Он просто делает пометку в голове — к этому стоит вернуться позже.       — Ладно, — нехотя роняет он, возвращая внимание к своей чашке. — Я так понимаю, мне ещё предстоит разобраться в этом самому.       Чонгук только усмехается.       — Как всегда.       — И что же, что случилось?       Чонгук хмыкает, пожимает плечами, делая вид, что это не так уж и важно, но его голос звучит с долей скрытого любопытства, которого он даже не пытается прятать.       — Не знаю. Никто толком не знает. В городе есть несколько версий, шепчутся по-разному. Вообще, раньше мэр был одним из детективов в участке. Лучшим, если верить тому, что о нём говорят. Юнги, кстати, тоже был тогда в команде. Но четыре года назад всё изменилось. Ему предложили повышение, но не в зоне участка, и он согласился. На этом всё.       Тэхён слушает, склонив голову набок, не перебивает, но и не проявляет особого удивления.       — Так просто?       — Ага. Так просто. А потом… ну, как видишь, теперь один в кресле мэра, другой — злится, едва заслышав его имя.       — А ты что думаешь?       — Я?       Чонгук делает последний глоток кофе, не спеша отставляет чашку, смотрит на него внимательно, почти с ленивой улыбкой.       — Думаю, что если они оба так реагируют друг на друга спустя столько лет, то вряд ли всё так просто. Но, честно? Мне неинтересно. Я не лезу в чужие дела. Хотя каждый раз забавно наблюдать за ними.       Тэхён на это ничего не отвечает, просто смотрит на него с лёгкой полуулыбкой, но не произносит вслух мысль, которая вертится у него в голове. «Ты можешь не лезть, но уже и так всё знаешь.» Ким не спешит продолжать разговор, только лениво проводит пальцами по краю чашки, размышляя о сказанном. Он никогда не интересовался чужими драмами, но здесь был не просто конфликт — что-то глубже, что-то, что оставалось на поверхности, но никто не хотел говорить об этом вслух. Он видел, как Юнги реагирует на это имя, и теперь даже размышлял, стоит ли копать дальше. Чонгук же, кажется, уже потерял интерес к теме, небрежно разминает плечо, наблюдая за тем, как официант ставит перед ними их заказы. Он берёт вилку, но прежде чем начать есть, всё же возвращается к разговору, будто не может не добавить ещё что-то.       — Если ты собираешься работать с Юнги и Чимином дальше, готовься к тому, что мэр тебя тоже заметит. Он контролирует всё, даже если не показывает этого открыто.       Тэхён лишь хмыкает, беря чашку кофе в руки.       — Ты имеешь в виду, что мэр может заинтересоваться мной?       — Он уже заинтересовался.       Тэхён на это лишь чуть приподнимает бровь, но Чонгук выглядит абсолютно уверенным в своих словах.       — Ты — федерал. Причём не просто федерал, а тот, кто копается в том, что вот уже полгода не даёт этому городу покоя. Конечно, Намджун следит за тобой.       — Интересно, — протягивает Тэхён, крутя чашку в руках. — И что же, мне стоит с ним познакомиться?       Чонгук усмехается.       — Думаю, он сам найдёт тебя, если посчитает нужным.       Тэхён в ответ только пожимает плечами, откусывая кусочек тоста. Он не из тех, кто боится внимания, но ему хотелось бы понять, что за человек этот Ким Намджун, прежде чем тот действительно объявится на его пути.       — И всё-таки, зачем мы здесь? — Тэхён приподнимает бровь, лениво скользя взглядом по забегаловке, затем возвращает внимание к сидящему напротив мужчине. — Мы же договаривались встретиться вечером.       Чонгук пожимает плечами, ничуть не смущённый этим вопросом.       — Захотелось тебя увидеть.       Тэхён на секунду задерживает на нём взгляд, но прежде чем успевает ответить, Чон перехватывает его ладонь, сжимает пальцы чуть крепче, чем требуется, но не настолько, чтобы это выглядело намеренно.       — Соскучился, — произносит тот спокойно, будто говорит о чём-то обыденном, но агент чувствует, что это прозвучало слишком искренне, слишком легко, как будто этот мужчина действительно не боится называть вещи своими именами.       Тэхён открывает рот, чтобы ответить что-то саркастичное, но Чонгук не даёт ему возможности.       — Я долго думал, но ты мне нравишься, Тэхён.       Агент Ким замирает.       — И я не могу игнорировать твоё присутствие рядом. В своём доме. В своей постели. В своём душе.       Тэхён выдыхает. Он чувствует, как его сердце даёт осечку, а затем резко ускоряется, но он делает вид, что ничего не произошло. Вместо ответа лишь откидывается на спинку стула, чуть прищуривается, разглядывая мужчину напротив.       — И что ты с этим собираешься делать, доктор?       Чонгук смотрит на него спокойно, будто уже знал, что Тэхён именно так отреагирует. Он не торопится отвечать, лишь продолжает удерживать его ладонь в своей, пальцы неторопливо скользят по коже, словно привыкая к этому прикосновению.       — Разве не очевидно?       Тэхён улыбается уголком губ, чуть склоняя голову набок, но в его взгляде нет насмешки. Он не тянется, чтобы убрать руку, но и не сжимает её крепче, просто позволяет этому моменту быть.       — Ну давай, удиви меня.       Чонгук наклоняется ближе, и на его лице появляется тень ухмылки.       — Я хочу, чтобы ты остался.       Тэхён не вздрагивает, не делает резких движений, но его пальцы всё-таки на секунду замирают.       — Остался… в твоём доме?       — В моей жизни, — уточняет Чонгук, его голос звучит ровно, но в нём чувствуется едва уловимое напряжение, будто он решился на что-то слишком важное. — Ты живёшь со мной уже неделю, и я не хочу, чтобы это было временно.       Тэхён изучает его выражение лица, выискивая в нём шутку, но не находит.       — Ты, кажется, слишком быстро привязываешься, доктор.       Чонгук усмехается.       — Я, кажется, просто знаю, чего хочу.       Тэхён медленно выдыхает, скользит взглядом по его губам, затем вверх — в глаза.       — А если я скажу «нет»?       Чонгук чуть склоняет голову набок, и его пальцы лениво скользят по запястью Тэхёна.       — Скажешь?       Тэхён молчит. Чонгук медленно откидывается назад, давая ему пространство, но в его глазах нет сомнения.       — Подумай об этом. Не сейчас, не в этот момент. Просто… подумай.       Тэхён смотрит на него долго, потом ухмыляется, забирает свою руку, поднимает чашку к губам и пьёт кофе. Но он знает. Они оба знают. Он уже подумал. Ким молчит, делая вид, что обдумывает слова доктора, хотя внутри себя уже знает ответ. Он не привык к таким разговорам, к тому, что кто-то так легко называет вещи своими именами, не боится озвучивать мысли вслух. Обычно всё было проще — слова прятались за действиями, намёками, но не звучали прямо, без экивоков. Он отпивает кофе, чувствуя, как тёплая горечь скользит по горлу, а затем лениво выдыхает, словно что-то для себя решает.       — Ты знаешь, Харпер сегодня звонил, — говорит он вдруг, и Чонгук приподнимает бровь, ожидая продолжения. — Удивился, что я ещё в городе. Спросил, не хочу ли я вернуться в академию.       Чонгук не реагирует сразу, лишь чуть сужает глаза, опираясь на стол, потом делает вид, что равнодушно пожимает плечами.       — И что ты ему ответил?       — Что мне и здесь неплохо, — Тэхён смотрит на него с лёгкой усмешкой, но в его взгляде есть что-то ещё, что-то более глубокое, чем просто шутка. Чонгук ненадолго задерживает дыхание, прежде чем кивает, принимая услышанное так, словно ожидал именно этого ответа.       — Кажется, ты действительно уже подумал.       Тэхён продолжает держать чашку в руках, чувствуя, как тепло керамики согревает пальцы. Он делает ещё один неторопливый глоток, но не опускает взгляд, не отводит глаз от Чонгука, словно решается сказать что-то, что до этого так долго избегал.       — Мне… страшно, — произносит тот негромко, почти так, будто говорит это сам себе. Чонгук не перебивает, не задаёт лишних вопросов, просто смотрит на него внимательно, давая пространство, давая время, чтобы Тэхён сам продолжил. — Всё, что происходит со мной сейчас, — Тэхён усмехается уголком губ, но в этой усмешке нет привычного сарказма, только лёгкое, почти усталое признание. — Мне это нравится. Больше, чем я готов признать.       Чонгук всё ещё молчит, но Тэхён видит, как его пальцы на секунду чуть сильнее сжимают край чашки, как дыхание становится чуть глубже.       — Я доверяю тебе, доктор, — его голос ровный, но внутри него слишком много эмоций, которым он не позволяет прорваться наружу. — Доверяю так, как не доверял никому последние шесть лет.       Чонгук медленно выдыхает, но не отводит взгляда.       — Тогда чего ты боишься?       Тэхён опускает взгляд в чашку, затем поднимает его обратно, и теперь его лицо уже не скрывает того, что он чувствует.       — Я боюсь, что потеряю контроль.       Чонгук наклоняется чуть ближе, его взгляд остаётся тем же — спокойным, уверенным, но в нём появляется что-то ещё.       — Над чем?       Тэхён смотрит ему прямо в глаза, на секунду задерживает дыхание, а затем честно отвечает:       — Над собой. Над тем, что я чувствую. Над тем, что это значит для меня.       Чонгук выпрямляется, его губы слегка дрожат в слабой ухмылке, но он не торопится с ответом. Только говорит чуть тише, чуть мягче:       — Может, тебе стоит просто позволить этому случиться?       Тэхён на это только усмехается, хмыкает, но Чонгук видит — он действительно задумался. Они выходят из забегаловки, и прохладный воздух сразу обволакивает кожу, стирая ощущение уюта, которое было внутри. Тэхён вдохнул глубже, запустил пальцы в карман, но не для того, чтобы достать сигареты, как он обычно делал в такие моменты, а просто так, чтобы не дать себе задуматься.       — Если я позволю этому случиться, — его голос звучит лениво, но в нём есть нечто иное, глубже, тяжелее, — То может прямо сейчас?       Прежде чем Чонгук успевает осознать смысл этих слов, Тэхён делает шаг вперёд, ловит его за ворот пальто, резко притягивает ближе и целует. Не спрашивая. Не предупреждая. Губы сталкиваются с явной решительностью, но без грубости. В этом поцелуе есть напор, но он не давит, не захватывает слишком резко, не оставляет места для сомнений, но и не даёт ощущение, будто у них нет выбора. Чонгук замирает только на секунду, но потом его рука скользит на затылок Тэхёна, пальцы пробираются в тёмные волосы, сжимая их едва ощутимо. Он отвечает почти сразу, углубляя поцелуй, и когда Тэхён открывает рот, позволяя этому случиться, Чонгук даёт себе свободу.       Поцелуй становится медленнее, но горячее, больше, чем просто импульс — в нём есть что-то невысказанное, что-то, что они оба понимали, но не решались назвать. Тэхён слегка наклоняет голову, позволяя Чонгуку вести, но не отдавая всю инициативу полностью. Его пальцы ещё сильнее сжимают ткань пальто, и вдыхает в чужие губы, забывая на миг, что они прямо посреди улицы. Чонгук улыбается в этот поцелуй, почти невесомо, но его ладонь с затылка скользит ниже, на шею, на плечо, тёплое прикосновение пробегает по коже. Когда Тэхён делает короткий вдох, неохотно разрывая поцелуй, Чонгук всё ещё не отпускает его, задерживает на долю секунды ближе, прежде чем лениво говорит:       — Вот теперь ты точно подумал.       Тэхён смеётся низко, глубоко, слегка прикрывая глаза.       — Ну, я ведь всегда принимаю правильные решения.       Агент Ким стоит у крыльца, закатывает голову назад, закрывая глаза, делает глубокую затяжку, выпуская дым медленно, словно пытается зацепиться за это мгновение, продлить его. Он обдумывает слова Чонгука, прокручивает их в голове, взвешивает, но чем больше думает, тем больше понимает, что ему это нравится. Не сама фраза, не то, что доктор открыто признался в своих чувствах, а сам факт, что кто-то хочет, чтобы он остался. Кто-то действительно хочет его присутствия рядом, не как коллеги, не как агента, не как человека, который решает чужие проблемы, а просто как самого себя.       Эта мысль настолько неожиданно тёплая, что он даже не сразу понимает, как уголки губ дрожат в слабой улыбке. Ему было приятно это слышать. Приятно знать, что кто-то не боится сказать это вслух. Чонгук не давит, не требует ответных слов, не ждёт признания, не просит ничего. Он просто говорит, что чувствует. Просто хочет, чтобы остался. Тэхён доверяет ему. Даже, возможно, больше, чем себе. Это пугает, но не настолько, чтобы заставить его отступить. Он привык всё держать под контролем, привык анализировать, выстраивать границы, отгораживать себя от того, что могло сделать больно. Но с Чонгуком было иначе. Рядом с ним он не чувствовал угрозы, не чувствовал необходимости защищаться. Всё происходило естественно, легко, словно их жизни просто… соприкоснулись и стали одной частью.       Нравится ли он ему? Возможно. Тэхён не знает, не разбирается в этом. Но ему нравилось целовать его, чувствовать тепло его губ, видеть, как тот иногда хмурится, когда сосредоточен, или ухмыляется, когда чувствует себя слишком уверенно. Нравилось ловить его взгляд, следить за тем, как он двигается, слушать его голос. Он замечал всё это неосознанно, машинально, но больше не отрицал. Лёгкие прикосновения, короткие моменты, украденные секунды. Если говорить откровенно, то ему хотелось большего. Намного большего. Но никто из них не позволял этого. Они давали друг другу пространство, возможность самим принимать решения, двигаться в этом настолько медленно, насколько каждому было комфортно. Чонгук не торопил. Он не говорил лишних слов, не пытался форсировать события, но всегда напоминал о себе. О своих чувствах. О том, что он тоже человек, а не просто холодный психиатр, наблюдающий со стороны. Он жил этим, он хотел его, но давал ему возможность решить самому.       Тэхён делает последнюю затяжку, ощущая, как дым обволакивает лёгкие, задерживается внутри, прежде чем он медленно выпускает его в воздух. Серое облако растворяется в прохладном утреннем свете, а он остаётся на месте, прислонившись плечом к металлическому поручню, лениво разглядывая улицу перед участком. В голове всё ещё звучат слова доктора Чона, прокручиваются по кругу, повторяются так, будто он боится их забыть.       — Я хочу, чтобы ты остался.       Это не просто фраза. Это не просто эмоция. Это что-то большее. Ощущение принадлежности, которого у него не было так давно, что он даже не сразу понял, что это за чувство. Чонгук не требовал ответа, не ждал моментального согласия, не ставил перед выбором. Он просто сказал, как есть. Тэхён усмехается, бросая окурок вниз, раздавливает его носком ботинка и наконец распрямляется. Почему-то даже это утро кажется легче. В участке пахнет кофе и бумагами, в воздухе висит тихий шум — звуки разговоров, стук клавиатур, звонки телефонов. Дежурный Беннет замечает его первым, чуть кивает, затем вытаскивает из ящика конверт, вертя его в пальцах, прежде чем протянуть агенту.       — Час назад для тебя пришла почта.       Ким машинально берёт конверт, чуть нахмурившись. Он не получает почту. Его личный ящик всегда пуст. Единственные письма, которые он когда-то ждал, приходили от бюро — уведомления, отчёты, бумаги, требующие подписей. Но это другое. Конверт тяжёлый, в нём что-то есть. Не просто бумаги, что-то твёрдое. Он прикидывает вес, едва заметно проводит пальцами по краям, но не открывает сразу. Странно. Кто бы мог отправить ему что-то? Но мысли о письме не держат его так же крепко, как мысли о психиатре. Он идёт по коридору, убирая конверт в карман, и даже не сразу замечает, что чуть улыбается. Настроение у него странное, лёгкое, расслабленное — настолько, что он сам себе не верит. Он почти не помнит, когда в последний раз чувствовал что-то подобное.       Но всё меняется, как только он открывает дверь в кабинет шерифа. В воздухе буквально застывает напряжение. Чон сидит за столом, пальцы методично постукивают по дереву, что-то в его позе выдаёт усталость, но больше — раздражение. Мин стоит у доски, сложив руки на груди, его лицо тёмное, мрачнее обычного. Они выглядят так, будто только что узнали очень хуёвые новости. А потом в кабинет заходит он. Спокойный. Улыбающийся. Почти довольный. Наступает несколько секунд гробовой тишины. Первые, кто его замечает, — Мин. Он медленно поворачивает голову, чуть прищуривает глаза, а затем выдыхает с лёгкой насмешкой:       — Ты что, влюбился?       Тэхён останавливается. Поднимает бровь. Кидает конверт на стол.       — Что за бред, Мин?       — Ну ты посмотри на себя, агент. — Детектив делает вялый жест в его сторону, лениво оценивая выражение лица Кима. — С каких это пор ты выглядишь так, будто у тебя в жизни всё заебись?       Шериф фыркает, качая головой, но Тэхён успевает заметить тень любопытства в его глазах.       — Вы закончили с анализом моего настроения или всё-таки расскажете, почему сидите тут с такими еб…мрачными мордами?       Он делает шаг вперёд, уже готовясь занять своё место за столом, но в тот же момент Мин уже перехватывает конверт, переворачивает его в руках, внимательно изучает.       — А это что?       — Почта для меня, пришла час назад.       Шериф смотрит на него пристально.       — Ты вообще часто получаешь почту?       Ким фыркает, откидываясь на спинку стула.       — Последний раз лет пять назад, когда меня уведомили об отстранении.       В комнате нарастает тишина. Напряжение будто становится осязаемым. Мин первым нарушает молчание, тяжело вздыхает, проводя ладонью по лицу, словно пытаясь переварить происходящее, а затем, не сказав ни слова, резким движением надрывает край конверта. Бумага рвётся с характерным звуком, и на стол, со слабым стуком, падает металл. Тяжёлый. Холодный. Узнаваемый. «Глок-19».       В кабинете воцаряется напряжённая тишина, как будто всем одновременно перекрыло кислород. Шериф Чон не двигается, его взгляд направлен прямо на оружие, в глазах читается что-то среднее между яростью и недоверием. Его челюсть сжата, скулы напряжены настолько, что кажется, будто они могут лопнуть в любую секунду. Мин сжимает губы, матюгается сквозь зубы, тут же надевает перчатки, берёт пистолет в руки, медленно осматривает его под светом лампы, не спеша, будто каждый миллиметр этого оружия может дать ему ответ на то, какого чёрта оно сейчас лежит перед ними.       — Не может быть… — выдыхает он, переворачивая «Глок» в руках, изучая корпус, проверяя затвор.       Тэхён наблюдает за этим молча, но внутри него что-то пронизывает холодом. Сердце на мгновение сбивается с ритма, в голове появляется вопрос, на который он пока не может найти ответа. Почему сейчас? Почему ему? Почему в его руки?       — Где ты это взял? — голос шерифа звучит глухо, почти ровно, но в нём чувствуется угроза.       — Говорю же. Почта. — Ким машинально кивает на разорванный конверт, который теперь валяется на столе. — Без адреса, без марки. Просто… пришло.       — Кто его принёс?       — Без понятия. Я даже не смотрел, пока сюда не зашёл.       Мин продолжает изучать пистолет, его пальцы скользят по корпусу, задерживаются на серийнике. Он проверяет патронник, на мгновение замирает, а затем медленно поднимает глаза на шерифа.       — «Глок» заряжен.       В этот момент тишина становится почти удушающей. Тэхён ощущает, как по позвоночнику пробегает неприятный холодок. Он понимает, что это не просто возврат улики. Это что-то большее. Это игра. Кто-то хотел, чтобы они снова посмотрели на это оружие. Кто-то хотел, чтобы они вспомнили об этом преступлении. О тех убийствах.       — Ты уверен, что это тот самый? — голос агента звучит спокойно, но внутри он чувствует, как его нервы натянуты до предела.       — Сто процентов. — Мин щёлкает предохранителем, прежде чем положить «Глок» обратно в пакет для улик. — Его серийник частично стёрт, но я его помню. Это он.       Шериф Чон сжимает кулаки, тяжело выдыхает, будто сдерживая злость. Несколько секунд он не двигается, потом всё же медленно качает головой, будто собирая мысли воедино.       — Ладно. Это значит, что ублюдок снова играет с нами.       Тэхён переводит на него взгляд, а затем произносит ровно, без лишних эмоций:       — Или со мной.       Взгляды в комнате пересекаются. Мин медленно моргает, Чон ещё сильнее сжимает зубы. Эта мысль приходит в голову каждому. Это была не просто посылка. Это было послание. Мин отрывает взгляд от оружия, с силой сжимая пакет с уликами, будто хочет почувствовать что-то ещё, но затем выдыхает и откидывается на спинку кресла.       — Ладно, хрен с этим. Есть ещё кое-что.       Тэхён переводит на него взгляд, видя, как шатен становится ещё мрачнее, если это вообще возможно.       — Пак закончил осмотр тел. — детектив говорит это почти отстранённо, но в его голосе проскальзывает странная нотка напряжённости. Шериф Чон только молча кивает, видимо, уже зная, к чему всё идёт.       — И? — агент поднимает бровь, складывая руки на груди.       — Две жертвы. — Мин кивает в сторону доски, на которой теперь обновлённая схема всех убийств. — Милтон Ривз и Эшли Кордеро.       Тэхён помнит их. Милтона нашли в лесу. Тело было почти нетронутым, глаза — на месте. Это и сбило их с толку. А теперь… Теперь всё сходится.       — Они не были убиты нашим серийником.       Это звучит как вывод, но в голосе детектива слышится раздражение.       — Что? — Ким слегка выпрямляется в кресле.       — Патологоанатом обнаружил, что у них… нет органов.       Тишина в кабинете становится густой, осязаемой. Тэхён чувствует, как его мысли начинают работать быстрее, как в голове прокручиваются детали, которые они раньше не складывали в общую картину.       — Каких именно?       — Печень, почки. — Мин выдыхает, проводя рукой по волосам. — Чистый разрез. Как будто изъяли для чего-то.       Агент некоторое время молчит, прежде чем медленно произнести:       — Чёрный рынок.       Шериф Чон устало тянется за кофе, который уже остыл, и делает глоток, прежде чем тяжело выдохнуть.       — Получается, у нас два убийцы.       — Выходит, так.       Тэхён снова смотрит на доску с жертвами. Два убийства, выбивающихся из общего профиля. Похищенные органы. Серийник, который никогда раньше не делал такого.       — Почему мы не заметили этого раньше?       Мин скрипит зубами.       — Потому что никто не сравнивал их тела с другими.       — И потому что никто не хотел видеть ещё одну проблему.       — Ну так поздравляю, федерал. — Шериф резко кладёт пустую чашку на стол. — Теперь у нас не один ебанутый, а два.       Агент Ким вздыхает, убирая очки и потирая переносицу.              — А ты? — тот кивает на Чона, который выглядит так, будто у него день ещё хуже, чем у всех остальных. — Что за милую беседу ты вёл с мэром?       Шериф только закатывает глаза, явно не в восторге от воспоминаний.       — Сукин сын хочет свернуть дело.       Тэхён моргает, его дыхание становится чуть глубже.       — Что?       — Ты всё правильно услышал. Намджун думает, что слишком много внимания, слишком много лишнего шума. А если учитывать, что теперь у нас два убийцы, мэр хочет, чтобы мы как можно быстрее нашли зацепку.       Мин усмехается, безрадостно, криво.       — И он считает, что если мы не найдём её в ближайшие пару недель, то…       Шериф криво ухмыляется.       — То расследование передадут другому отделу.       Тэхён чувствует, как внутри поднимается злость.       — То есть он хочет, чтобы мы свернули дело или отдали его кому-то другому?       — По сути, да.       Тишина, а затем агент Ким выдыхает, закрывает глаза и холодно говорит:       — Пусть идёт нахер.       Шериф Чон только усмехается, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди.       — Так я ему примерно и сказал.       Мин хмыкает, качая головой, а Тэхён медленно подаётся вперёд, устремляя взгляд в одну точку, его пальцы барабанят по столу, мысли работают с бешеной скоростью. Они только что подтвердили, что у них два убийцы. Но если один из них — их серийник, то кто второй?       — Как мэр это объяснил? — голос агента звучит почти лениво, но все в комнате знают, что это не так.       — Политика. — шериф закатывает глаза, наклоняется вперёд, сцепив пальцы в замок. — Город не может позволить себе такую репутацию. «Эшвуд не должен становиться очередной криминальной свалкой». Бла-бла-бла. В общем, ты понял.       — Ага, понял. — Тэхён проводит пальцами по подбородку. — Ему насрать на убийства, его больше заботит, что о нём скажут газетчики.       — Поздравляю, федерал, ты официально догнал нас.       Мин усмехается, но в глазах холодное раздражение. Ким знает, что у детектива свои счёты с мэром, но сейчас даже он чувствует, насколько сильно это взбесило шатена.       — Если у нас второй убийца, то это не просто совпадение. — Мин продолжает, его пальцы нервно постукивают по столу. — Если подумать, у серийника был определённый почерк. Жертвы — молодые женщины и мужчины, глаза — как трофей, всегда…       — А тут органы. — Тэхён продолжает мысль, его взгляд всё ещё сосредоточен на доске.       — И не просто так. — Мин кивает, переводя взгляд на шерифа. — Если это чёрный рынок органов, значит, кто-то в этом заинтересован.       — И если это так, то Милтон Ривз действительно не был нашей жертвой.       Чон тяжело вздыхает.       — Вы мне тут рассказываете то, что я и так уже понял.       — Отлично. — Тэхён встаёт со стула, берет со стола пистолет, снова изучает его взглядом. — Значит, давайте думать дальше. Нам подкинули «Глок», явно не просто так. Это либо предупреждение, либо вызов.       Мин смотрит на него, затем кивает на оружие.       — Или это кто-то хочет, чтобы ты сам связал всё воедино.       — Только вот хреново то, что пазл пока не сходится.       Шериф закатывает глаза, достаёт сигареты из кармана, но даже не прикуривает — просто крутит пачку в руках.       — Так, ладно, детектив, ты сказал, что в морге что-то нашли. Что дальше?       — Пак взял пробы тканей. Если это действительно связано с торговлей органами, он должен что-то найти. Возможно, следы препаратов, консервации.       — Тогда ждём отчёт.       Мин кивает, а Тэхён бросает последний взгляд на пистолет и медленно убирает его обратно в пакет для улик.       — А мэр?       Шериф фыркает.       — Будет злиться.       — Пусть злится.       — Я так ему и сказал.       Мин смеётся.       — Кто бы мог подумать, федерал, что ты настолько охренеешь от нашего городка.       Тэхён смотрит на него и медленно улыбается.       — Кто бы мог подумать, Мин, что ты мне начнёшь нравиться.       Шериф только качает головой, возвращаясь к своим бумагам, а агент выпрямляется и выходит из кабинета, потому что у него в голове уже появляется план. Тэхён заходит в кабинет, закрывает за собой дверь, но не сразу идёт к столу — несколько секунд просто стоит, пытаясь сложить воедино всё, что они выяснили за последние часы. В голове крутятся фрагменты информации: «Глок», мэр, двое убийц, возможный чёрный рынок, глаза, органы — всё это отдельные куски одной истории, но как их правильно сложить? Что-то явно не так, и он это чувствует. Он проходит к столу, опускается в кресло, наклоняется вперёд, складывает локти на столешнице и массирует виски, пытаясь сосредоточиться.       Мысли возвращают его на семь лет назад, в Сиэтл. Дело, о котором он когда-то читал в бюро. Тогда всё выглядело слишком запутанным: убийства, исчезновения, связи с медицинскими учреждениями. Громкое расследование, которое длилось почти год. Преступника поймали, но закрыли дело слишком быстро, как будто кому-то невыгодно было продолжать копать глубже. Что, если тогда они упустили что-то важное?       Тэхён вытаскивает телефон, находит в списке контактов нужное имя и быстро пишет сообщение:       «Харпер, мне нужно одно старое дело. Сиэтл, семь лет назад, убийства с изъятием органов. Пойманный преступник. Нужны копии, скинь на почту».       Ответ приходит почти сразу.       «Ты уверен, что хочешь в это лезть?».       Тэхён хмыкает, набирает короткое       «С каких пор ты спрашиваешь?» и отправляет.       Харпер больше не пишет, но агент знает, что копии появятся у него на почте в ближайшие пару часов. Он убирает телефон в карман, опирается на спинку кресла, задумчиво глядя в потолок, но надолго один не остаётся. Дверь в кабинет открывается без стука, и внутрь заходит детектив Мин.       — Так, чего это ты улыбался изначально?       Тэхён лениво поднимает голову, его брови чуть взлетают вверх.       — Тебя это так волнует?       Мин, не сводя с него прищуренного взгляда, усаживается на край стола, скрещивает руки на груди и чуть наклоняется вперёд.       — Просто хочу разрядить себя чем-то, чтоб не поехать и кое-кому по морде не заехать.       — Так выпей чаю, чего ко мне лезть?       — Не к шерифу же, который сейчас смотрит на свой глок, словно призрака увидел.       Тэхён усмехается, откидывается назад, но выражение лица не меняет.       — Так сходи, отвлеки его.       — Сейчас?       — Ну не ночью же.       Мин молча выдыхает, словно пытается не поддаться искушению съездить ему по голове, но что-то в его взгляде выдаёт любопытство.       — Ты что-то задумал, да?       Ким не отвечает сразу. Он просто внимательно смотрит на него, затем проводит пальцами по подбородку, слегка качает головой и медленно, почти с ленцой, улыбается.       — Может быть.       Мин смотрит на него ещё несколько секунд, затем фыркает и качает головой.       — Вот из-за таких мудаков, как ты, у меня и начинается мигрень.       — Ты же любишь загадки.       — Люблю, но не тогда, когда ты их устраиваешь.       Тэхён только усмехается, кидая взгляд на экран телефона. Он ждёт отчёт Харпера. У него в голове уже складывается чёткий план, но он пока не уверен, что готов делиться им. Мин, как назойливая муха, не собирается уходить. Он даже не делает вид, что занят чем-то важным, а просто остаётся сидеть на краю стола, склонив голову набок и внимательно наблюдая за тем, как агент что-то помечает в своём блокноте. Его взгляд скользит по записям, но не может разобрать, что именно там пишет Тэхён, потому что тот специально выводит буквы так, будто хочет, чтобы никто, кроме него, не смог это прочитать.       — Куда это ты ездил в обед? — наконец-то подаёт голос Мин, прищуриваясь, но в его голосе слышится скорее подначка, чем реальное любопытство. Тэхён не отрывает взгляда от записей, лениво проводя ручкой по бумаге.       — А тебе зачем? Следишь за мной?       — Не за тобой, а за подозрительными личностями.       — То есть теперь я подозрительная личность?       Мин скрещивает руки на груди и откидывается назад, словно занимая ещё более удобную позицию для допроса.       — Слушай, ты в последнее время какой-то странный. То ходишь весь мрачный, то улыбаешься так, будто тебе чертовски хорошо.       — Нельзя, что ли?       — Просто непривычно.              Тэхён вздыхает, наконец-то поднимает голову и пристально смотрит на детектива.       — Я ездил на встречу.       — На встречу, значит?       — Да.       — С кем?       — С человеком.       — Боже, федерал, ты такой остроумный, что я прямо сейчас расплачусь.       Тэхён усмехается, но не отвечает. Мин продолжает буравить его взглядом, словно пытаясь раскопать правду без слов.       — Ты же понимаешь, что я всё равно выясню?       — Конечно.       — И мне не понравится твой ответ?       — Возможно.       Мин закатывает глаза, вздыхает, но встаёт со стола и делает пару шагов по кабинету, словно размышляя, стоит ли дальше копать. В конце концов тот оборачивается и усмехается.       — Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда мне что-то не говорят.       — Знаю.       — И всё равно молчишь?       — Ага.       — Сука.       Тэхён только усмехается шире, снова погружаясь в записи. Мин качает головой, но остаётся в кабинете, словно ожидая момента, когда тот всё-таки сдастся и расскажет. Но Ким даже не думает поддаваться. Мин всё ещё маячит в кабинете, но теперь уже не давит, а скорее наблюдает, как федерал что-то сосредоточенно пишет, вычеркивает, добавляет новые заметки в блокноте. Детектив лениво проходит по комнате, делает круг, останавливается у стола, смотрит на Тэхёна, потом на его записи, потом снова на него.       — И что ты там такого помечаешь, что даже меня игнорируешь?       Ким не отвечает сразу, только переворачивает страницу, проводит кончиком ручки по бумаге, обводя какие-то ключевые моменты.       — Сопоставляю факты.       — Какие ещё факты?       — Связи между делами.       — Ага, и что, нашёл что-то новое?       Тэхён на секунду замирает, скользит взглядом по своим записям, затем всё же поднимает глаза на детектива.       — Пока что догадки.       — Ты же знаешь, как я люблю догадки.       — Как и все, кому не хватает терпения.       — Ты меня сейчас подначиваешь?       — Я? Никогда.       Мин хмыкает, снова закатывает глаза, но не отходит. Вместо этого облокачивается на стол, наклоняется ближе, словно всё-таки хочет понять, что у федерала в голове.       — Ладно, если серьёзно. Ты реально думаешь, что эти два убийцы связаны?       — Думаю, что у них может быть один и тот же источник.       — В каком смысле?       Тэхён кладёт ручку, переплетает пальцы в замок и кивает на доску с делом.       — Допустим, наш серийник собирает «трофеи» — глаза. Второй убивает ради органов. Если они оба существовали параллельно, почему вдруг началась путаница? Почему наш серийник изменил почерк?       Мин хмурится, поджимает губы.       — Потому что что-то пошло не так.       — Именно.       — И ты думаешь, что что-то спровоцировало их обоих?       Тэхён кивает.       — Может быть. Либо один воспользовался работой другого, либо они пересеклись в один момент.       — Или кто-то заставил их выйти из тени.       Ким на секунду задерживает дыхание. Это звучит слишком логично. Слишком правильно. Мин замечает его реакцию и хмыкает.       — Вот же жопа, а. Я, получается, помогаю тебе сложить твои же пазлы?       — Выходит, так.       — Ну и хрен с тобой, федерал. Только не забудь сказать мне, когда окончательно что-то надумаешь.       Тэхён молча кивает, наблюдая, как детектив уходит из кабинета, но в голове уже зацепилась мысль: «или кто-то заставил их выйти из тени». Он снова берёт телефон, проверяет почту. Пока ничего. Но тот знает, что скоро Харпер пришлёт ему файлы. И тогда, возможно, всё станет ещё сложнее, чем думал. Через час терпение Юнги окончательно лопается. Детектив резко встаёт из кресла, бросает ручку на стол и выдыхает сквозь стиснутые зубы.       — Всё, я заебался.              Голос звучит ровно, но в нём слышится усталость. Он проводит рукой по лицу, будто пытаясь прогнать накопившееся напряжение, а затем хватает ключи со стола, кидая короткий взгляд на Кима.       — Я пошёл. Хочу провести хоть один вечер как нормальный человек. Поспать, выпить что-нибудь не в этом сраном участке. Может, даже фильм посмотреть, хрен его знает.       Ким только молча кивает, понимая, что спорить сейчас нет смысла. Мин и так слишком долго сдерживался.       — Ладно. Отдыхай.       — Спасибо, что разрешил, федерал.       — Всегда пожалуйста.       Юнги лишь закатывает глаза, накидывает куртку и, не прощаясь, выходит из кабинета, оставляя за собой только тихий щелчок двери. Тэхён остаётся один. Он не двигается сразу, просто делает глубокий вдох, наклоняется вперёд, упирается локтями в стол и на автомате вытаскивает телефон, быстро проверяя почту. Пусто. Тупо уставившись в экран, он закрывает приложение, откладывает телефон в сторону и переводит взгляд на доску. Там всё по-прежнему: фотографии, связанные красными нитями, имена, даты, карты. Он пытался выстроить логическую цепочку, но что-то всё ещё не сходится. Он вытаскивает сигарету из пачки, крутит её между пальцев, но прикуривать не торопится.       Что-то не так. Глаза автоматически бегают по деталям, пытаясь зацепиться за хоть одну новую мысль, но в голове только белый шум. Он закрывает глаза, откидывается на спинку кресла, пропуская воздух через зубы. В голове, будто заело старую плёнку, снова крутятся одни и те же вопросы. Как всё началось? Какую деталь он упускает? Почему это кажется ему знакомым? В груди поднимается странное, липкое ощущение. Чувство, что он что-то упускает. Чувство, что что-то смотрит на него. В затылке неприятным холодом тянется осознание, что он больше не один в этом кабинете. Хотя физически в комнате, кроме него, никого нет.       Тэхён резко открыл глаза, осознавая, что, возможно, задремал. Он медленно выпрямился в кресле, на секунду моргнув, привыкая к темноте за окном. В кабинете было тихо, только приглушённый свет настольной лампы освещал бумаги, которые даже не помнил, когда в последний раз перелистывал.       В пальцах он всё ещё сжимал сигарету, но она давно догорела до фильтра. Сухая горечь табака ощущалась на языке, но даже не сразу это понял. Он раздражённо выкинул окурок в пепельницу, потёр лицо руками, пытаясь стряхнуть остатки сна, и в этот момент телефон на столе коротко пискнул. Он машинально потянулся за ним, разблокировал экран и сразу увидел новое письмо в почте. «Запрошенное дело. Сиэтл, семь лет назад. Полный архив в прикреплённых файлах. Надеюсь, ты понимаешь, во что лезешь, Ким». Тэхён хмыкнул, качая головой. Да, он понимал.       Открыв первый файл, он принялся читать.       Семь лет назад в Сиэтле шла серия убийств, которые с первого взгляда казались несвязанными. Разные жертвы, разные способы убийства, разный временной интервал между преступлениями. Одни тела находили сразу, другие — через недели после смерти. Почти у каждого погибшего был свой способ умереть: кого-то задушили, кого-то зарезали, кого-то отравили. Но у всех было одно общее — отсутствующие органы. Не всегда это было одно и то же. В некоторых случаях исчезали почки, в других — печень или сердце. Несколько тел находили полностью лишёнными внутренних органов, словно их методично извлекали, оставляя после себя пустую оболочку. Дело сначала не вызывало интереса у ФБР — слишком разные детали, отсутствие чёткого почерка. Но позже один из судмедэкспертов обратил внимание на странность, которую раньше никто не замечал: органы изымались с хирургической точностью. Не просто отрезаны или вырваны, а аккуратно удалены, как в операционной.       Это не было работой обычного убийцы. Когда начали проверять связи погибших, всплыли упоминания о частных клиниках и медицинских центрах. Несколько из них подозревали в незаконных операциях по трансплантации, но улик так и не нашли. Прорыв в расследовании случился, когда в одном из старых подвалов на окраине города нашли контейнеры с замороженными органами. Полиция вышла на Ричарда Холлоуэя — хирурга, работавшего в одной из частных клиник. В его квартире нашли подобные контейнеры, а также списки пациентов и предположительно доноров. Его арестовали и обвинили в убийствах. Но в суде он сказал одну вещь, которая заставила следователей задуматься.       «Я был просто винтиком в механизме. Если вы думаете, что нашли кого-то важного, вы ничего не поняли»       Дело закрыли. Холлоуэй получил пожизненный срок. Несколько упоминаний о частных клиниках пропали из материалов дела. Несоответствия в убийствах так и не объяснили. Несколько документов были засекречены. Тэхён перечитывал отчёт снова и снова, пока в голове не начала формироваться слишком знакомая картина. Изъятые органы. Два разных почерка. Следы хирургической работы. И ощущение, что история повторяется. Он медленно поднял взгляд на доску, на которой висели фотографии их жертв. Внутри будто что-то щёлкнуло. Если тот, кто стоял за этим тогда, не был пойман… Значит, возможно, он снова начал работать.       Тэхён медленно откинулся в кресле, ощущая, как его мысли закручиваются в тугую спираль. Дело из Сиэтла больше не казалось чем-то далёким, не относящимся к ним. Чем глубже он вчитывался в отчёты, чем больше анализировал детали, тем яснее становилось, что их преступления слишком похожи. Почерк отличается? Да. Но структура одна и та же. Семь лет назад всё началось так же — сначала полиция не видела связи, потом появились улики, указывающие на медицинские вмешательства, а затем, словно по нажатию невидимой кнопки, дело закрыли с удобной версией, не оставляя следов для дальнейших поисков.       Если Холлоуэй действительно был лишь «винтиком в механизме», то кто тогда запускал этот механизм? Кто оставался в тени, когда его судили, кто продолжал работать, пока все праздновали поимку преступника? Если этот человек сменил место, выбрав Эшвуд своей новой площадкой, то объясняется многое. Двое убийц. Две параллельные линии, которые на первый взгляд не пересекаются, но если взглянуть глубже, всё становится очевидно. Кто-то работает методично, чётко, без эмоций — вырезает органы, забирает их, оставляя тела лишь как оболочки. Это бизнес, и был поставлен на поток ещё тогда, в Сиэтле. Второй — тот, кто играет иначе. Ему нужны не деньги, а что-то другое. Он получает удовольствие.       Тэхён барабанит пальцами по столу, глядя на свои записи, в очередной раз осознавая, насколько их расследование шло в неверном направлении. Они искали маньяка, но что, если всё это было ширмой? Что, если маньяк здесь только инструмент, отвлекающий фактор, который позволяет настоящему преступнику оставаться незамеченным? Если он связан с медициной, значит, он точно не на виду. Ни один врач с уважаемой карьерой не стал бы рисковать всем, занимаясь подобным, но это не значит, что он не существует. Он не бросается в глаза, но имеет стабильный доход, он не афиширует богатство, но чёрный рынок органов приносит ему миллионы. И его заказчики — явно не простые люди. Стоит проверить всех врачей в Сент-Джуд. Больница — единственное место в городе, где можно было бы достать «материал» для операций, но при этом остаться незаметным. Они ошибались, когда искали убийцу среди одиночек, ищущих кровавых развлечений. Возможно, один из них действительно таков, но второй… Второй — это бизнес.       Но если с этим всё ясно, то остаётся один вопрос. Зачем глаза? Изъятие органов логично — их можно продать, пересадить, на них есть спрос. Но глаза? Что, если второй убийца — не партнёр, а конкурент? Что, если тот, кто всегда находился в тени, разозлился, что кто-то новый ворвался на его территорию? Тэхён прищуривается, сжимая в пальцах ручку. Это уже не просто убийства.       Тэхён бросает взгляд на часы. 8:06. Поздно. В участке давно пора выключать свет, но он снова засиделся, и теперь глаза болят от усталости, голова гудит от потока мыслей, а спина ныла от долгого сидения в одном положении. Пора ехать домой. Тэхён быстро делает ксерокопии отчётов из Сиэтла, сгребает бумаги в папку, намереваясь продолжить изучение дома. Сегодня он не собирался засиживаться допоздна, но знал, что мысли не дадут ему заснуть, пока он не разложит всё по полочкам. Он засовывает папку в портфель, убирает телефон в карман, но перед этим мельком проверяет сообщения.       Одно новое. Доктор Чон:       «Буду поздно. Не жди с ужином»       Тэхён хмыкнул, убирая телефон обратно. Отлично. Это означает «я задержусь в больнице, но вернусь чертовски голодным». Агент на секунду задумался, но быстро пришёл к единственному верному решению: не испытывать судьбу. После последнего кулинарного эксперимента, когда он чуть не оставил Чонгука без кухни (и без нервов), ещё раз рисковать жизнью он не собирался. Получить обгорелой сковородкой по голове в этот раз было слишком реальной перспективой, поэтому он просто заехал по пути в кафе, взял еду на вынос, и с чувством выполненного долга направился домой.       Дом, в который он зашёл, всё ещё казался чужим. Несмотря на то, что он жил здесь уже неделю, всё было слишком чистым, организованным, привычным для кого-то другого. Он знал, что уже не был гостем — Чонгук слишком явно дал понять, что не собирается его выгонять. Но ощущение, что это не его место, не его жизнь, не его привычный порядок, не отпускало. Он молча поставил пакеты с едой на стол, выдохнул, а потом, не включая свет, вышел на крыльцо, прикуривая сигарету. Свежий воздух ударил в лицо, проясняя мысли. Дым затянул лёгкие, и вместе с ним пришло странное чувство. Он не был дома. Он просто был там, где ему позволили остаться. И по какой-то причине, его это устраивало.       Тэхён быстро поел, не включая телевизор, не включая музыку, просто сидя в тишине, словно в этом было что-то привычное. Весь день его окружали чужие голоса, чужие эмоции, чужая злость, чужая тревога. А сейчас он наконец мог побыть один. Выкинув остатки еды в мусорное ведро, машинально открыл холодильник, даже не думая, что ищет, и наткнулся на бутылку белого вина. Она уже была открыта. Возможно, Чонгук пил её несколько дней назад. Тэхён не особо любил алкоголь, но сейчас мысль о том, чтобы пропустить пару глотков, казалась странно заманчивой. Он взял бутылку, на ходу захватил стакан и направился в душ. Горячая вода расслабила напряжённые мышцы, смыла усталость с тела, но не из головы. Он натянул чужие спортивные штаны, тёплые носки и мягкую толстовку, которая слишком свободно сидела на плечах, и, взяв бутылку, направился в гостиную.       Опустился прямо на ковёр, не включая свет, раскидал перед собой бумаги, разложил их на кофейном столике в хаотичном порядке, пробежался взглядом по старым отчётам. Его рука автоматически потянулась к бокалу, сделал медленный глоток, почувствовал, как прохладное вино растекается по телу. Так он и просидел вечность, опираясь спиной на диван, перебирая заметки, делая хаотичные пометки в блокноте. Время потеряло смысл.       Тэхён даже не заметил, как вернулся Чонгук. Тот, судя по всему, успел поесть и принять душ. Он появился в поле зрения неожиданно — в одних тёмных спортивных штанах, босиком, с мокрыми волосами. Его движения были тихими, плавными, почти ленивыми. Чонгук не сказал ничего. Просто подошёл, сел на диван рядом, молча запустил пальцы в его тёмные волосы, медленно, почти задумчиво пропуская их между пальцев. Тэхён не дёрнулся. Не возмутился. Не остановил его. Он просто закрыл глаза на секунду, делая очередной глоток вина, позволяя себе замереть в этом моменте.       Тишина в комнате была особенной. Не напряжённой, не неловкой — скорее, наполненной чем-то тёплым, почти неуловимым. Тэхён ощущал, как пальцы Чонгука медленно проходятся по его волосам, едва сжимая пряди, чуть лениво, без цели. Он не знал, что больше расслабляло — вино или это прикосновение. Он сделал ещё один глоток, позволил себе откинуть голову назад, касаясь затылком колена Чона, который даже не подумал убрать руку.       — Ты, кажется, не спишь, — голос доктора был тихим, чуть хрипловатым после долгого дня.       — Ты тоже.       Чонгук коротко хмыкнул, пальцами лениво прочертив линию вдоль его виска.       — Это нормально. Один из нас должен следить за порядком в доме.       Тэхён медленно открыл глаза, взглянув на него через бокал.       — И кто из нас?       — Ты же знаешь, — Чонгук усмехнулся, опуская взгляд на бумаги перед ним. — Рабочий вечер?       Тэхён молча кивнул, рассеянно проведя пальцами по листу с выписками из отчёта.       — Дело из Сиэтла, семь лет назад. Слишком много совпадений.       Доктор откинулся на спинку дивана, чуть прищурился, просматривая хаотично разбросанные бумаги.       — Ты хочешь сказать, что это один и тот же человек?       Тэхён качнул головой, поправляя очки.       — Один — вряд ли. Двое — возможно. Один из них работал тогда. Второй… Либо был частью этого, либо подражает. Но что-то здесь не так.       Чонгук потянулся вперёд, небрежно взял один из листов, пробежался взглядом.       — Что именно?       — Глаза. — Тэхён наклонился, ткнув пальцем в одно из фото жертв, затем поднял взгляд на Чона. — В деле из Сиэтла не было ничего похожего. Только органы. Никаких показательных сцен.       — Значит, один из них делает это не ради денег.       — Именно.       Они снова замолчали. Тэхён допил вино, поставил пустой стакан на стол, провёл ладонями по лицу, сжимая переносицу. Усталость наваливалась медленно, но неотвратимо. Чонгук посмотрел на него чуть внимательнее, затем небрежно опустил листок обратно, легко коснулся его плеча.       — Заканчивай на сегодня.       — Не могу.       — Можешь, — поправил его доктор, чуть сильнее сжав пальцы на его плече. — Ты уже даже не видишь перед собой ничего.       Тэхён скептически посмотрел на него, но спорить не стал.       — Спать?       — Ты ведь всё равно не уснёшь сразу, — Чонгук поднялся, потянулся. — Но ты хотя бы можешь просто лечь.       Тэхён медленно выдохнул, ощущая, как вино приятно согревает изнутри.       — Ты так говоришь, будто у меня есть выбор.       Чонгук не отвечает сразу. Лишь просто смотрит на него, чуть склонив голову, затем медленно тянется, касаясь пальцами его подбородка, разворачивая к себе, вынуждая встретиться взглядами. Движение плавное, почти ленивое, но в нём ощущается намерение, от которого внутри на секунду что-то замирает.       — У тебя никогда не было выбора, Огонёк, — голос тихий, но в нём читается едва уловимая усмешка.       Тэхён собирается сказать что-то в ответ, но не успевает. Чонгук наклоняется и целует его. Тихо, осторожно, но без намёка на неуверенность. Тэхён чувствует, как мягко касаются его губы, как тепло чужого дыхания касается кожи, как легко ладони скользят к его шее. Он не сразу реагирует, словно не ожидая, но спустя пару секунд поддаётся. Он бросает бумаги, которые с лёгким шорохом разлетаются по полу, но ему всё равно. Отвечает медленно, хаотично, будто только разбирается в собственных ощущениях. Его руки находят чужие плечи, пальцы цепляются за мягкую ткань спортивных штанов, пока он приподнимается на коленях, чуть ближе, позволяя Чонгуку глубже погрузиться в этот момент.       Доктор мягко сжимает его талию, поднимает чуть выше, давая понять, куда именно хочет его направить. Тэхён едва заметно задерживает дыхание, но не спорит. Он позволяет. Позволяет себя переместить, позволят перетащить на диван, позволяет устроиться на чужих бёдрах, чувствуя, как его руки скользят по плечам, опускаются на спину, мягко, но уверенно запускаются под толстовку. Поцелуй медленный, глубокий, наполненный чем-то, что не спешит разрушить этот момент. И впервые за долгое время Тэхён не хочет торопиться.       Чонгук целует его медленно, словно изучает, словно проверяет, как далеко можно зайти, но в каждом движении есть что-то настоящее, не требующее слов. Его ладони мягко скользят по спине, пальцы нащупывают тёплую кожу под толстовкой, неторопливо прочерчивая линии, запоминая. Тэхён не отстраняется. Он принимает эти прикосновения, тянется ближе, вжимается, подстраиваясь под чужой ритм. Он чувствует, как пальцы Чонгука чуть сильнее сжимают его бёдра, будто проверяя границы, но в этом нет спешки. Только желание — растянутое, ленивое, накапливающееся с каждым касанием. Тэхён слегка прикусывает его губу, позволяя себе чуть больше, чуть глубже, чуть горячее. Чонгук отзывается, его руки сильнее сжимают его талию, подтягивают ближе, так, чтобы он чувствовал, насколько сильно это желание не хочет останавливаться.       Тэхён выдыхает, чуть запрокидывая голову, и Чонгук тут же пользуется этим моментом, спускаясь губами к его шее, оставляя вдоль линии челюсти лёгкие, тёплые поцелуи, смешанные с тихими выдохами. Пальцы Кима сжимаются на чужих плечах. Дыхание становится тяжелее. Грудь поднимается быстрее. И если в начале они ещё держали этот момент на грани, теперь становится очевидно, что границы размываются слишком быстро.       — Ты… — Тэхён собирается сказать что-то, но голос звучит слишком глухо, слишком низко, и чувствует, как Чонгук усмехается, прежде чем чуть сильнее сжать его бёдра, накрывая его губами снова.       И в этот раз поцелуй уже не кажется осторожным. Он требовательный, намного глубже, и Тэхён знает — если он не остановит их сейчас, он уже не сможет.       Тэхён резко разрывает поцелуй, тяжело дыша, и чувствует, как вино неприятно отзывается в голове, оставляя после себя лёгкое, но ощутимое опьянение. Но тот не пьян, но его тело кажется тяжёлым, более расслабленным, чем обычно, более податливым. Он подносит руку к лицу, ловко снимает очки, которые только мешают, бросает их на стол, в рассыпанные бумаги, даже не задумываясь о том, как те разлетятся в разные стороны. Но сейчас ему не до этого.       Агент возвращается к Чонгуку, не теряя контакта, наклоняется, целует его снова, но уже иначе — медленно, лениво, с оттенком нарастающего желания. Его губы находят чужую шею, оставляют лёгкие, тёплые поцелуи, которыми спускается ниже, двигаясь по коже, пробираясь к ключице, оставляя за собой едва ощутимые влажные следы. Чонгук молча наблюдает за ним, не останавливает, не торопит, просто чувствует, как Тэхён сам задаёт ритм, спускаясь всё ниже. Он почти сползает с дивана, становится на колени между его разведённых ног, его ладони неспешно скользят вверх, вдоль бёдер, цепляя ткань спортивных штанов, прежде чем потянуть вниз. Чонгук тихо хмыкает, но поддаётся, помогая ему, чуть приподнимая бёдра, чтобы облегчить процесс. И прежде чем ткань оказывается где-то на полу, Тэхён наклоняется вперёд, оставляя горячий поцелуй там, где его точно не ожидали. Чонгук задерживает дыхание, а Тэхён улыбается против его кожи, прежде чем продолжить.       Тэхён чувствует, как мышцы Чонгука напрягаются под его губами, как его дыхание становится чуточку глубже, как будто на мгновение замирает в ожидании. Это чувство странно приятно. Контроль, власть, осознание того, что в этот момент он ведёт, задаёт темп, делает так, как хочет он. Его губы оставляют лёгкие поцелуи, тёплые, влажные, медленно двигаясь вниз, не торопясь, наслаждаясь тем, как Чонгук реагирует. Тэхён чувствует это по тому, как его пальцы сжимаются в ткань дивана, как с чуть большим усилием выдыхает через нос, не позволяя себе выдать эмоции слишком явно. Тэхён это замечает. И ему нравится. Ему нравится играть с этим балансом, с границей между томительным ожиданием и острым удовольствием.       Его язык проходит по чувствительной коже, отзываясь теплом, его пальцы крепче сжимают бёдра, прижимаясь ближе. Чонгук едва заметно подаётся вперёд, его рука машинально опускается к волосам Тэхёна, скользит по затылку, будто невольно поощряя его. Тэхён хмыкает, чуть усмехаясь против его кожи, прежде чем погрузиться глубже, давая Чонгуку именно то, чего он ждал. Глухой, низкий выдох раздаётся в комнате. А затем ничего, кроме тяжёлого дыхания и приглушённых звуков, растворяющихся в ночи.       Тэхён чувствует, как напряжение нарастает. Оно становится почти осязаемым, разливается по телу Чонгука, отражается в том, как его пальцы сильнее сжимают волосы, как его бёдра напрягаются под руками, как его грудь поднимается чуть резче, чем раньше. Чонгук почти звереет. Он теряет терпение. Его рука резко сжимает затылок, заставляя Тэхёна подняться выше, прежде чем он сам наклоняется вперёд, одной рукой легко подхватывает его под бёдра и усаживает на себя, заставляя распластаться на своих коленях. Дыхание у обоих сбито. Глаза Чонгука темнее, чем обычно, в них чистое, необузданное желание, замешанное на чём-то гораздо глубже.       Ким не успевает ничего сказать — Чонгук врывается в его пространство, сжимает ладонями его бёдра, поднимает их выше, так, чтобы почувствовать, насколько тот уже податлив, насколько его тело уже горит. Он стягивает с него толстовку — резко, нетерпеливо, жадно, без намёка на нежность, бросает её куда-то в сторону, открывая перед собой оголённое тело. И прежде чем Тэхён успевает хоть как-то отреагировать, Чонгук проводит ладонями по его рёбрам, жадно, неторопливо, будто изучая каждый сантиметр кожи.       — Как же ты красив, — его голос низкий, хриплый, наполненный чем-то тягучим, почти болезненным.       Тэхён не отвечает. Не потому, что ему нечего сказать. А потому, что в этот момент он чувствует себя так, словно его раздевают не только физически, но и до самой сути. И он не уверен, может ли выдержать этот взгляд. Чонгук крепче сжимает его талию, поднимает чуть выше, подстраивая под себя, так, чтобы Тэхён чувствовал, насколько он твёрд, насколько готов. Ему не нужно слов, он и так понимает, что сейчас происходит. Тело само реагирует, горит, но не от смущения, а от того, что это правильно, что всё складывается так, как должно.       Ким опускается ближе, чувствует, как ладони Чона скользят вверх, по рёбрам, вдоль позвоночника, затем одной рукой он сжимает его шею, не сильно, но достаточно, чтобы заставить его чуть запрокинуть голову назад, открыть перед ним шею, полностью довериться этому моменту. Тэхён не сопротивляется. Он закрывает глаза, позволяя, наслаждаясь ощущением полного контроля со стороны Чонгука.       — Чувствуй, — голос Чонгука тихий, но наполненный силой, отдающийся внутри пульсирующей волной. Он сам толкается вверх, вжимаясь в него, проверяя его терпение, растягивая это ожидание, заставляя почти корчиться от желания. Тэхён сжимает его плечи, цепляется, ногтями проходится по коже, оставляя красные полосы.       Чонгук резко наклоняется вперёд, его губы находят чувствительную кожу у шеи, прикусывает её, затем спускается ниже, оставляя влажные следы, обводит языком линию ключиц, потом касается грудной клетки, едва касаясь зубами. Всё его тело двигается, заставляя Тэхёна подстраиваться под него, следовать за этим ритмом, сгорать от медленного, мучительного удовольствия.       Его пальцы проходятся по его бёдрам, затем поднимаются, перехватывают его за талию. Чонгук толкается вверх, уверенно, жёстко, не давая ему опомниться. Тэхён глухо выдыхает, его пальцы ещё сильнее сжимаются на плечах Чонгука, поддаётся, подстраивается, глубже, быстрее, горячее. Чон не выпускает его ни на секунду. Он держит его так, словно никогда не отпустит, словно хочет впитать в себя это ощущение полностью, оставить на теле следы, чтобы Тэхён точно помнил, кто с ним этой ночью. Чонгук держит его крепче, его пальцы вонзаются в кожу, оставляя красные отметины, сминая её так, будто он не намерен делить его ни с кем. Он жадный, требовательный, напористый, двигает его так, как ему хочется, так, как он сам хочет чувствовать.       — Смотри на меня. — его голос низкий, властный, в нём нет ни капли просьбы, только приказ.       Тэхён открывает глаза не сразу. Сначала он чувствует, как Чонгук сильнее толкается вверх, заставляя его резче вдохнуть, заставляя почувствовать его полностью. Тогда тот подчиняется. Встречает этот горящий, тёмный взгляд. Чонгук доволен, он видит это. Видит, как его контроль срабатывает, как агент сдаётся перед ним, позволяет вести.       — Хороший мальчик. — Чонгук усмехается, раздражающе довольный, а затем резко сжимает его талию, снова толкаясь, глубже, сильнее, так, что Тэхён не может сдержать звука. — Тебе нравится, да?       Тэхён не отвечает. Просто цепляется сильнее, двигается в том же темпе, напряжённо выдыхает. Но Чонгук не остановится, играет с ним.       — Я спросил, нравится ли тебе, — голос твёрдый, чуть грубый. Он снова сжимает его шею, но на этот раз давление чуть сильнее, граничащее с крайним удовольствием.       Тэхён всё ещё не отвечает, но его тело говорит за него. Чонгук доволен этим, чертовски доволен. Он поднимает его, затем опускает снова, задавая новый ритм, жестче, глубже, сильнее, оставляя на его теле отпечатки своей жадности.       — Я возьму тебя полностью, Огонёк. — тот наклоняется ближе, едва не касаясь губами его губ, но не целует. — Ты мой.       Тэхён не из тех, кто просто сдаётся. Он не молчит, не даёт вести себя, как послушную куклу. Да, Чонгук жадный, требовательный, властный, но если он думает, что агент так просто отдаст ему весь контроль, то ошибается. Ким сжимает пальцы на его плечах, резко наклоняется вперёд, зубами прикусывает его нижнюю губу, тянет, заставляя Чона резко выдохнуть.       — Твой? — его голос звучит хрипло, с вызовом. Влажные губы почти касаются губ Чонгука, но не смыкаются. — Ты в этом уверен?       Чонгук тихо рычит. Его терпение на грани, лишь сжимает его талию сильнее, одной рукой резко хватает его за затылок, другой обхватывает поясницу, ломая остатки дистанции, прижимая его к себе так, что между ними не остаётся даже воздуха.       — Ещё не понял? — Чонгук говорит прямо в его губы, прежде чем резко целовать, грубо, не оставляя выбора, двигая его вниз, навстречу себе, заставляя чувствовать его полностью. Тэхён глухо стонет, но не сдаётся. Его пальцы скользят вверх, в волосы Чонгука, сжимают их, тянут назад, заставляя его запрокинуть голову.       — А ты? — его голос смешан с дыханием, с желанием. — Ты мой?       Чонгук коротко смеётся, но в этом смехе столько притуплённой ярости, столько жара, что Тэхён чувствует это кожей.       — Проверь.       И это больше не просьба. Тэхён подчиняется. Он двигается быстрее, глубже, ловит каждый ритм, чувствует, как Чонгук теряет контроль, слышит, как он дышит тяжелее, как его пальцы оставляют новые следы на его теле. Они больше не играют. Они горят. И эта ночь становится точкой невозврата. Чонгук почти срывается. Тэхён чувствует это, ощущает по тому, как его пальцы сжимаются на его бёдрах, как ногти оставляют красные полосы, как дыхание сбивается, становясь низким, прерывистым. Он толкается резче, глубже, ведёт их обоих на грани, к самому пику.       Тэхён не сдерживает себя, не сдерживает звуки, его пальцы цепляются за чужую кожу, оставляя отпечатки, его грудь вздрагивает при каждом движении, каждая новая волна жара прожигает его изнутри. Чонгук не даёт ему времени на мысли. Его рука сжимает его шею, не давя, но заставляя чувствовать власть, другой он скользит вниз, к пояснице, наклоняется ближе, проводит губами по его плечу, прежде чем тихо рычит прямо в его ухо:       — Кончи для меня.       Тэхён почти ломается от этих слов. Он срывается первым. Глухо, резко, тяжело, вжимаясь сильнее, позволяя этому захлестнуть его полностью. Чонгук следует за ним, его тело напрягается в последний раз, перед тем как наконец отпустить. И несколько секунд после — только тяжёлое дыхание, только бешено бьющееся сердце. Тэхён чувствует, как Чонгук расслабляется, но его руки всё ещё держат его крепко, не позволяя отстраниться.       Он не хочет отпускать. И Тэхён не возражает, опускает голову ему на плечо, закрывает глаза, позволяет себе просто быть здесь, рядом. Чонгук медленно скользит ладонями вверх, нежно, в отличие от всего, что только что было. Его губы едва касаются виска Тэхёна, прежде чем он тихо, хрипло выдыхает:       — Ты точно мой, Огонёк.       И Тэхён даже не спорит. Тэхён не отвечает, просто лежит, ловя дыхание, позволяя Чонгуку удерживать его в этом моменте. Его тело всё ещё ощущает дрожь, остатки напряжения, но вместе с этим приходит что-то другое — странное, тёплое, почти пугающее спокойствие. Чонгук не спешит отпускать. Его пальцы лениво проводят по коже Тэхёна, успокаивающе, будто удерживая его здесь, в этом пространстве, в этом вечере, в этой тишине.       — Как себя чувствуешь? — голос Чонгука всё ещё хриплый, но мягкий, расслабленный. Тэхён тихо смеётся, прикрывая глаза, чувствуя себя, наверное, слишком хорошо.       — Как будто меня только что трахнули так, что я забыл своё имя.       Чонгук довольно усмехается, сжимает ладонями его талию, чуть сжимает кожу.       — Я бы сказал, что ты выглядишь так же.       Тэхён фыркает, но не двигается. Чонгук ещё пару секунд просто держит его, а потом, нежно, но уверенно, разворачивает лицом к себе, чтобы заглянуть в его глаза.       — Не беги.              Тэхён моргает, не сразу понимая.       — Что?       — Не пытайся сбежать утром. Не усложняй всё.       Тэхён смотрит на него, замирает, ощущая, как что-то внутри сжимается от этих слов.       — Я не…       — Ты уже сбегал, — перебивает Чонгук, ведя пальцами по его спине. — Я не хочу повторений.       Тэхён не знает, что сказать. Не потому, что не хочет, а потому, что не уверен, как. Но он кивает. И это, наверное, впервые за долгое время, значит больше, чем любое слово.

***

      Бар жил своей жизнью, несмотря на поздний час. Громкие разговоры перемежались с пьяными смешками, кто-то азартно хлопал в ладоши, отсчитывая ритм старой, затёртой до дыр мелодии, что звучала в колонках, а кто-то уже спал носом в стол, не выдержав темпа этой ночи. Алкоголь лился рекой, не зная ни меры, ни границ, официанты ловко лавировали между столиками, собирая пустые бокалы, разливая новые порции бурбона, виски, дешёвого пива. В воздухе висела густая смесь табачного дыма, перегара и чего-то ещё, что неизменно впитывалось в стены этого заведения годами. Это место всегда было таким — прибежищем для тех, кто не хотел возвращаться домой, кто искал забвения в паре лишних бокалов, кто не желал думать о завтрашнем дне.       Мин тоже не хотел думать. В своём же доме не нашёл для себя места, поэтому оказался здесь, решив, что лучший вариант этой ночи — напиться так, чтобы завтра мучиться похмельем прямо в участке. Даст ему шериф по шапке? Скорее всего. Будет ли его это волновать? Чёрта с два. Он слишком хорош в своём деле, и Чон это знает. Как бы он ни грозился вышвырнуть его с позором за очередную оплошность, всё это было пустыми словами. Он мог ворчать сколько угодно, но Мин был одним из немногих, кто держал это расследование на плаву. Да и если бы он действительно потерял работу — ну и что? Может, даже к лучшему.       Поэтому детектив спокойно сидел в этом прокуренном баре, сжимая в пальцах третий стакан чистого виски, медленно прокручивая его по кругу, наблюдая, как остатки янтарной жидкости лениво плескались о стенки. Алкоголь не помогал, наоборот, с каждым глотком в голове всё громче звучала раздражающая мысль — этот проклятый взгляд, который сверлил его спину уже несколько минут. Мин знал, кому он принадлежит. Знал, что если сейчас развернётся, то встретится с этим пристальным, изучающим, безмолвным взглядом, который не ослабевал ни на секунду. Он чувствовал его кожей, ощущал, как от него пробегает неприятный жар по позвоночнику, но не поворачивался, не давал ему даже крошечного удовлетворения.       Просто сжал пальцы на стакане крепче, скривил губы в раздражённой усмешке и сделал ещё один глоток, чувствуя, как алкоголь прожигает горло, но не может затушить ту ярость, что медленно закипала внутри.       — Ты долго пялиться так будешь на меня? — голос Мина прозвучал резко, громко, разрезая шум бара, как лезвие.       Тот не обернулся, не искал глазами источник напряжённого взгляда — не было смысла, и так знал, кто это. Поэтому и произнёс достаточно чётко, с лёгкой насмешкой, но достаточно громко, чтобы его слова точно достигли адресата, чтобы в этом прокуренном помещении все, кто хотел услышать, услышали.       На мгновение бар будто замер. Те, кто сидел ближе, уставились на него, кто-то лениво обернулся в поисках того, кому адресована эта колкость. Музыка всё ещё играла, стекло звякало о стойку, но в воздухе повисло напряжение. Мин сделал ещё один глоток, чувствуя, как виски растекается тёплым огнём по горлу. Губы его тронула легчайшая усмешка, уголком, будто он просто бросил приманку и теперь ждал, когда на неё клюнут.       — Ты либо подходи, либо проваливай, — добавил тот с ленивой тягучестью, наконец удостоив взглядом гостя вечера. — Не люблю, когда за мной наблюдают, но ничего не делают.       Мэр даже не вздрогнул от этой колкости. Он лишь слегка приподнял бровь, как будто действительно задумался, а затем медленно поднял бокал к губам, сделал ленивый глоток и, всё так же не сводя с него взгляда, жестом пригласил подойти. Мин скривился, но ничего не сказал. Лишь медленно поднёс стакан к губам, допивая виски до дна. Огонь алкоголя прожёг глотку, но он этого даже не почувствовал, а потом поставил стекло на стол, наклонившись к бармену.       — Повтори.       Бармен кивнул, тут же наполняя его стакан новой порцией. Мин подцепил его пальцами, подержал на весу, как будто размышляя, что делать дальше, а затем всё-таки поднялся с места, не спеша двинувшись к столику, за которым уже сидел Намджун. Он сел напротив, лениво откинулся на спинку стула и без лишних слов выудил из кармана пачку «Мальборо», достав одну сигарету. Плавным движением вытянул зажигалку, щёлкнул кремнем и прикурил, глубоко затягиваясь, прежде чем снова перевести взгляд на Намджуна.       — Ну и что, Ким? — лениво выдохнул дым, наблюдая, как он плавно растекается в воздухе. — Ты преследуешь меня или я просто настолько неотразим, что ты не можешь перестать на меня пялиться?       Намджун усмехнулся, делая неторопливый глоток из своего бокала, но в глазах скользнула привычная оценивающая холодность, с которой он привык смотреть на людей. Мин её знал. Видел тысячу раз. Чувствовал на себе ещё с тех времён, когда между ними было не только это напряжение, но и кое-что куда более личное.       — Разве нельзя просто насладиться хорошим видом? — голос у мэра был таким же ленивым, как и вся его поза — расслабленный, даже немного насмешливый, но в каждом слове ощущался скрытый подтекст.       Мин фыркнул, снова затягиваясь сигаретой, выпуская дым через ноздри, прежде чем подцепить пальцами стакан и сделать новый глоток.       — Я-то думал, что после всего ты хоть сделаешь вид, что тебе неинтересно.       — А зачем? — Намджун слегка склонил голову набок, смотря на него поверх стекла. — Ты же всё равно это знаешь.       Мин на секунду замер, прежде чем медленно положить стакан на стол. Усмешка на его губах стала шире, но взгляд остался таким же тяжёлым, прожигающим.       — Ты не изменился, Ким.       — А ты?       Юнги не ответил. Просто снова поднёс сигарету к губам, сделав новую затяжку. В груди неприятно кольнуло, но он не собирался показывать это, не собирался давать Намджуну хоть крошку того, что он хотел бы увидеть.       — Так что тебе нужно? — наконец бросил он, легко стряхивая пепел в пепельницу. — Или ты решил, что я та самая компания, которой тебе не хватало на вечер?       — Возможно.       — Ну конечно.       Мин откинулся на спинку стула, чуть качая головой, но всё-таки не отводя взгляда.       — Так давай, Ким, говори, зачем ты здесь, если это не просто желание попялиться на меня издалека.       Намджун чуть приподнял бровь, продолжая рассматривать детектива так, будто тот был одной из загадок, которые он привык разгадывать. Затем он усмехнулся — легко, спокойно, без всякого стыда, с этим своим чертовым видом человека, который всегда держит ситуацию под контролем.       — Ты всегда так остро реагируешь на моё присутствие? — лениво поинтересовался он, крутя в пальцах бокал. — Это даже забавно.       Мин скривился, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.       — Нет, просто мне кажется, что у тебя мания величия.       — О, а это уже что-то новенькое.       — Да не особо, — фыркнул детектив, снова делая глоток виски. — Ты всегда таким был.       — А ты, значит, был другим?       Юнги напрягся. В груди неприятно кольнуло, как будто что-то резко выдернули наружу, вытянули из глубин воспоминаний, которые он давно хотел закопать. Но самое поганое было в том, что Намджун прекрасно знал, куда бить.       — Ты сам ушёл, Мин.       — Это ты сам себе так сказал? — детектив усмехнулся, но усмешка вышла резкой, наполненной злостью. — Или тебе проще в это верить?       — Я верю в факты, — спокойно отозвался Намджун. — А факты такие, что ты ушёл первым.       — Чёрта с два! — Мин резко поставил стакан на стол, приглушив в нём звук собственного раздражения. — Ты был одним из нас, ты работал в участке, ты был нашим другом, а потом просто взял и сдал всё, выбрав кресло в мэрии!       Намджун качнул бокал, задумчиво глядя, как жидкость медленно кружится внутри стекла.       — И сделал правильный выбор.       — Ах ты ж… — Мин стиснул зубы, резко стряхивая пепел с сигареты. Но остановился. Взял себя в руки. Пока. — Это ещё не всё, да? — тот чуть сощурился, глядя в упор на Намджуна. — Ты сегодня сказал шерифу, что если мы не закроем дело, его передадут?       Мэр не ответил сразу. Только лениво посмотрел на него, делая очередной глоток.       — Да, я сказал.       Мин медленно выдохнул, чувствуя, как внутри всё закипает.       — Ты совсем ебанулся, Ким?       — Я забочусь о городе.       — Ты заботишься о своей заднице! — резко перебил его Мин, пальцем указывая прямо на него. — Ты хоть помнишь, каково это — работать в полиции? Ты понимаешь, что дела не закрываются по щелчку пальцев?!       — Именно поэтому я и сказал, что у вас есть время.       — Время? — Мин фыркнул, с трудом сдерживая желание просто перевернуть этот стол к чертям. — Ты был одним из нас, черт возьми. Ты был в участке, ты работал со мной, ты был… — он резко замолчал, сжав челюсть.       Ты был другом. Ты был больше, чем другом. И теперь ты просто предаёшь нас. Но Юнги этого не сказал. Только сжал пальцы в кулак, сделав новую затяжку, чтобы хоть как-то успокоиться. Мин не мог остановиться. Не хотел. Злился так, что алкоголь даже не помогал заглушить эту ярость, только подогревал её, усиливал, делал резче, болезненнее. Он смотрел на Намджуна и не узнавал его, но самое поганое заключалось в том, что, наверное, так было всегда. Просто раньше этого не замечал.       — Ты реально думаешь, что можешь вот так просто приходить сюда, смотреть на меня своим этим взглядом, говорить, что у меня есть время, когда у нас в городе каждую неделю убивают людей? — он говорит громче, чем хочет. Кто-то оборачивается, но Мин этого даже не замечает. — Ты грозишься передать наше дело другим, ты играешь в эти свои политические игры, а потом садишься тут, пьёшь своё дерьмовое виски и ведёшь себя так, будто всё это вообще не про тебя?       Намджун молчит. Смотрит на него внимательно, с тем самым бесконечно раздражающим выражением лица, будто он уже всё решил.       — Скажи, тебе хоть раз было не наплевать? Хоть раз за эти четыре года ты думал о том, что ты оставил? — голос Юнги дрожит от злости, руки сжаты в кулаки, а в глазах плещется столько эмоций, что самому становится противно.       Намджун слегка подаётся вперёд, наклоняется ближе, и его голос звучит тише, но от этого только сильнее бьёт под дых.       — А если да?       Мин замирает.       — Если я всё это время думал о тебе?       Детектив дёргается, будто его ударили током.       — Если я хочу всё вернуть?       Юнги резко встаёт. Пачка сигарет глухо падает на стол, пепельница сдвигается с места, но ему плевать.       — Ты больной.       — Я всё ещё люблю тебя.       Мин не сдерживается. Ладонь с хлёстким звуком встречается с чужой щекой, оставляя мгновенный красный след.       — Ты… — Юнги судорожно вдыхает, почти шипит. — Ты мерзавец, Ким. Я тебя ненавижу. Все эти чёртовы четыре года терпеть тебя не могу.       Голос срывается на крик, но Юнги плевать. Он не собирается продолжать этот разговор. Разворачивается на каблуках и резко выходит из бара, распахивая дверь так, что она с грохотом ударяется о стену. На улице холодный воздух ударяет в лицо, но это не помогает. Мин идёт быстрым шагом, закуривая на ходу, но сигарета ломается от дрожащих пальцев, и он швыряет её к чертям. Но, чёрт возьми, даже уйти спокойно ему не дают. Потому что у поворота его догоняют.       — Мин!       Детектив слышит быстрые шаги за спиной, но не останавливается.       — Юнги, стой!       Юнги оборачивается резко, и в следующий момент спина встречается со стеной. Намджун сильнее, выше, чертовски уверен в себе, а в глазах его огонь, от которого Мин закипает ещё больше.       — Ты меня ненавидишь? — выдыхает мэр, и в его голосе что-то такое, что заставляет Юнги стиснуть зубы.       — Да.       — А я всё ещё тебя хочу.       Мин дёргается, но Намджун не отступает. Они стоят так близко, что чужое дыхание обжигает кожу.       — Ты, сука, просто играешь со мной.       — А ты просто отказываешься признать, что тебе это нравится.       Юнги сжимает кулаки, но не отталкивает его. И это злит его больше всего. Мин с силой толкает его в грудь, вырывается из хватки, и взгляд у него такой, что, кажется, если бы сейчас в руке был пистолет — кто-то бы точно оказался под землёй.       — Ты просто ублюдок, Ким. Ты всегда был таким. Самодовольным. Высокомерным. Всегда думал, что знаешь лучше всех. Что можешь просто взять и решать за людей, как им жить.       Намджун стоит прямо, не шелохнувшись, не отводя взгляда, не убирая руки.       — Юнги…       — Заткнись! — Мин снова толкает его, но Ким остаётся на месте, даже не дёргается. — Ты думаешь, что можешь просто вернуться? Думаешь, что я тебя ждал?! Четыре. Года. Ты хотя бы понимаешь, что ты сделал?       Намджун смотрит на него, и в глазах что-то меняется.       — Да.       — Да? Да?! — Мин кривится, презрительно хмыкает. — Конечно, да. У тебя всегда был ответ на всё, да? Ты всегда знал, как правильно? Так вот, Ким, иди ты нах…       Он не успевает. Потому что в следующий момент его просто затыкают поцелуем. Грубо. Резко. Слишком жадно, слишком требовательно, с такой отчаянной нуждой, что у Мина буквально выбивает воздух из лёгких.       Намджун держит его за лицо, пальцы сжимаются на челюсти, не давая отвернуться, а Мин, сам не понимая, как это происходит, вжимается в него сильнее, хватая за ворот рубашки. Его злость, его ненависть, вся эта дрянь, что копилась годами, вспыхивает в одно мгновение и переходит в нечто совсем другое. Губы сталкиваются с силой, их зубы царапают друг друга, дыхание срывается, а Мин всё равно продолжает давить на него, как будто в этом поцелуе хочет высказать всё. Намджун первый разрывает поцелуй, но остаётся слишком близко, дышит тяжело, его лоб касается чужого, а на губах усмешка.       — Всё ещё ненавидишь?       Мин судорожно выдыхает, сжимая пальцы на его рубашке.       — Ещё сильнее.       — Тогда у нас проблемы.       Мин рычит что-то сквозь зубы, но снова хватает Намджуна за ворот рубашки, приближая к себе, и Ким не сопротивляется. Он только коротко усмехается, прежде чем перехватить инициативу — грубо, резко, с силой, с таким же отчаянием, каким его только что пытались поцеловать. И Мин не отстраняется. Он прижимается сильнее, сам открывает рот, позволяя языку Кима глубже погрузиться в этот поцелуй. Это уже не просто поцелуй — это их чёртова война. Губы сталкиваются с силой, зубы царапают, пальцы сжимаются на ткани одежды, ногти впиваются в чужую кожу.       Намджун рывком разворачивает его, загоняет спиной к стене, так что воздух с глухим выдохом вырывается из лёгких. Мин едва не бьётся затылком, но не успевает даже возмутиться, потому что Ким снова целует его — требовательно, без единого шанса вырваться. Руки сжимаются на его талии, сильные пальцы впиваются в ткань одежды, Мин чувствует чужие ладони через слой ткани, и почему-то от этого становится только жарче. Намджун выдыхает ему в губы:       — Всё ещё ненавидишь?       Юнги в ответ только с силой прикусывает его нижнюю губу, заставляя того тяжело вдохнуть сквозь зубы. И если он думает, что это конец, то он, блядь, ошибается. Потому что Ким только сильнее прижимает его к стене, будто намеренно не давая ему ни пространства, ни возможности снова сбежать.       Намджун почти рычит, когда чувствует, как Юнги выгибается под его прикосновениями, как сам тянется ближе, будто уже не в силах сопротивляться. И если сначала он держал его просто крепко, то теперь его пальцы начинают медленно, но уверенно исследовать каждую часть его тела, запоминая, вырывая из него тихие, почти жалобные выдохи, которые заставляют его только сильнее сжимать пальцы на его талии.       — Сука… — Юнги почти задыхается между поцелуями, его голос дрожит, но всё равно хватает его за шею, заставляя не останавливаться.       А мэр и не собирался. Он знает, что это неправильно. Знает, что всё это построено на ненависти, на злости, на гневе, что это не про прощение и не про понимание. Но когда Юнги тянется к нему сам, когда его губы дрожат, когда сжимает чужое лицо ладонями, целует его, будто хочет стереть последние четыре года разлуки, Намджун сжимает его сильнее, с рывком прижимает к себе, проникает в этот поцелуй глубже, чувствуя, как чужое тело плавится под ним.       Руки детектива судорожно блуждают по его спине, словно хватается за него, его ногти чуть царапают кожу сквозь ткань. Его голова запрокидывается назад, когда Намджун оставляет короткие, влажные поцелуи на его челюсти, шее, ключицах, и этот его тонкий, рваный вздох заставляет его ещё больше сойти с ума.       — Ты ненавидишь меня? — его голос низкий, хриплый, проникающий в каждую клетку чужого тела.       — Так же, как и люблю, — почти шёпотом отвечает Мин, в уголках глаз скапливается влага, но он только сильнее цепляется за него, только глубже впивается в его губы, в его дыхание, в его проклятое присутствие, которое так долго пытался стереть из своей жизни.       Но теперь, когда тот снова здесь, когда его руки на нём, когда его губы на его коже, Мин понимает, что не может. Он не может его отпустить. Намджун чувствует, как его резко отдёргивают назад. С силой, с неожиданной, грубой хваткой, настолько резко, что он еле удерживается на ногах. И прежде чем успевает осознать, что вообще происходит, его плечо пронзает острая боль от сильного удара.       Мэр отшатывается, взгляд с ошеломлением смещается на фигуру перед ним. Чимин. Лицо патологоанатома искажено гневом, в глазах пылает не просто злость — настоящая, яростная боль. И прежде чем Намджун открывает рот, перед ним снова мелькает кулак. Удар в челюсть такой сильный, что он даже не сразу понимает, как оказался в шаге назад, как кровь выступила на губах, как в голове гудит от хлёсткого, почти профессионального попадания. Когда, блять, Чимин успел так научиться?       — Чимин… — голос Юнги звучит тише, дрожит. Он растерян, он пытается взять себя в руки, но его друг уже поворачивается к нему, взгляд пылает таким же гневом, но в нём есть ещё и что-то другое. Забота.       — В машину. Быстро.       Юнги не спорит. Он даже не смотрит на Намджуна. Просто кивает, сжимая челюсть, и уходит, не оглядываясь. А Пак в этот момент подходит ближе, хватает мэра за воротник и резко притягивает его к себе, несмотря на разницу в росте, несмотря на статус, несмотря ни на что.       — Запомни, — его голос льдом ложится на кожу, — Если я ещё раз увижу тебя рядом с ним, то в следующий раз твой труп найдут в лесу.       Челюсть Намджуна напрягается, но он не успевает ответить, потому что Чимин отталкивает его со всей силой. И уходит вслед за Юнги, оставляя Кима стоять в темноте, с раскалывающейся болью в челюсти, со сбившимся дыханием и с осознанием того, что Мин действительно может его отпустить.       Внутри автомобиля давящая тишина. Юнги пару раз открывает рот, пытаясь что-то сказать, но каждый раз встречает только короткое, отрывистое:       — Молчи.       Чимин сжимает руль так, что костяшки белеют, а пальцы впиваются в кожу обивки. Он давит сильнее на газ, и когда машина плавно, но резко входит в поворот, Юнги чувствует, как в груди закипает злость. Они так едут до самого дома Пака. До самого гаража. До самого момента, когда Чимин глушит мотор, снимает руки с руля, но не двигается с места, просто сидит, глядя в пустоту, тяжело дыша. И Юнги не выдерживает.       — Ты собираешься сказать хоть слово?       Пак молчит.       — Пак. Блядь. Чимин.       Тот глубоко вдыхает, чуть поднимает подбородок, но не смотрит на него.       — Юнги, я не хочу с тобой это обсуждать.       — Ох, нихуя себе. Ты влетаешь в бар, разбиваешь мэру челюсть, вытаскиваешь меня оттуда, везёшь молча домой, и не хочешь это обсуждать?       Юнги чувствует, как злость раскаляется под рёбрами, но в его голосе слышится не только раздражение, но и боль. Потому что он не понимает. Чимин не отвечает.       — Почему, блядь? Почему ты так на него среагировал?       Юнги наклоняется ближе, ловит его взгляд в отражении стекла, видит, как тот напряжённо сжимает губы. И вдруг в его глазах что-то меняется. Чимин резко поворачивается к нему, встречает взгляд, и в нём мелькает ярость.       — Потому что ты, блядь, слепой.       Юнги прищуривается.       — Ой, начинается.       — Он тебя сломал, Мин-и.       Юнги напрягается.       — Не смей, не смей меня так называть!       — А я смею. Потому что ты не видишь, что он делает с тобой. Четыре грёбаных года ты живёшь этим дерьмом, пьёшь, работаешь до изнеможения, но ты не живёшь. Ты существуешь. А когда он, блядь, просто смотрит на тебя — ты плывёшь.       — Пошёл ты.       — Я пошёл? Да ты, сука, пошёл к нему.       Юнги дышит глубоко, скрипя зубами, но Пак уже взрывается.       — Я не позволю ему тебя добить.       — Охренеть. Ты мой спаситель теперь?       — Я твой друг, Мин-и.       И он говорит это так, с такой болью, с таким надрывом, что детектив впервые за всю дорогу отворачивается. Замолкает. Голоса больше нет. Только дыхание. Только напряжение, что висит в воздухе, пока Юнги не хватает ручку двери, резко выходит из машины и направляется в сторону дома, даже не оборачиваясь. Чимин смотрит ему вслед. Руки до сих пор дрожат. Чимин выходит следом, ставит машину на сигнализацию, и, не сбавляя шаг, заходит в дом, громко хлопая дверью. Внутри темно, тихо, слишком пусто, но он уже замечает Юнги на кухне, который с молчаливым выражением лица рыскает по шкафам.       — Виски в шкафу наверху.       Он не смотрит на него. Просто кидает слова через плечо и молча поднимается на второй этаж, заходя в ванную. Дверь захлопывается. И тогда злость взрывается с новой силой. Он со всей силы бьёт кулаком в стену. Раз. Два. Три. Боль простреливает костяшки, но это ничто по сравнению с той яростью, которая кипит внутри. Он чувствует, как злость затапливает его, заливает внутренности, заставляя желудок сжиматься до боли. Он сжимает пальцы, вжимает ногти в ладонь, глухо ругается себе под нос и проводит руками по лицу, пытаясь хоть немного собраться.       Зря. Тот только срывает с себя куртку, небрежно кидая её на пол, и резко разворачивается, выходя обратно вниз, где Юнги уже сидит на кухне. Бутылка виски наполовину пуста. Детектив молча пододвигает второй стакан, и Чимин без колебаний берёт его, осушая залпом. Алкоголь обжигает горло, но это неважно. Мин наблюдает за ним, кидая косой взгляд, и в конце концов тяжело вздыхает, ставя свой стакан на стол.       — Ты всегда так реагируешь?       Чимин не отвечает сразу. Он молча берёт бутылку, наливает ещё себе, потом Юнги, прокручивает в голове его вопрос и хмурится.       — На что?       — На него.       Он на секунду замирает. Юнги смотрит в упор, будто пытаясь прочитать его мысли.       — Ты ненавидишь его даже больше, чем я. Почему?       Чимин закусывает губу, отводит взгляд, делает ещё один глоток.              — А ты правда не понимаешь?       — Нет.       — Ты, блядь, правда не понимаешь?       Мин сжимает челюсть, но не отводит взгляда.       — Проясни для меня, Пак.       Чимин срывается.       — Потому что он сделал тебе больно. Потому что он проебал тебя, проебал всех вас, как будто ничего не значит. А ты, сука, продолжаешь на него смотреть так, будто он всё ещё твой.       Юнги выпрямляется.       — Ты ненавидишь его за меня?       — Я ненавижу его, потому что он всегда думал, что может получить всё.       Чимин делает глубокий вдох, закрывает глаза, стискивает стакан в руке.       — И потому что ты ему это позволяешь.       Юнги молчит. Он смотрит на Чимина, на его сжатые кулаки, на то, как тот судорожно выдыхает, словно сказал больше, чем хотел. В воздухе висит что-то тягучее, непроизносимое.       — Ты влюблён в меня?       Вопрос падает в тишину, как грёбаный камень в воду, оставляя после себя только круги. Чимин резко вскидывает голову, и в его глазах вспыхивает что-то дикое, необъяснимое. Но Пак слишком хорошо умеет скрывать эмоции, и уже через секунду его лицо ровное, холодное.       — Нет.       Он говорит это быстро, слишком быстро. Юнги чуть прищуривается, поднося стакан к губам, но не пьёт, просто смотрит на него, выжидающе. Чимин сквозь зубы выдыхает:       — Ты мне дорог, как родной брат.       — Ага.       — Я не хочу снова видеть, как ты убиваешь себя. Не хочу снова откачивать тебя от передоза грёбаных таблеток, не хочу вытаскивать тебя из той дыры, в которую ты сам себя загоняешь. Я не могу…       Тот делает паузу, сильно сжимая пальцы на стакане.       — Я не могу снова тебя потерять, Мин-и…       Юнги на секунду замирает. Чимин не смотрит на него. Просто резко поднимается, берёт бутылку, одним глотком допивает остатки из своего стакана и уходит в сторону лестницы. Юнги слышит, как глухо захлопывается дверь наверху, и остаётся сидеть один, с этим вопросом, который висит в воздухе. Лгал ли ему Чимин? Он не уверен. Но почему-то чувствует, что знает ответ.