Орегон

      День начинался так, как и должен был — слишком рано, слишком лениво, с мягкими лучами солнца, что пробивались сквозь приоткрытые шторы, медленно растекаясь по постели. Чонгук перевернулся на другой бок, пытаясь спрятаться от света, но что-то было не так. Он машинально протянул руку, ладонь скользнула по простыне, нащупывая тепло чужого тела, но наткнулась лишь на пустоту. Глаза открылись сами собой. Чон даже не осознал, как резко сел, оглядываясь по комнате, будто надеясь, что Ким просто отошёл на пару секунд и сейчас вернётся. Но рядом никого не было.       Беспокойство скользнуло по позвоночнику. Глухо, неприятно, давяще. Чонгук стиснул челюсть, разгоняя нахлынувшее раздражение. Опять сбежал? Тэхён ведь теперь здесь живёт. Его вещи, его книги на полке, его рубашка, оставленная на спинке кресла. В конце концов, это его кровать. Так куда, чёрт возьми, мог уйти с утра пораньше? Чонгук выдохнул, скинул одеяло, лениво провёл ладонью по лицу, пытаясь согнать остатки сна, и вышел в коридор, на ходу понимая, что абсолютно голый.       Дом был тихий. Слишком. И от этого ощущения в груди только сильнее что-то сжалось.       Чонгук уже собирался проверить гостиную, но именно в этот момент где-то впереди раздался звук воды. Чонгук резко остановился, повернул голову в сторону ванной, прислушиваясь. Тонкий шум, приглушённый звук шагов по кафелю. Душ — выдохнул и покачал головой. Ещё немного — и его утренние паранойи добьют его окончательно. Конечно, он никуда не ушёл. Чонгук приоткрыл дверь, позволяя тёплому пару коснуться его кожи, и замер, наблюдая. Тэхён стоял под потоком воды, откидывая голову назад, смывая с волос пену шампуня. Вода стекала по его плечам, по ключицам, по бледной коже, испещрённой рубцами и остатками старых синяков. В этот момент он казался почти расслабленным, будто бы был здесь, но в то же время где-то далеко. Чонгук прищурился, замечая нечто странное — губы Кима едва заметно шевелились. Он что-то бормотал или, чёрт возьми, напевал? Напевал. Он.       Чонгук удивлённо моргнул. Серьёзный, собранный, вечно углублённый в мысли, замкнутый — всё это о нём. Но напевающий что-то себе под нос, просто стоя в душе, Ким? Никогда. Что-то внутри него дрогнуло, но он не успел осознать, что именно. Подошёл ближе, потянулся к дверце душевой кабины, чуть приоткрыв её. И тогда увидел ещё одну деталь. Он улыбался. Совсем немного, легко, как будто просто наслаждался этим утром.       Какого чёрта? Чонгук нахмурился, но в следующее мгновение на его лице появилась такая же едва заметная улыбка. Потом просто сделал шаг вперёд, позволяя воде стекать по его телу, моментально смывая остатки сна и унося последние догадки. Сонливость исчезла, уступая место другому — чему-то более осознанному, более тёплому. Он ничего не сказал, просто протянул руку, скользнув пальцами по талии Кима, чуть крепче притягивая его ближе, касаясь губами шеи, чувствуя, как тот замирает, прежде чем медленно выдыхает.       — Доброе утро, Огонёк.       Тэхён даже не вздрогнул — почувствовал его раньше, ещё до того, как ладони Чона скользнули по его талии, до того, как его губы коснулись шеи. Просто выдохнул тепло, продолжая стоять под потоком воды, будто этот жест был чем-то естественным, чем-то, к чему он уже начал привыкать. Чонгук чуть сильнее сжал его талию, наклоняясь ближе, позволяя горячему дыханию касаться влажной кожи.       — Ты улыбаешься, — его голос прозвучал хрипло, тихо, будто говорил об этом не Тэхёну, а самому себе, словно всё ещё пытался осознать. Агент лишь лениво открыл глаза, на секунду повернул голову, встречаясь с его взглядом, и чуть ухмыльнулся, больше на автомате.       — А тебе хочется, чтобы я хмурился?       Чонгук усмехнулся, слегка прижимая его к себе. Вода стекала по их телам, смешиваясь, растворяя границы. Он чувствовал, как пальцы Тэхёна двигаются по его запястью, едва ощутимо, будто тот ещё не решил, стоит ли ему делать этот шаг дальше.       — Мне нравится, что ты улыбаешься. — Чонгук прошёлся губами по влажной коже, лёгкими, едва ощутимыми поцелуями спускаясь ниже, к ключице, туда, где можно было ощутить гулкое, ровное биение чужого сердца.       Тэхён не отстранился. Не сказал ни слова. Только позволил себе чуть глубже вдохнуть, дать себе секунду на осознание происходящего, прежде чем медленно повернуться, оставляя между ними меньше пространства. Вода продолжала литься, капли сбегали по его щекам, касаясь ресниц, стекали по шее, но ему было не до этого. Чонгук смотрел на него в упор, тепло, внимательно, будто изучал.       — Ты что-то напевал.       — И что?       — Никогда такого не слышал.       Тэхён скептически приподнял бровь.       — Ты что, за этим сюда пришёл?       — Нет.       И прежде чем агент успел сказать что-то ещё, Чонгук прижал его ближе, наклоняясь к губам, касаясь сначала мягко, неторопливо, словно дразня. Поцелуй получился ленивым, пропитанным утренним теплом, нежностью, в которой чувствовалось больше, чем просто физическое притяжение. Это было нечто большее. Что-то, что медленно разгоралось, но ещё не достигло своей пиковой точки. Тэхён чуть подался вперёд, позволяя себе быть ведомым, давая Чонгуку возможность контролировать этот момент. Он чувствовал, как пальцы сильнее сжимают его бёдра, как чужое дыхание становится чуть прерывистее.       — Ты действительно любишь начинать утро вот так? — голос агента звучал приглушённо, с оттенком чего-то недосказанного, почти довольного. Чонгук усмехнулся, прикусывая его нижнюю губу, прежде чем выдохнуть у самого уха:       — Только когда утро с тобой.       Тэхён только закатил глаза, но усмехнулся, поддаваясь этому моменту, позволяя себе не думать. Позволяя себе раствориться в этой утренней тишине, в воде, что всё ещё стекала по их телам, в чужом дыхании у своей шеи.       Чонгук тянулся к нему медленно, будто не хотел спугнуть, но в то же время слишком уверенно, чтобы можно было это назвать нерешительностью. Ладони скользнули по мокрой коже, скользнули вверх, касаясь лопаток, потом снова вниз, по линии позвоночника, замирая на талии. Тэхён глубоко вдохнул, в какой-то момент поймал его руку, крепко сжав пальцы, прежде чем медленно потянуться вперёд, позволяя себе взять этот поцелуй первым. Чонгук улыбнулся в губы, тут же перехватывая инициативу, сжимая его крепче, настойчивее, не оставляя пространства между ними. И это было правильно. Как будто всё к этому шло. Как будто они просто продолжали то, что началось ещё раньше. Как будто кто-то заранее написал за них этот сценарий, и всё, что им оставалось — просто двигаться по нему дальше. Губы Тэхёна были тёплые, чуть солоноватые от воды, приоткрытые ровно настолько, чтобы Чонгук мог углубить поцелуй, сделать его медленнее, глубже, насыщеннее.       — Ты так и не ответил, — голос агента прозвучал хрипло, когда тот на секунду отстранился, но Чонгук не дал ему закончить фразу, снова касаясь губ, коротко, властно, точно зная, чего хочет.       — Ответил.       Тэхён не стал спорить. Потому что знал — ответ уже прозвучал. В прикосновениях, в поцелуях, в том, как его прижимали к холодной плитке, в том, как пальцы скользили по мокрой коже, оставляя за собой невидимые следы. Вода стекала по их телам, горячие капли оставляли влажные следы, смешиваясь с теплом дыхания и касаниями, которые становились всё настойчивее. Воздух между ними был горячим, напитанным паром, электризованным до предела.       Ким тяжело выдохнул, когда сильные ладони скользнули вниз по его спине, очерчивая каждый изгиб, каждый сантиметр кожи, прежде чем уверенно легли на его бёдра. Он почти не успел осознать, как оказался прижатым к прохладной кафельной стене, ощущая её контраст с горячей кожей. Чонгук не спешил, но в его движениях чувствовалась абсолютная уверенность — он знал, чего хочет, знал, что делает.       — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасен, — голос был низким, проникновенным, почти хриплым. Губы Чонгука прошлись по линии скулы, оставляя за собой тёплые, влажные следы. — Никогда не встречал таких, как ты.       Тэхён чувствовал, как его дыхание сбивается, как ладони сильнее сжимают чужие плечи, как жар разливается по телу, сжигая все остатки разума. Он сам едва осознавал, как сильнее прижимается к нему, позволяя этому моменту забрать всё, что сдерживало. Чонгук чуть ухмыльнулся, легко поднимая его на руки, позволяя ногам Тэхёна обхватить его талию. Он удерживал его уверенно, легко, будто их тела идеально подходили друг другу, будто так и должно было быть. Его ладони не отпускали, скользили по коже, оставляя невидимые следы, а губы находили всё новые точки, требующие внимания.       — Ты мне нравишься таким, — прошептал он, прижимаясь ближе. — Расслабленным. Открытым.       Тэхён сжал пальцы на его плечах, чувствовал силу под ладонями, напряжённые мышцы, жар кожи, скользкие от воды. Сердце билось слишком быстро, дыхание перехватывало, но он не хотел, чтобы это останавливалось.       — Тогда не останавливайся, — выдохнул, прежде чем снова встретиться с его губами в глубоком, жадном поцелуе.       Чонгук только хрипло усмехнулся против чужих губ, крепче сжимая его бёдра, позволяя себе утонуть в этом жаре, в воде, в дыхании, в этом моменте, который казался слишком правильным, слишком необходимым. Вода стекала по их лицам, капли оседали на ресницах, губах, но ни один из них не обращал внимания.       Он чувствовал, как Тэхён сильнее сжимает его плечи, как ногти слегка впиваются в кожу, оставляя невидимые следы, как его дыхание прерывается в каждом поцелуе, становясь всё глубже, всё громче. Они были слишком близко, но всё равно тянулись друг к другу сильнее, жаднее, будто боялись, что этот момент закончится.       — Боже, — Чонгук выдыхает, почти со стоном, прерывая поцелуй, чтобы посмотреть на него. Его зрачки расширены, дыхание тяжёлое, на лице читается чистое восхищение. — Тэхён…       Чон проводит пальцами по его лицу, по мокрой коже, по уголку губ, прежде чем снова целует его, медленнее, глубже, вкладывая в этот поцелуй всю свою ненасытность. Одной рукой он всё ещё удерживает его, другой скользит по его телу, по спине, по талии, изучая, запоминая каждый изгиб, каждую дрожь.       Тэхён выгибается навстречу, губы раскрываются, позволяя ему взять больше, чувствовать больше. Он полностью доверяется его рукам, его движению, его власти, позволяя этому моменту забрать контроль. Вода льётся на них, их тела скользят друг о друга, а воздух между ними становится горячее, плотнее, наполняя пространство тихими стонами, срывающимися дыханиями и невыразимой жаждой.       — Огонёк, — Чонгук шепчет это ему прямо в губы, ухмыляясь, когда чувствует, как чужое тело вздрагивает от одного этого прозвища. — Ты сведёшь меня с ума.       Чонгук замедляется, позволяя им обоим утонуть в ощущениях, в горячем воздухе, в воде, что всё ещё струится по их разгорячённым телам. Его движения становятся мягче, плавнее, словно он пытается запомнить этот момент, впитать его в себя, оставить отпечатком на своей коже, на своих губах, в своей памяти. Ким чуть запрокидывает голову назад, чувствуя, как влажные губы оставляют ленивые, почти невесомые поцелуи вдоль его шеи, по ключице, по плечу. Он не сопротивляется, просто позволяет этому случиться, доверяется Чонгуку полностью.       — Ты прекрасен, — шепчет тот, словно невесомо, почти неосознанно, касаясь ладонью его лица. Тэхён открывает глаза, его взгляд слегка затуманен, дыхание сбито, но в уголках губ играет легчайшая улыбка.       Чонгук улыбается в ответ, тепло, мягко, прежде чем снова притягивает его ближе, обхватывая руками, удерживая крепко, но без лишнего давления. Тэхён тяжело выдыхает, позволяя себе расслабиться, уткнуться лбом в его плечо, чувствуя, как ритм их дыхания постепенно выравнивается.       Вода всё ещё льётся сверху, стекая по их телам, но теперь её тепло кажется умиротворяющим. Чонгук медленно проводит пальцами по его спине, оставляя лёгкие, почти невесомые прикосновения. Он не говорит ничего, просто позволяет этому моменту длиться. Тэхён закрывает глаза, слушая стук чужого сердца, ощущая, как сильные руки удерживают его, как губы лениво касаются его виска, словно невесомое обещание. Он не хочет разрывать этот момент. Пусть лишь длится чуть дольше.       Чонгук тихо усмехается, скользит ладонями по талии Тэхёна, прежде чем чуть медленнее, ленивее прижимается ближе, скрывая улыбку в ложбинке его плеча.       — Помочь тебе помыться? — его голос низкий, мягкий, но в нём слышится явное развлечение. Тэхён приоткрывает глаза, всё ещё тяжело дыша, но ухмыляется в ответ, проводя пальцами по чужим плечам, лениво, без какой-либо спешки.       — Раз ты уже здесь… — тот делает вид, что задумывается, прежде чем выдыхает и качает головой, откидываясь на прохладную плитку. — Но лучше просто подай мне гель. Я его не вижу.       Чонгук поднимает бровь, скользит взглядом по влажной коже агента, замечая, как капли воды блестят на его шее, стекают по ключицам, исчезая где-то внизу.       — Не видишь?       Тэхён закатывает глаза, но всё равно ухмыляется.       — Ноги всё ещё слабые. Хочешь, чтобы я свалился прямо здесь?       Чонгук хмыкает, его руки, кажется, на мгновение сильнее сжимают чужую талию, прежде чем он нехотя отстраняется, медленно разворачиваясь, чтобы потянуться к бутылке шампуня на полке.       — Знаешь, ты можешь пользоваться моментом чуть изящнее, — он тянется вверх, берёт флакон и протягивает его Тэхёну. Тот забирает его, лениво проводит языком по губе, прежде чем хрипло, с едва заметной игривостью в голосе, бросает:       — Да ладно, тебе же нравится.       Чонгук усмехается.       — Не без этого.       И прежде чем Тэхён успевает ответить, его губы вновь находят его кожу, оставляя лёгкий поцелуй у виска. Чонгук молча передаёт Тэхёну флакон, ожидая, что тот возьмёт гель для душа, но агент даже не глядя забирает у него шампунь. Чонгук приподнимает бровь, собираясь поправить, но в следующий момент чувствует, как тёплые пальцы запускаются в его волосы, а ладони нежно массируют кожу головы.       Он передал не тот флакон, но чертовски не жалеет об этом. Тэхён работает аккуратно, но уверенно, словно делал это тысячу раз. Его пальцы медленно проходят по коже, чуть надавливают, вспенивают шампунь, двигаются по вискам, спускаются к затылку. Чонгук закрывает глаза, выдыхает, позволяя себе просто чувствовать.       Тёплая вода стекает по его лицу, затекая за уши, капает с подбородка, но он не двигается. Впервые за долгое время ему по-настоящему хорошо.       — Ты же знаешь, что уже помыл голову? — лениво замечает Чонгук, чувствуя, как пена течёт вниз по его шее.       — Я знаю.       — Так зачем…       — Тебе приятно?       Чонгук открывает глаза. Тэхён смотрит прямо на него, легко, спокойно, без намёка на насмешку. Просто факт. Чон не сразу отвечает, только усмехается, чувствуя, как тепло разливается по телу не только от горячей воды.       — Приятно.       — Вот и молчи.       Тэхён продолжает — касается его волос мягче, чем должен, дольше, чем нужно, но Чонгук не останавливает его. Он позволяет ему делать это, позволяя себе запомнить, что так бывает. Бывает, что кто-то вот так стоит под душем и моет тебе голову, не требуя ничего взамен. Бывает, что кто-то заботится. Бывает, что это не страшно. После того как они закончили с волосами и прошлись по телам друг друга влажной мочалкой, Тэхён подумал, что момент близится к концу. Что они выйдут из душа, вытрутся, переоденутся, и всё это останется просто чем-то новым, но таким… обычным.       Но Чонгук вдруг останавливается. Он не тянется за полотенцем, не выключает воду, вместо этого приближается к нему, вставая так близко, что их тела снова касаются, а затем вдыхает.       Медленно, глубоко, словно запоминая. Тэхён замирает, едва уловимо напрягается, но не отстраняется. Пальцы Чонгука ложатся ему на талию, чуть сжимая, а затем медленно скользят по пояснице, будто закрепляют этот момент. Он снова вдыхает, его нос касается влажной кожи у ключицы, язык пробегается по участку, где всё ещё чувствуется лёгкий аромат геля для душа.       — Ты пахнешь… — Чонгук говорит низко, почти мурлычет, голос звучит странно.       — Чем?       — Слишком вкусно.       Тэхён усмехается, но в его глазах мелькает лёгкое беспокойство.       — Это просто гель для душа, Чон.       Чонгук не отвечает сразу. Его пальцы скользят выше, легко пробегаются по рёбрам, по груди, затем возвращаются к спине, а его дыхание горячим паром касается кожи.              — Нет.       Тэхён моргает, ощущая, как Чонгук сильнее прижимает его к себе.       — Это не гель. Это ты.       Голос звучит мягко, но с чем-то странным, тянущим, прилипчивым.       — Ты всегда так пахнешь, Огонёк.              Тэхён хочет что-то сказать, но Чонгук наклоняется к его уху, касаясь губами мочки.       — Я запомнил этот запах в первый день, когда встретил тебя. И с тех пор не мог выкинуть его из головы.       Утро проходит в ленивом молчании, наполненном чем-то лёгким, почти бытовым, но от этого не менее тёплым. В воздухе пахнет свежезаваренным кофе, тёплым молоком и чем-то ещё — едва уловимым, домашним. На завтрак выбор пал на самые простые вещи — хлопья, кофе для одного, чай для другого. Всё так просто, будто это уже привычный ритуал, будто так было всегда. Тэхён ловит себя на мысли, что привыкает. К тихому звону ложек о керамику, к неспешным движениям Чонгука, к его слегка растрёпанным после душа волосам, к тому, как тот лениво потягивается перед тем, как снова взять в руки чашку, к тому, как одним движением заправляет рубашку в брюки. Всё в его движениях словно отработано до мелочей, но при этом выглядит так естественно, будто неосознанно. Когда они собираются на работу, доктор молча протягивает ему чёрный свитер — мягкий, тёплый, из кашемира.       — На улице мороз, обещали снег.       Тэхён поднимает взгляд, смотрит на одежду в его руках. В его дорожной сумке нет тёплых вещей — не планировал оставаться тут надолго. Он вообще не планировал оставаться, но теперь стоит здесь, перед ним, и просто берёт. Ткань приятно ложится на тело, рукава чуть длиннее, чем нужно, и вдруг осознаёт, что в его гардеробе никогда не было ничего подобного. Чего-то настолько уютного. Удобного. Тёплого. Чонгук застёгивает запонки, затем берёт галстук, собираясь завязать его, но Тэхён подходит ближе, останавливает.       — Дай.       Чонгук приподнимает бровь, но молча передаёт ткань в его руки. Тэхён работает быстро, ловко. Галстук скользит между пальцами, узел ложится ровно, он расправляет его, слегка поправляет складки, прежде чем отступить назад, и Чонгук хмыкает, чуть наклоняя голову, внимательно на него глядя.       — Смотри-ка, а ты умеешь.       — Конечно.       Чонгук не сразу отводит взгляд, но смотрит на него, чуть дольше, чем следовало бы. Скользит глазами по лицу, по его фигуре, останавливаясь на свитере, который сидит на нём чуть свободно, но отчего-то выглядит… слишком правильно. Что-то в этом есть. Слишком настоящее. Словно они действительно уже несколько лет вместе. Но они не вместе. Они просто живут под одной крышей. Просто занимаются сексом. Просто делят пространство. Просто проводят время. Тэхён поджимает губы, прежде чем, наконец, спрашивает:       — Что между нами, доктор Чон?       Голос звучит ровно, спокойно, но внутри что-то настойчиво застывает в ожидании. Чонгук не отвечает сразу. Он смотрит на него, чуть прищуриваясь, будто пытается взвесить каждое возможное слово, каждую реакцию. В комнате стоит тишина, только где-то на фоне тикают часы, отсчитывая секунды, которые вдруг кажутся слишком длинными.       — А что ты сам думаешь? — наконец, спрашивает он, не сводя с него взгляда. Тэхён чуть хмурится, сдвигает брови, но не опускает глаз.       — Я не знаю.       И это правда. Он не привык к подобному. Он знает, как работают механизмы преступлений, как устроены психопаты, как загонять себя в ловушки собственного сознания, но вот это — нечто совершенно иное. Они не просто спят вместе. Это было бы слишком просто. Они живут вместе. Это уже сложнее. Чонгук улыбается. Лёгкая, чуть наклонённая в сторону усмешка, без насмешки, но с чем-то разбирающим в глазах.       — Ты не знаешь, или ты боишься?       Тэхён едва заметно напрягается. Чонгук делает шаг ближе, наклоняется к его уху, и его голос звучит мягко, но в нём есть что-то, что заставляет внутри всё странно дрогнуть.       — Я знаю одно. Мне нравится, что ты здесь. Мне нравится видеть, как ты носишь мои вещи. Мне нравится, что ты не сбегаешь, а остаёшься.       Он медленно отступает назад, всё ещё держа на нём взгляд.       — И я не собираюсь делать вид, что мне не нравишься ты.       Тэхён молчит. Он чувствует, как внутри всё переворачивается, но не подаёт виду. Он делает шаг назад, опускает глаза на наручные часы, хотя сам не замечает времени.       — Нам пора.       Чонгук выдыхает, но на его губах всё ещё играет эта лёгкая, тёплая усмешка.       — Конечно.       И когда они выходят на улицу, когда снежинки начинают медленно кружиться в воздухе, оседая на плечах, когда холодный воздух обволакивает кожу, Тэхён вдруг ловит себя на мысли, что ему тепло. Не из-за свитера. Не из-за горячего кофе, который держит в руках. А из-за того, что Чонгук идёт рядом, не касаясь, но присутствуя слишком осознанно. Перед тем как сесть в машину, он слышит своё имя, оборачивается, но не успевает ничего сказать — его окликают, лениво целуют в губы, легко, без давления, без необходимости что-то спрашивать. Затем что-то мягкое ложится ему на шею, и он моргает, чувствуя, как Чонгук поправляет шарф, будто специально, чтобы тот сидел идеально, плотно, защищая от утреннего холода.       — Сегодня обещали мороз, — негромко произносит тот, чуть сжимая пальцы на тёплой ткани, а потом, прежде чем Тэхён успевает что-то сказать, нагло чмокает его в нос, быстро отстраняется и уходит к машине. Агент остаётся стоять на месте, неосознанно касаясь пальцами шарфа, словно пытаясь зафиксировать в голове этот момент, это ощущение. Мороз слегка кусает кожу, но он его не чувствует, потому что внутри становится… странно.       Что это было? Когда успел привыкнуть к этому? Чонгук садится в свой серый «Лексус», заводит двигатель, даже не удосуживаясь его прогреть, и уезжает, оставляя за собой облако выхлопа в холодном воздухе. А Ким так и стоит, смотрит ему вслед, затем, будто очнувшись, коротко выдыхает, трёт ладонью лицо, слегка потирает шею и наконец садится в машину.       Дорога проходит в каком-то трансе. Он едет, смотрит на дорогу, но ничего не фиксирует. Все действия доведены до автоматизма: завести двигатель, выехать, повернуть, перестроиться, свернуть к участку, припарковаться, заглушить мотор. Всё словно по инструкции. Когда он заходит в здание, механически кивает тем, кто здоровается с ним, но в голове всё ещё Чонгук. Чонгук, который завязывает ему шарф, Чонгук, который целует его в нос, Чонгук, который делает всё это так, будто это нормально, будто они так живут всегда.       Это должно раздражать, выбивать из колеи, но почему-то не выбивает. Тэхён заходит в кабинет и сразу замечает Юнги. Детектив выглядит так, словно его только что воскресили после тяжёлой ночи — тёмные круги под глазами, бледное лицо, в одной руке таблетка, в другой — стакан воды. Мин морщится, пьёт лекарство, затем со вздохом запускает руку в волосы, с раздражением глядя в стену.       — Как понять, что человек влюблён?       Голос агента звучит ровно, но в нём есть что-то… нехарактерное. Мин застывает, и медленно поднимает на него взгляд, затем чуть щурится, затем снова смотрит на стакан с водой, будто подозревает, что в него что-то подсыпали.       — Ты что, напился?       — Нет.       — Точно?       — Юнги.       — Ну а хрен ли ты тогда спрашиваешь такую хуйню?       Ким молчит, просто смотрит на него, но Мин уже недоверчиво его сканирует, замечая то, чего, возможно, видеть не должен был.       — Ты что, влюбился?       Ким чуть дёргает бровью, но не отвечает. Мин снова морщится, потом делает долгий выдох, откидывается на спинку кресла и раздражённо трёт переносицу.       — Ты ко мне с утра со своими херовыми вопросами, а мне вот вообще не до этого. Я, блять, сегодня еле встал, потому что вчера нашёл у Чимина заначку с коньяком и отпиздярил две бутылки нахуй. Отрубился на его кухне, проснулся — башка болит, машину дома оставил, на такси приехал, а ты мне тут про любовь.       Ким только усмехается, а Мин закатывает глаза, потирая виски.       — Сука, просто убей меня, пожалуйста.       — Ты так и не ответил на мой вопрос.       Юнги выдыхает, раздражённо хмурится, ставит стакан на стол с лёгким глухим стуком и смотрит на него, будто тот только что спросил у него координаты Святого Грааля.       — Ты знаешь, как это работает, агент. Не первый день живёшь, и уж точно не первый раз с психологией работаешь.       — Знаю. Но кажется, что не так.       Мин прищуривается, медленно переводит взгляд на него, затем приподнимает бровь.       — Ты хочешь сказать, что знаешь все признаки, но тебе этого недостаточно? Тебе нужно, чтоб я тебе прямо сказал?       Ким молча смотрит на него. Юнги закатывает глаза, облокачивается на стол, переплетает пальцы и раздражённо выдыхает.       — Ты всё время думаешь о нём?       — Да.       — Тебя бесит, когда его нет рядом?       — Нет.       — Но ты скучаешь?       Ким не отвечает сразу. Мин усмехается, продолжает:       — Тебе важно, как он к тебе относится? Ты хочешь, чтобы он выбирал тебя?       — Хочу, чтобы он был рядом.       — Вот и ответ. Поздравляю, агент, ты либо влюбился, либо охуел.       Тэхён моргает. В голове что-то щёлкает. Что-то встаёт на свои места, и он даже не замечает, как на его лице мелькает улыбка — лёгкая, едва уловимая, но Мин её замечает.       — У меня новости.       — Ой, заебись, теперь ещё и новости.       — Кое-что важное.       Юнги только открывает рот, чтобы высказать всё, что он думает о внезапном душевном подъёме агента с утра пораньше, но его прерывает голос из-за спины.       — То, что ты спишь с психиатром, не новость, федерал.       Шериф Чон стоит в дверях кабинета, скрестив руки на груди, и смотрит на них так, будто Хосок всё знает, всегда знал и вообще лучше бы они не тратили время на очевидные вещи. Юнги давится водой, громко кашляет, а потом медленно, очень медленно поворачивает голову в сторону шерифа.       — Вот это, сука, новости.       Шериф лишь ухмыляется.       — Даже не пытайся меня переубедить. Весь город уже шепчется. Вы даже не стараетесь скрывать.       Юнги несколько секунд просто смотрит на него, потом прикрывает глаза, запрокидывает голову назад и протяжно, с отчаянием в голосе выдыхает:       — Бляяяяяять.       Затем резко подаётся вперёд и, снова щурясь, смотрит на Тэхёна.       — Ты что, сука, в него?       Ким отводит взгляд, моргает.       — Молчи. Я не знаю.       — Ты, блять, сам спросил, как понять, что человек влюблён, а теперь «я не знаю»?!       Ким выдыхает, смотрит на него, потом чуть меняет тему, хотя внутри его уже трясёт от того, что только что осознал.       — У меня есть одна очень крупная зацепка.       Шериф только устало вздыхает, откидываясь в кресле, прежде чем посмотреть прямо на федерала.       — Ладно, давайте оставим любовные дела на потом. Федерал, ты говорил, что у тебя крупная зацепка. Что это?       Ким ничего не говорит, просто молча достаёт бумаги из папки, выуживая оттуда распечатки отчётов, и протягивает их Чону. Одновременно с этим снимает пальто, стягивает шарф и закуривает, явно не спеша переходить к объяснениям. Юнги тут же скривился, дернув бровью, прежде чем выдать с ленивой усмешкой:       — Я узнаю этот блядский свитер.       Шериф отрывает взгляд от бумаг, скользит глазами по федералу и тоже прищуривается.       — Честно говоря, Мин, тебе тоже не помешало бы так одеваться. А не приходить на работу в старой рубашке в клетку, которой уже лет десять, и рваных джинсах, как будто ты только что с блядской вечеринки сбежал.       Юнги только закатывает глаза, мотает головой и совершенно спокойно, без эмоций, выдаёт:       — Пошёл ты нахуй, шериф.       Шериф даже не реагирует, привычно игнорируя детектива и возвращаясь к изучению бумаг. Мин фыркает, забираясь в кресло с ногами, а Ким спокойно выпускает облако дыма, наблюдая за их реакцией.       — Короче, — говорит тот, наконец-то возвращаясь к сути. — Я думаю, что наш убийца напрямую связан с делом в Сиэтле.       — Ага, — лениво протягивает Мин. — Мы уже поняли. И?       — И нам нужно допросить врачей в Сент-Джуде.       Шериф приподнимает бровь.       — Ты правда думаешь, что второй убийца — врач?       Ким только слегка ухмыляется, стряхивая пепел в пепельницу.       — Думаю? Я в этом уверен.       Мин медленно подаётся вперёд, теперь уже куда более заинтересованно смотря на федерала.       — Объясни.       — Всё слишком просто, — Тэхён указывает на бумаги, затем на доску с делом, наклоняясь, чтобы взять ручку и обвести кое-какие моменты. — Первый убийца — очевидно, профессионал в своей области. И это даже не обсуждается. Человек с такими знаниями анатомии, с такими точными, хладнокровными движениями — однозначно связан с медициной. Возможно, хирург. Возможно, кто-то, кто работал с трупами. Но он понимает, как работает тело.       Шериф хмурится, но кивает.       — Второй?       — Второй… — Ким щурится, снова делает затяжку, прежде чем медленно выдыхает дым. — Второй тоже врач. Но если первый делает всё чисто и с хирургической точностью, второй работает в более… полевых условиях.       Мин прищуривается, но не перебивает, ожидая продолжения.       — Подумайте, — продолжает федерал. — Чёткие выстрелы в сердце. Все жертвы, кроме Милтона. Убийца убивает их с первого раза, и без промаха. Значит, у него или большой опыт работы с оружием, или…       — Или он научился этому в другой сфере, — заканчивает за него Хосок, бросая бумаги на стол. Мин хмыкает.       — Точные, выверенные движения, работа в экстремальных условиях, знание, как быстро убить, не оставляя шансов на выживание… — он качает головой, прогоняя варианты в голове, пока, наконец, не выдаёт: — Военный врач?       Ким улыбается, довольно щурясь.       — Теперь вы понимаете, почему я хочу проверить всех врачей в Сент-Джуде?       Шериф переглядывается с Мином, и в комнате на несколько секунд повисает тишина. Мин сдавленно выдыхает.       — Пиздец.       — Ну, а ты что думал? — Ким пожимает плечами. — Что это два психа, которые решили разрезать людей на запчасти?       — Именно это я и думал, — Мин сквозь зубы делает пометку в своём блокноте. Шериф Чон молчит, но в его взгляде что-то меняется.       — Окей, — говорит тот, вставая. — Тогда завтра первым делом отправим запрос в больницу. Посмотрим, кто там работает. И кто работал раньше.       Ким кивает.       — Чем быстрее, тем лучше.       Мин потирает висок, вновь закатывая глаза.       — Ну, блять. Похоже, дел сегодня опять больше, чем хотелось бы.       Шериф только фыркает, но ничего не говорит. Они все знали, что это расследование только усложняется. И с каждым шагом они приближались к чему-то гораздо большему, чем просто убийства. Через пару часов детектив и агент сидели в кабинете, который им выделило руководство больницы Сент-Джуд. Лаконичное помещение, пара стульев, стол, стопка личных дел, принесённых главным врачом, и слегка раздражающий запах антисептика, въевшийся в стены. Они внимательно изучали личные дела каждого сотрудника, отбрасывали неподходящих, помечали тех, кто соответствовал их критериям, и сразу же вызывали на допрос.       Роль плохого полицейского досталась Киму. Тот всегда умел вести допросы ещё со времён работы в ФБР, и сейчас, просматривая человека с холодным, пронзительным взглядом, безэмоционально задавая резкие, точные вопросы, полностью входил в эту роль. Он не давал времени на раздумья, не оставлял пространства для манёвра, вёл жёстко, требовательно, но без лишнего давления. Мин сидел рядом, вначале молча, лишь изучая реакции собеседников, а потом периодически вставлял свои комментарии. Иногда язвил, иногда откровенно кричал, когда кто-то из врачей начинал вилять, уходя от ответа, но в основном делал то, что получалось у него лучше всего — замечал мелкие детали, на которые никто бы не обратил внимания.       За это время им удалось сузить круг подозреваемых. Несколько врачей подходили под их описание: мужчина, средних лет, с навыками точной работы в полевых условиях, обладающий высокой выносливостью и уверенностью в себе. Они искали того, кто не просто знаком с анатомией, а знает, как действовать быстро, безошибочно, уверенно.       Мин то и дело прикладывался к бутылке воды, потому что голова всё ещё трещала после вчерашнего, а терпение, казалось, было на исходе. Он раздражённо перелистывал страницы, скользил взглядом по фотографиям, сравнивая людей с тем, что они уже знали. Ким молча изучал заметки, делая новые пометки в блокноте. В какой-то момент он поднял голову, оглядел кабинет, потом перевёл взгляд на Мина, который с явным раздражением запивал очередную таблетку обезболивающего.       — Тебе воды хватит или сразу бочку принести? — лениво бросил Ким, откидываясь на спинку стула.       — Пошёл ты, федерал, — огрызнулся Мин, бросая в него ручку, но не попадая. — Я хоть что-то пью, а ты сидишь тут, будто тебя вообще не волнует, что у нас в подозреваемых чуть ли не половина грёбаной больницы.       — Меня волнует, но я предпочитаю думать, а не ныть, — Тэхён усмехнулся, снова возвращаясь к бумагам.       Мин закатил глаза, но ничего не ответил. В конце концов, у них и правда было слишком много совпадений, но пока ни одной твёрдой зацепки.       В дверь кабинета кто-то постучал, и прежде чем детектив или агент успели пригласить, она открылась, пропуская внутрь судмедэксперта. Патологоанатом заходит в кабинет так, словно это его личное пространство, занимает стул напротив детектива и агента, скрещивает руки на груди и смотрит на них с лёгким прищуром. На нём белый халат поверх свитера, рубашка идеально выглажена, ни одной складки. И вот так, собранный, спокойный, он не даёт ни единого намёка на то, что ещё вчера пил с Юнги до самого утра. Вместо приветствия Чимин ставит перед детективом стакан с чем-то тёмным, терпко пахнущим.       — Чай, детокс. Выводит токсины.       Юнги смотрит на него с выражением абсолютного скепсиса, но не отодвигает напиток. Ким первым нарушает тишину:       — Ты всегда так заботишься о моём напарнике, Пак?       — Я всегда так забочусь о своём друге, Ким.       Агент усмехается, но ничего не отвечает. Юнги делает глоток из стакана, кривится, как будто его только что отравили, но продолжает пить.       — Ладно, Пак, давай сразу к делу. Расскажи о своём опыте работы.       Чимин на секунду задумчиво смотрит на него, потом откидывается на спинку стула и спокойно говорит:       — Судебную медицину изучал в Денвере. Стажировался в частной клинике, работал там пару лет. Но всегда хотел вернуться сюда, потому что это мой дом. Эшвуд мне ближе, а работа судебного эксперта всегда была целью, так что, когда открылась вакансия, я не раздумывал.       Юнги хмыкает, записывая что-то в блокнот.       — И как давно ты работаешь в морге?       — Около четырёх лет.       — То есть как раз с того момента, как кое-кто решил уйти из полиции и стать мэром?       — Если ты про Ким Намджуна, то да.       Юнги поджимает губы, но ничего не комментирует. Ким наблюдает за этой перепалкой, но вскоре переключается обратно на допрос:              — А теперь скажи, кто, по-твоему, может стоять за убийствами?       Чимин усмехается, качает головой и лениво отвечает:       — Ты, федерал, слишком глубоко копаешь под меня. Лучше копай под своего психиатра. Любовь твоя ведь в Сиэтле работала несколько лет.       Ким резко замирает, взгляд его становится внимательнее. Юнги тут же реагирует:       — Ты откуда знаешь?       Пак пожимает плечами, делая вид, что это вообще неважно:       — У него в резюме было написано. Да и он мне сам рассказывал как-то.       Юнги переводит взгляд на агента, но Ким молчит, переваривая услышанное. Агент некоторое время молчит, скрестив руки на груди, затем всё же решает продолжить. Он выпрямляется, наклоняется чуть ближе, ловя Чимина взглядом.       — Где именно ты работал в Денвере? Частная клиника — это звучит расплывчато.       Патологоанатом закатывает глаза, сцепляет пальцы в замок перед собой и медленно произносит, явно недовольный этим допросом:       — «Медицинский центр Святой Марии», отделение патологии. И перед тем, как ты спросишь, в то время никаких подобных случаев в Денвере не происходило.       Ким кивает, но в блокноте делает пометку.       — А в Эшвуде? Были дела, похожие на это, до этой серии убийств?       — Никаких.       — Ты работал с трансплантологами?       — Нет. Я судебный эксперт, а не хирург, на минутку.       — Хорошо… А что насчёт глаз?       — В каком смысле?       Ким внимательно следит за его реакцией.       — Ты работал с подобными случаями? Когда у жертв изымали глаза?       Чимин слегка хмурится, будто бы обдумывает вопрос, затем пожимает плечами:       — Нет. Единственное, что я видел за всю практику — это донорство роговицы, но оно делается в стерильных условиях и совершенно легально. В отличие от того, с чем имеем дело сейчас.       Юнги тяжело вздыхает, ставит стакан на стол с таким выражением лица, будто ему этот разговор уже порядком надоел.       — Федерал, ну хорош. Пак не подозреваемый.       — Не сомневаюсь. Просто уточняю.       — Уточняй лучше у своего доктора.       Ким напрягается, но не отвечает. Чимин же просто криво улыбается и складывает руки на груди.       — Ты, конечно, можешь проверить меня, если так нужно. Но ты не найдёшь ничего, кроме отчётов о вскрытиях.       Ким оценивающе смотрит на него, а затем молча убирает блокнот.       — Посмотрим.       — Посмотрим, — передразнивает его Пак, затем встаёт, берёт свой халат с вешалки и направляется к двери. — Если вам больше ничего не нужно, у меня ещё полно работы.       Юнги махает рукой:       — Вали уже, пока федерал ещё что-нибудь не выдумал.       Чимин лишь ухмыляется и, прежде чем выйти, бросает через плечо:       — Ты, детектив, сам разберись в своих любовных делах, а потом уже допрашивай меня.       И, оставляя Юнги скрипеть зубами, исчезает за дверью. Некоторое время в комнате царит тишина. Юнги, откинувшись на спинку стула, с полузакрытыми глазами пьёт чай, лениво обхватывая ладонями тёплый стакан. Кажется, его уже совсем клонит в сон, а тёплый напиток окончательно расслабляет, делая его молчаливым наблюдателем. Ким, напротив, полностью сосредоточен на своих записях. Агент методично листает страницы блокнота, делая новые пометки, соединяя улики, проверяя детали, которые могли ускользнуть от их внимания. Каждое слово, каждая деталь из дела в Сиэтле, а теперь и в Эшвуде— всё переплетается в его голове, словно отдельные куски одной головоломки.       Он поднимает взгляд на доску, где с самого утра добавил ещё несколько своих зацепок. Круг подозреваемых нужно сузить, и знает, что ответы где-то рядом. Возможно, он уже смотрит на них, просто ещё не понял, как сложить их воедино. Юнги сонно вздыхает, делает очередной глоток, а затем, кажется, окончательно проваливается в дремоту. Ким только усмехается про себя, но ничего не говорит — пусть поспит, потом всё равно снова будет ворчать.       Дверь кабинета тихо скрипит, и в комнате раздаётся спокойный, чуть насмешливый голос:       — Вызывали?       Ким не сразу поднимает взгляд, но по интонации мгновенно понимает, кто пришёл. Чонгук стоит в дверном проёме, как всегда собранный, спокойный, слегка наклонив голову на бок. Он скользит взглядом по кабинету, задерживаясь на Юнги, который едва ли осознаёт, что кто-то вообще зашёл, а затем переводит взгляд на Кима, который внимательно смотрит на него поверх очков.       На секунду их взгляды встречаются, и Тэхён чувствует, как внутри что-то почти незаметно дрожит. Всё утро он пытался разобраться в своих собственных мыслях, в эмоциях, которые захлестнули его слишком неожиданно, но, кажется, доктор Чон даже не замечает этого. Доктор выглядит так же, как всегда — уверенно, с лёгкой тенью любопытства во взгляде. Ким медленно закрывает блокнот, откидывается на спинку стула и, чуть приподняв бровь, отвечает:       — Проходи. Нам нужно поговорить.       Чонгук не спешит, но всё же делает несколько размеренных шагов, заходя глубже в кабинет. Он закрывает за собой дверь, мельком оглядывает уставшего детектива, который, кажется, окончательно отключился, и чуть усмехается, прежде чем перевести взгляд обратно на Кима.       — И о чём же таком важном? — его голос спокоен, лёгкий, но в нём есть оттенок чего-то внимательного.       Ким не торопится отвечать. Он делает паузу, оценивающе смотрит на мужчину перед собой, будто проверяет что-то. Затем скрещивает руки на груди, бросает короткий взгляд на Юнги, убеждаясь, что тот всё ещё спит, и только после этого говорит:       — О твоей работе.       Чонгук приподнимает бровь.       — Ты серьёзно? — на его лице появляется тень усмешки.       — Абсолютно.       Ким наклоняется вперёд, сцепляет пальцы в замок и, глядя прямо в глаза мужчине, произносит ровным голосом:       — Ты работал в Сиэтле, верно?       Чонгук на секунду замирает. Очень коротко, почти незаметно, но Ким это видит. Он слишком давно занимается людьми, слишком хорошо знает, как ловить микромимику, как считывать даже самые мельчайшие изменения в поведении. Но доктор быстро восстанавливает самообладание.       — Верно. — Чонгук пожимает плечами, делает шаг ближе, прислоняется бедром к краю стола, сцепляя руки на груди. — Было дело. Я там интерновал несколько лет назад. Ты же, кажется, в курсе? Чимин сказал тебе?       Ким молчит, снова анализирует его тон, его поведение. Чонгук смотрит прямо, не отводит взгляда, но внутри у агента что-то щёлкает.       — Чимин говорил. — тот делает паузу, позволяя этим словам провиснуть в воздухе. — Но меня интересует другое. Ты там был за год до того, как начались убийства. Верно?       — Да. — Чонгук не моргает. — А что?       Ким не отвечает сразу. Он медленно наклоняется вперёд, ставя локти на стол, изучает психиатра, наблюдает, как тот ведёт себя под давлением.       — Просто уточняю.       На этот раз Чонгук хмыкает, отталкивается от стола и, чуть склонив голову, смотрит на него долгим, оценивающим взглядом.       — Ты что, допрашиваешь меня?       Ким ничего не отвечает.       — Серьёзно? — Чонгук усмехается, но в его взгляде скользит что-то почти разочарованное. — Огонёк, ты же не думаешь, что я каким-то образом связан с этим?       Ким не двигается.       — Я просто проверяю.       Чонгук вздыхает, проводит рукой по волосам и качает головой.       — Слушай, если бы я был преступником, думаешь, я бы сам пришёл сюда? Остался бы в этом городе? Начал бы с тобой… ну, ты понимаешь.       Ким молчит. Чонгук усмехается, но в его голосе звучит что-то непонятное, почти уязвлённое.       — Ты можешь пробивать меня сколько угодно, агент. Но я чист.       И почему-то в этот момент агенту Киму хочется ему верить. Тот щурится, чуть склоняя голову набок, не отводя взгляда от Чонгука.       — Почему ты никогда не говорил?              Чонгук приподнимает бровь, в его глазах проскальзывает лёгкая усмешка, но улыбка на губах не появляется.       — Ты ведь не спрашивал, Огонёк.       Он произносит это легко, будто сам факт того, что Ким только сейчас обратил внимание на его прошлое, совершенно не имеет значения. Агент хмыкает, наклоняется ближе, упираясь локтями в стол, скрещивает пальцы в замок.       — Ты работал в больнице?       — Да.       — Как долго?       — Почти три года.       Ким кивает, делает пометку в блокноте.       — Ты уехал в Сейлем за год до первой жертвы?       Чонгук медленно моргает, снова выдыхает, качает головой.       — Да. И нет, я не знаком с тем, кто там этим занимался.       Ким не отвечает сразу, смотрит на него чуть внимательнее.       — Но ты знаешь, как устроен чёрный рынок органов.       Это не вопрос. Это факт. Чонгук чуть склоняет голову, скрещивает руки на груди.       — Я психиатр, Тэхён. Я знаю, как устроены многие вещи. Ты удивишься, сколько информации можно получить, просто слушая людей.       — И ты никогда не сталкивался с этим?       — С подпольной продажей органов? — Чонгук усмехается, но его глаза не смеются. — Нет. Но слышал. — Ким кивает, изучая его выражение лица. — А ты?       Ким слегка напрягается.       — Что — я?       — Ты же тоже был в ФБР. Наверняка сталкивался с подобными делами?       Теперь Чонгук смотрит на него чуть внимательнее, наклоняя голову набок. Ким молчит. Чонгук вздыхает, качает головой.              — Я чист, Огонёк. — Ким продолжает смотреть. — Ты можешь мне верить.       Агент чувствует, как внутри что-то напрягается. Он хочет ему верить. Ким проводит языком по сухим губам, чуть прищуривается, продолжая смотреть в глаза Чонгука.       — Ладно, извини. Я должен был спросить.       Чонгук только качает головой, коротко усмехается, словно вообще не обижается.       — Ничего, Огонёк. Я бы, наверное, тоже спросил.       Он стоит ещё пару секунд, как будто решая, что сказать дальше, но ничего не добавляет. Вместо этого делает шаг к столу, где сидит агент, склоняется чуть ниже, мягко касается губами его лба.       — Всё хорошо.       Его голос тихий, почти убаюкивающий. Ким невольно закрывает глаза на долю секунды, позволяя себе задержаться в этом моменте, но только до тех пор, пока в комнате не раздаётся громкое:       — Блядь, это что, мне кошмар снится?       Чонгук отстраняется первым, разворачивается к Юнги, который сидит на стуле с перекошенным от ужаса лицом, медленно ставя на стол пустой стакан. Ким моргает, понимая, что детектив всё это время спал и теперь пытается осознать происходящее. Чонгук только усмехается, пожимает плечами, вытаскивает из кармана халата ключи от своего кабинета и направляется к выходу.       — Не спи на допросах, Мин, а то ещё не к такому проснёшься.       Юнги только открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чонгук уже выходит из кабинета. Детектив смотрит ему в спину, потом переводит взгляд на Кима, прищуривается и медленно, отчётливо произносит:       — Ты что, сука, всё же влюбился?       — Мы опять возвращаемся к этому вопросу?       — Да, потому что ты так на него смотришь, что я тебя не узнаю.       Ким закатывает глаза, делает вид, что его это не касается, но в голосе всё равно скользит что-то странное, почти оборонительное:       — Ты меня вообще не знаешь.       Юнги фыркает, качает головой.       — Но успел выучить и запомнить тебя таким, каким ты был раньше. А сейчас… в глазах эти мерзкие сердечки.       — А сам?       Мин на секунду зависает, но Ким уже поднимает на него взгляд, прищуриваясь.       — Что сам?       — Почему вчера напился так?       Юнги пожимает плечами, делает глоток воды и лениво бросает:       — Просто.       Ким только ухмыляется, закуривая, медленно выпускает дым в сторону окна и добавляет с явной насмешкой:       — Случайно не из-за мэра?       Детектив тут же раздражённо дёргается, прищуривается ещё сильнее, но отводит взгляд в сторону.       — Почему сразу мэр?       — Да у тебя губы опухшие, вопрос только от чего. От мэра, или твой друг судмедэксперт постарался?       Юнги резко выдыхает, кашляет, чуть не давится водой, быстро отставляя стакан.       — Ты, блядь, Чимина педиком считаешь?!       Ким чуть ухмыляется, делает ещё одну затяжку и лениво выдыхает:       — А ты себя что, педиком не считаешь?       Юнги замирает, будто пытается осмыслить вопрос, потом хмыкает, усмехается, садится поудобнее, откидываясь на спинку кресла.       — Слушай, а ты в натуре ебнутый.       Ким чуть приподнимает брови, лениво выпуская дым.       — В смысле?       — Ну, ты тут у нас федерал, всякие профайлерские штуки в голове держишь, а спрашиваешь херню.       Тэхён не отвечает, только наблюдает, как Юнги потирает лицо, будто пытается стряхнуть с себя весь разговор.       — Ты же меня знаешь, Ким. Чё за вопрос вообще?       — Я тебя не знаю. Ты сам сказал.       Детектив скрипит зубами.       — Ну, значит, для тебя это останется тайной.       — Ой, давай не пизди. Ты просто боишься сказать вслух, что мэр до сих пор тебя ебёт мозгами.       Юнги чуть ли не швыряет в него пластиковую бутылку с водой.       — Сука, замолчи.              Ким ловит бутылку одной рукой, легко кидает её обратно на стол и ухмыляется.       — Попал в точку, да?       — Нет, блять.       — Да, блять.       Юнги тяжело выдыхает, хватает свою пачку сигарет, но понимает, что та уже пустая, и с раздражением отбрасывает её в сторону.       — Пошёл ты, Ким.       — Сначала ты скажешь правду.       — Правду о чём? О том, что я не могу его выкинуть из головы? О том, что ненавижу его так же сильно, как…       Юнги замолкает. Ким ухмыляется шире.       — Как любишь?       Юнги резко смотрит на него, но в глазах нет ни злости, ни раздражения. Только усталость.       — Заткнись, федерал.       Тэхён молчит. Юнги несколько секунд молчит, будто обдумывает слова, потом раздражённо фыркает и отворачивается.       — Да иди ты. С чего бы мне вообще тебе что-то рассказывать?       Ким спокойно пожимает плечами, лениво постукивая пальцами по столу.       — Если хочешь, можешь выговориться. Из всех твоих коллег, друзей — как по мне, самый логичный вариант выговориться именно мне. Как ни крути, наши дороги после дела разойдутся, и мы даже не вспомним друг друга.       Юнги снова закатывает глаза, но Тэхён замечает, как в его взгляде что-то меняется.       — Ты, конечно, тот ещё мудак, но в этом есть смысл.       Ким ухмыляется.       — Я всегда прав.       — Пиздец, теперь тебя ещё и терпеть нужно.       — А ты не привык?       Детектив долго смотрит на него, потом выдыхает, забирая со стола чужую сигарету, прикуривает её и откидывается на спинку кресла.       — Ладно. Но если хоть слово выйдет за стены этого кабинета — я тебя убью.       — По рукам.       Юнги прикрывает глаза, делает глубокую затяжку, потом выдыхает дым и, не глядя на Кима, глухо говорит:       — Он всё испортил.       Ким не отвечает, давая ему пространство.       — Четыре года назад, когда Намджун получил это предложение, я думал, что он откажется. Мы с ним работали тогда в одном отделе, ловили наркоторговцев, крышевали мелких стукачей, занимались всей этой грязной работой, и, сука, у нас получалось. Мы были лучшими.       Юнги сжимает зубы, затягивается ещё раз.       — Но как только появилась возможность продвинуться — он даже не задумался. Он ушёл, оставив всех нас. Оставив меня.       Тэхён наблюдает, как его челюсть напрягается, как пальцы сжимают сигарету чуть крепче.       — Я ненавижу его за это. Потому что он выбрал карьеру. Потому что ему было похуй. Потому что…       Детектив замолкает, не в силах закончить. Тэхён кивает, будто понимает.       — А ты не думал, что, может, он просто боялся?       Юнги усмехается, горько, глухо.       — Если он боялся, то теперь уже поздно.       Он тушит сигарету, резко встаёт и смотрит на Тэхёна.       — Ладно, разговор окончен. Спасибо за терапию, федерал.       — Всегда рад помочь.       Юнги качает головой и выходит, оставляя Кима в кабинете одного, с целой кипой мыслей в голове. Юнги выходит из кабинета быстрым шагом, даже не задумываясь, куда направляется. Ноги сами несут его туда, где всегда было тихо, где никто не пытался копаться в его голове, где можно было просто молчать — в морг.       Здесь не пахло кофе или паршивым полицейским виски, не было раздражающих разговоров, не было людей, которые пытались докопаться до сути. Здесь была только стерильная прохлада, белые простыни и тот, кто всегда понимал его лучше всех. Чимин. Юнги толкает дверь и сразу встречается взглядом с патологоанатом. Тот даже не удивляется его появлению, лишь мельком бросает взгляд на часы и хмыкает.       — Рано сегодня. Что, опять избегаешь реальности?       Юнги устало опускается на ближайший стул, наклоняется вперёд, упирается локтями в колени и устало трет лицо ладонями.       — Не начинай.       Чимин не отвечает сразу. Вместо этого лишь закрывает папку с отчётом, которую читал, снимает очки и подходит ближе.       — Что случилось?       Юнги молчит. Чимин не настаивает, просто садится рядом, кладёт руку на его плечо и тихо говорит:       — Я всё равно знаю.       Юнги выдыхает сквозь зубы.       — Потому что ты вечно всё знаешь, да?       — Да. — Чимин пожимает плечами. — Потому что ты всегда приходишь сюда, когда речь идёт о нём.       Юнги резко откидывается на спинку стула и смотрит в потолок.       — Меня это заебало, Чимин. Реально заебало.       Чимин чуть сильнее сжимает его плечо.       — Так отпусти его.       Юнги криво усмехается, но в его глазах усталость.       — А если не могу?       Чимин смотрит на него долгим, пристальным взглядом, прежде чем спокойно говорит:       — Значит, тебе остаётся только один вариант.       Юнги поворачивает голову к нему, прищуривается.       — Какой?       Чимин мягко улыбается, но в этой улыбке есть что-то тёмное, что-то, от чего Юнги становится не по себе.       — Разрушить его.       Юнги вздрагивает, будто от ледяной воды. Он смотрит на Чимина, пытаясь понять, насколько серьёзно тот говорит.       — Разрушить, да? Это твой совет?       Чимин лишь спокойно наблюдает за ним, чуть склоняя голову набок.       — А ты разве не этим уже занимаешься?       Юнги открывает рот, чтобы возразить, но тут же захлопывает его. Он хочет сказать, что всё не так, что ничего такого не делает, но… но он знает, что Чимин прав. Всё, что он делает последние четыре года — это методично рушит любые остатки прошлого, любые связи, что связывали его с тем человеком.       — Ты уже сломал себя, Мин-и. Может, пора сломать и его? — Чимин говорит это так тихо, так ровно, будто это самый логичный вариант, будто он предлагает выпить чашку кофе или прогуляться.       Юнги снова откидывается на спинку стула, устало выдыхая, упирается руками в лицо.       — Блять, Чимин…       Чимин только ухмыляется и берёт со стола бутылку воды, молча передавая её другу. Тот забирает, делает пару глотков и какое-то время сидит в молчании. Но затем всё-таки поднимает голову.       — Ты меня вчера от него оттащил.       Чимин не двигается, но в глазах вспыхивает что-то острое.       — Конечно.       — Ты бы и дальше за мной бегал, если бы я не ушёл?       — Да.       Юнги снова откидывает голову назад, вздыхает.       — Почему?       Чимин кладёт локти на колени, переплетает пальцы, наклоняется чуть ближе, пристально глядя на детектива.       — Ты правда хочешь это знать?       Юнги смотрит на него так же внимательно.       — Да.       Чимин усмехается, но в этой усмешке нет лёгкости.       — Потому что ты мне важен. Ты, блять, мой друг, Мин-и. Моя семья, и если я ещё раз увижу, как этот ублюдок делает с тобой то, что делает, я сломаю его сам.       Юнги прищуривается, всматривается в него.       — Ты говоришь, как будто ненавидишь его больше, чем я.       Чимин усмехается ещё шире.       — Может, так и есть.       Юнги хмыкает, вновь откидывается на спинку стула и закрывает глаза.       — Сука…       Чимин не говорит больше ничего. Он просто сидит рядом, молча, но рядом. И этого достаточно. Юнги несколько секунд просто смотрит в потолок, позволяя словам Пака осесть в его голове. Ему не нужно было уточнять, насколько всё это серьёзно. Юнги знал. Знал, что Чимин говорит правду.       Вопрос только в том, что теперь с этим делать? Он снова подносит бутылку с водой ко рту, но передумывает, лишь сжимая её в руке.       — Ты же понимаешь, что всё это — хуйня?       Чимин моргает, на его лице не дрогнет ни одна эмоция.       — Что именно?       — Всё. — Юнги тяжело вздыхает, кладёт бутылку на стол, опирается локтями на колени. — Мэр, этот ебаный бар, твоя истерика вчера, моя тоже… это ж полный бред, да?       — Допустим.       Юнги фыркает, переводит взгляд на друга, но в глазах нет веселья.       — И что теперь?       Чимин некоторое время смотрит на него, потом откидывается назад, кладёт ногу на ногу и пожимает плечами.       — А ничего. Ты сейчас выпьешь ещё воды, подумаешь, поедешь домой. А завтра проснёшься и снова будешь делать вид, что тебе похуй.       Юнги закатывает глаза.       — Ты говоришь, как будто знаешь меня лучше, чем я сам.       Чимин молчит. И от этого молчания Юнги становится как-то не по себе, резко поднимается, хватает куртку и, пока не передумал, направляется к выходу.       — Я поеду.       — Юнги.       Юнги останавливается, но не поворачивается. Чимин говорит спокойно, но в голосе есть что-то, от чего по позвоночнику пробегает холод.       — Знаешь, если хочешь его сломать — лучше сломайся первым. Так будет честнее.       Юнги медленно оборачивается, но Чимин уже не смотрит на него, перебирает бумаги на столе, будто только что не сказал что-то настолько ёбанутое, что у Юнги свело скулы. Он стискивает зубы, делает вдох, потом выдох.       — Отдохни, Чимин.       Тот улыбается, но это улыбка не доброты.       — Ты тоже, Мин-и.       Юнги больше ничего не говорит. Он просто выходит, громко хлопая дверью. Тэхён замечает его ещё до того, как подходит к машине. Мин стоит рядом, сутулится, опустив голову, докуривает последнюю сигарету. Он выглядит вымотанным, но не тем, как обычно, а иначе — глубже, тяжелее, без возможности скрыть это за раздражением.       Тэхён молча садится за руль, наблюдая, как Юнги бросает окурок на землю и затаптывает его носком ботинка. Он не спрашивает, не комментирует, просто открывает дверь и садится на пассажирское сиденье, как будто эта поездка была запланирована.       — Отвезу тебя домой. — Голос агента спокоен, даже ленив. Он пристёгивается, бросает быстрый взгляд на напарника. — Тебе нужно отдохнуть.       Юнги скептически хмыкает, но не спорит. Они едут молча.       Дорога пустая, ранний вечер уже окончательно окутал город, фары машин мелькают где-то вдалеке. Ким держит руль одной рукой, в другой — сигарета, дым плавно стелется по салону. Мин смотрит в окно, на его лице снова застыла тень чего-то не проговорённого. Они подъезжают к дому, но прежде чем остановиться, Тэхён замечает чужую машину. Чёрный «Мерседес», слишком узнаваемый, агент видел его на парковке участка. Ким не спрашивает, Мин тоже. Они оба прекрасно знают, чья это машина. Тэхён нажимает на тормоз, но не глушит двигатель. Несколько секунд они просто сидят в тишине, глядя перед собой, пока агент, словно вежливо уточняя:       — Можем поехать в другое место. Или нужна поддержка?       Мин тут же фыркает, разворачивается, сощурившись смотрит на него:       — Ты за кого меня держишь? За ребёнка?       Юнги открывает дверь, выходит, но прежде чем закрыть её, замирает.       — Извини. И… спасибо.       Ким едва заметно кивает, ничего не говоря. Юнги захлопывает дверь, и как только он делает шаг в сторону дома, из машины выходит Намджун. Тэхён видит, как их взгляды встречаются, как у шерифа чуть напрягаются плечи, и решает, что это не его война. Он разворачивает руль и, не теряя времени, уезжает обратно в участок.       Юнги стоит на месте, не двигаясь, пока красные огни «Вольво» не скрываются за поворотом. Холодный воздух ночи бьёт в лицо, но не торопится зайти в дом. Вместо этого он смотрит прямо перед собой — на Намджуна. Тот стоит спокойно, без лишних движений, но Юнги знает его слишком хорошо, чтобы не заметить, как напряжены его пальцы, как чуть сжаты губы. Намджун не пытается скрывать свою усталость, не пытается изображать безразличие, но в его глазах всё то же выражение, которое Юнги ненавидит. Тёплое. Спокойное. Почти… любящее. Юнги закатывает глаза, раздражённо проводит ладонью по волосам.       — Ты серьёзно? Опять?       — Мне нужно поговорить с тобой.       — Поздно.       — Я ждал.       — Охрененно. Теперь можешь не ждать.       Юнги делает шаг в сторону крыльца, но Намджун двигается быстрее. Хватает его за запястье — мягко, без силы. Но этого хватает, чтобы Юнги напрягся. Он замораживается на месте, но не отстраняется. Просто поворачивает голову, глядя в эти тёмные, мерзко-спокойные глаза.       — Не трогай меня.       — Разговор займёт пять минут.       — Ты в курсе, что после последнего нашего «разговора» я напился так, что мне пришлось ночевать у Чимина на его кухне?       — Догадываюсь.       — И тебе не стыдно?       — Нет.       — Да ты просто охренел!       — Может быть.       Юнги с силой вырывает руку.       — Я не хочу с тобой разговаривать.       — Но тебе нужно.       — Что?       — Ты злишься, потому что хочешь услышать, что я скажу.       Юнги замолкает. Глаза Намджуна ловят его взгляд, держат, не отпускают. Детектив молчит слишком долго. И это, чёрт возьми, значит, что прав. Юнги молча кивает в сторону дома, не говоря ни слова. Он не хочет приглашать его внутрь. Не хочет, чтобы Намджун снова заходил в его пространство, но, чёрт возьми, он уже здесь. Они заходят в дом, и детектив первым направляется на кухню. Он не смотрит, идёт ли за ним мэр, потому что и так знает ответ. Тот идёт. Конечно, идёт. Мин молча ставит чайник, достаёт кружку, кидает в неё пакетик травяного чая и наконец поворачивается, наблюдая, как Ким бесцеремонно садится за стол, скрестив руки на груди.       — За четыре года здесь ничего не изменилось, — произносит тот, скользнув взглядом по кухне. Юнги хмыкает, склонив голову набок.       — А ты надеялся на ремонт?       — Я надеялся, что ты перестанешь пить дешёвый коньяк.       Юнги хмурится, наблюдая, как Намджун чуть приподнимает бровь, указывая взглядом на бутылку, которая стоит у микроволновки.       — Ты пришёл читать мне лекции?       — Я пришёл извиниться. — Юнги молчит. — За вчера.       Детектив медленно, почти лениво поднимает взгляд.       — За что именно?       — За поцелуй.       Юнги выдыхает, опираясь руками о стол.       — Не нужно.       — Как это?       — Потому что мы оба этого хотели.       Намджун пристально смотрит на него. Юнги не опускает глаз. Они стоят так несколько секунд, пока чайник не издаёт короткий свисток, выводя их из молчаливого напряжения. Детектив молча разливает кипяток, ставит чашку перед Намджуном, но сам пить не собирается. Он пьёт только кофе, или алкоголь.       — Но мы действительно должны поговорить.       — О чём?       — О том, что, как ни крути, мы взрослые люди.       — Допустим.       — О том, что, несмотря на всё, что случилось, — Юнги делает короткую паузу, прежде чем сказать это вслух, — Мы всё ещё любим друг друга.       Глаза Намджуна вспыхивают, но ничего не говорит. Юнги скрещивает руки на груди.       — И отпустить друг друга не можем.       Это не вопрос. Это факт. Намджун обхватывает ладонями горячую чашку, наблюдая, как пар поднимается от травяного чая, и медленно делает глоток.       — Ты всё ещё помнишь, да? — его голос звучит мягче, чем раньше. Неуверенно. — На автомате завариваешь его мне.       Юнги чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Он действительно не думал, просто сделал. Его тело вспомнило раньше него самого. Намджун улыбается. Легко. Тепло. Так, как улыбался только ему. И Юнги чувствует, как эта улыбка разрывает его изнутри. Он резко поднимает голову, устремляя взгляд в потолок, пытаясь сдержать подступившие слёзы. Чёрт. Его губы дрожат, но он сжимает их крепче, стиснув челюсти. Почему это так больно? Почему так тяжело дышать? Он даже не смотрит на него, просто молчит, пытаясь загнать эмоции обратно, зарыть их глубже. Как будто это когда-нибудь работало.       Юнги шумно выдыхает, заставляя себя успокоиться. Руки невольно сжимаются в кулаки, и он опускает взгляд на чашку перед собой, но так и не делает ни глотка.       — Почему ты пришёл? — голос звучит тише, чем тот хотел. Намджун ставит чашку на стол, переплетает пальцы в замок и опускает на них подбородок. Он смотрит прямо на него, изучающе, пристально, с каким-то скрытым теплом в глазах, которое Юнги ненавидит так же сильно, как и жаждет.       — Потому что хочу тебя видеть.       Юнги скривился.       — Ты и вчера меня видел.       — Вчера ты бил меня, а потом убежал.       Юнги отворачивается, сжимая челюсти. Чёрт возьми, он прав.       — Я не убегал.       — Нет? — Намджун приподнимает бровь. — Ты толкнул меня, сказал уйти к чёрту и сбежал. Это не похоже на «я не убегал».       — Заткнись.       Мэр усмехается, чуть качая головой.       — Я скучаю по тебе, Юнги.       Детектив резко замирает. Тишина в комнате становится почти удушающей. Намджун не сводит с него взгляда, а у Юнги в этот момент внутри словно ломается что-то слишком важное. Он задыхается.       Чёрт. Чёрт. Чёрт.       — Ты не имеешь права так говорить.       — Почему?       — Ты знаешь почему.       — Нет.       Юнги с силой стискивает зубы, впиваясь ногтями в ладони.       — Ты меня предал.       — А ты оставил меня.       Они смотрят друг на друга, и напряжение в воздухе становится таким плотным, что его можно потрогать. Они не двигаются, не говорят, просто молчат. Юнги тяжело сглатывает.       — Намджун…       — Я люблю тебя, Юнги. Всё ещё.       Юнги резко отталкивает от себя чашку.       — Ты… ненавижу тебя.       — Как же ты тогда смотришь на меня так, будто хочешь поцеловать?       Юнги гневно шумно выдыхает, резко вставая с места.       — Уходи.       Намджун не двигается. Юнги сильнее сжимает кулаки.       — Я сказал, уходи!       Намджун медленно поднимается на ноги, делает шаг к нему, но Юнги тут же отступает.       — Я не могу уйти.       — Почему?       — Потому что ты мне всё ещё нужен.       Юнги зажмуривается, зарывая пальцы в волосы.       Чёрт. Ему тоже.       Мин Юнги ломается. Его плечи дёргаются, губы сжимаются в тонкую линию, а в горле встаёт глухой ком, который невозможно ни проглотить, ни проигнорировать. Он стискивает зубы, яростно борясь с самим собой, но когда Намджун делает ещё один шаг вперёд, он теряет контроль. Он не знает, кто делает это первым. Намджун хватает его за запястья, или Юнги сам вцепляется в его рубашку, сжимая её так, будто та — единственное, что может удержать его на плаву.       — Ты… — голос дрожит, тот не может говорить, всё выходит слишком рвано, слишком по-настоящему. — Ты тварь.       — Я знаю.       — Ты просто взял и ушёл.       — Я знаю.       — Ты предал нас.       — Я знаю.       — Я ненавижу тебя.       — Я знаю.       Юнги срывается. Резко вжимается лбом в чужое плечо, сдавливает пальцы на ткани настолько сильно, что костяшки белеют. Он дышит тяжело, сбивчиво, старается держаться, но больше не может. Его трясёт. Ему больно. Он устал. Намджун не говорит ничего. Просто обнимает его. Просто крепко, без колебаний, без попыток оттолкнуть, без слов, которые сейчас ничего бы не изменили. Его руки ложатся на чужую спину, его дыхание тёплым потоком касается чужой макушки. Он чувствует, как Юнги ломается прямо в его руках.       — Я скучал по тебе.       Юнги резко хватает воздух, цепляясь за него, как за спасательный круг. Его дыхание срывается, он сжимает пальцы в чужой рубашке, захлёбывается глухими рыданиями, которые так долго держал в себе.       — Я ненавижу тебя.       — Я знаю.       — Но…       — Я знаю.       Юнги зажмуривается, стараясь дышать ровнее. Намджун не ослабляет хватку, просто медленно гладит его по спине, позволяя выдохнуть всё, что застряло внутри. Они стоят так долго. Очень долго. Пока Юнги не перестаёт дрожать. Пока его дыхание не выравнивается. Пока он сам не отстраняется, не стирает мокрый след со щёк, не выпрямляется, заставляя себя снова дышать ровно. Намджун смотрит на него.       — Я люблю тебя, Юнги.       Детектив шумно выдыхает, закрывая глаза.       — Пожалуйста, прошу, заткнись.       Намджун смотрит на него, и в глазах столько боли, что Юнги почти ненавидит его за это. Почти. Потому что он знает — он сам сделал его таким. Он сам загнал его в этот угол, он сам выстроил между ними стену, выжег все мосты, а теперь стоит перед ним, такой же потерянный, с дрожащими пальцами, с глазами, в которых скопилось слишком много — воспоминаний, сожалений, неизжитой любви, от которой они оба бежали.       Юнги никогда не позволял себе слабости. Никогда не позволял себе показывать, как глубоко на самом деле его разъедала эта история, насколько сильно вгрызалась под кожу та самая злость, с которой он учился жить. Но сейчас… сейчас внутри всё плавится под его взглядом. Сейчас всё летит к чертям, потому что Намджун просто делает шаг вперёд и, не говоря ни слова, прижимает его к себе.       Это не должно было так сработать. Это не должно было ощущаться правильно. Но Юнги не отстраняется. Намджун вдыхает его запах, наклоняет голову ниже, зарывается носом в его волосы. Пальцы осторожно скользят по спине, немного неловко, будто он боится, что Юнги просто исчезнет у него из рук. А затем наклоняется ещё ниже и целует его в макушку. Юнги вздрагивает, как от удара.       Потом чувствует чужие губы на своём лбу, на виске. Лёгкое прикосновение к щеке, затем к другой. Это не просто поцелуи. Это попытки удержать, попытки забрать хотя бы часть той боли, что поселилась внутри. Намджун целует его не как любовник. Не как кто-то, кто хочет вернуть прошлое. Он целует его как тот, кто просто не хочет отпускать. Пальцы касаются его щёк, пальцы касаются влажной кожи, Намджун проводит большими пальцами по скулам, затем медленно по носу, снова по щекам, стирая слёзы. Он смотрит на него так, будто никогда не переставал любить. Так, будто не понимает, как вообще мог когда-то уйти.       — Ты разбит.       Голос звучит глухо, тихо, почти шёпотом. Юнги прикрывает глаза, выдыхая через стиснутые зубы.       — А кто в этом виноват?       Намджун замирает. Но он не говорит ничего. Просто наклоняется ближе, позволяя себе ещё раз ощутить его губы. Мягко, осторожно, словно хочет собрать его по кусочкам, вернуть всё на место. Вечер обволакивает дом тишиной, наполняет его чем-то тёплым, забытым, чем-то, что когда-то было привычным, а теперь ощущается почти запретным. Они оказываются в спальне на втором этаже, и Юнги даже не осознаёт, как именно оказался здесь. Всё происходит будто во сне.       Ким заботливо укладывает его на кровать, движется медленно, осторожно, будто боится, что детектив просто сломается у него в руках. Тот не сопротивляется, не возражает — просто позволяет себе это. Позволяет кому-то позаботиться о нём, пусть и на несколько минут. Намджун укрывает его одеялом, подправляет его края, следит, чтобы было тепло, удобно. Сам ложится рядом, укрываясь тем же одеялом, и Юнги сразу же тянется ближе, почти автоматически.       Он льнёт к нему, как когда-то давно, зарывается в его грудь, вдыхая родной запах, тот, что всегда успокаивал, тот, который он до сих пор не может вычеркнуть из памяти. Его нос чуть шмыгает, он глубже зарывается в чужую одежду, кутаясь в тепло. Намджун молчит. Только проводит пальцами по его спине, медленно, утешительно, рисуя невидимые узоры на ткани. Потом чуть сильнее прижимает его к себе, целует в макушку, вдохновенно выдыхая в его волосы.       — Я больше не уйду. — голос тихий, но в нём столько уверенности, что Юнги невольно крепче сжимает пальцы на чужой одежде.— Если ты мне позволишь, я всё исправлю.       Он не спрашивает разрешения. Он просто говорит, заявляет, обещает. Юнги молчит, но спустя долгую, наполненную чем-то важным тишину, всё-таки отвечает, его голос звучит глухо, будто он сам не до конца верит в свои слова:       — Я хочу вернуть всё назад.       Ему невыносимо без этого. Без него. Без них. Намджун молчит, но его объятия становятся крепче, а пальцы мягко пробегаются по затылку, гладят волосы. Они остаются так, молча, без слов, без лишних движений, просто чувствуя друг друга, ощущая тепло, которое больше не кажется запретным. И прежде чем Юнги успевает что-то осознать, его накрывает сон. Глубокий, настоящий. Впервые за долгое время он засыпает без кошмаров. Впервые за долгое время — в чьих-то руках.

***

      Бар при отеле «Редстоун» был одним из немногих мест в Эшвуде, где чувствовался настоящий лоск. В городе, который казался забытым богом и временем, это заведение выделялось своим особым шармом. Здесь собирались не случайные посетители, а люди с определённым статусом, те, кто знал толк в дорогом алкоголе, приватных переговорах и игре без лишних свидетелей. Приглушённый свет, тёплый янтарный блеск люстр, мягкие кожаные диваны и безупречно сервированные столики — всё здесь дышало сдержанной роскошью. В воздухе витал лёгкий аромат виски и сигарного дыма, перемешанный с нотами дорогого парфюма, но всё это не раздражало, а наоборот, добавляло атмосферности.       Бармены здесь знали в лицо каждого постоянного клиента, запоминали их предпочтения и умели подавать напитки с безупречным чувством такта, не задавая вопросов, которые могли бы вызвать неудобство. «Редстоун» был не просто баром — был местом, где заключались сделки, где обсуждали деликатные вопросы, где порой решалась судьба тех, кто даже не подозревал об этом. Именно поэтому Ким Намджун не мог выбрать другое место. Мужчина появился в баре ровно после полуночи, так же как и десятки раз до этого. Привычное движение руки — и бармен уже ставил перед ним бокал выдержанного виски, зная, что ничего другого мэр заказывать не будет. Он не спешил пить, просто немного покачал бокал, наблюдая, как густая жидкость слегка оставляет следы на стекле.       Место, где мэр обычно сидел, было свободно. Отдельный кожаный диван у затемнённого окна, с которого открывался отличный обзор на весь зал. Он прошёл туда уверенной, чуть ленивой походкой, сел, расслабленно откинувшись, сделав первый небольшой глоток. Этот виски — дорогой, многослойный по вкусу, идеально подходил под его настроение. Он не собирался долго оставаться в одиночестве. Напротив него почти сразу же кто-то сел. Именно ради этого человека тот и пришёл.       Бар был достаточно многолюдным для полуночи, но в этом не было ничего странного. Редстоун был местом, куда стекались все, кому нужно было вести дела в тени приглушённого света и за бокалом дорогого алкоголя. Люди здесь не пили, чтобы напиться, они пили, чтобы договариваться. Чтобы заключать сделки. Чтобы получать власть, используя слова, а не оружие. Намджун сидел в своём привычном месте у затемнённого окна, лениво вращая бокал в пальцах, когда напротив него опустился Ким Сокджин. Высокий, ухоженный, с идеальной осанкой и выражением лица, которое не выдавало ни единой эмоции. Он не задавал вопросов, не делал лишних движений — только слегка повёл плечами, показывая, что слушает.       — Мне нужна вся информация про Пак Чимина, — голос Намджуна звучал ровно, спокойно, без тени эмоций. Он сделал ещё один глоток виски, слегка поморщился от обжигающего вкуса и продолжил: — Копай так глубоко, как ты можешь. Всё, что он делает, всё его грязное бельё — мне нужно знать.       Сокджин приподнял бровь, чуть склонив голову.       — Ты подозреваешь его в чём-то?       — Меня кое-что напрягает в нём.       — Вы же знакомы со школы. Работали вместе, ты вроде его знаешь хорошо.       — Слушай, — Намджун выдохнул, покачав головой, — То, что я его знаю, не означает, что он не может меня пугать. Я всегда считал его… слабым. В плане физической силы. Но вчера Пак меня удивил. И, знаешь, даже знатно напугал.       Сокджин ничего не сказал, только молча продолжал слушать, пока Намджун наклонился чуть ближе, понижая голос.       — То, с какой холодностью он пригрозил мне, если я перейду ему дорогу… Это не похоже на Чимина, которого я знал. Он не просто сказал это, он знал, о чём говорит, и не блефовал.       Сокджин медленно кивнул, пальцами чуть коснулся бокала перед собой.       — Ну, тут я соглашусь. Твоё чутьё редко подводило.       — Редко? — Намджун хмыкнул, качая головой. — Я тебя спас четыре года назад, помнишь?       — Помню, братец.       Тон Сокджина был лёгким, но от этих слов у Намджуна что-то неприятно дёрнулось в груди. Он медленно поставил бокал на стол, скрестил пальцы в замке и посмотрел на него в упор.       — Сколько раз я просил не называть меня так?       Сокджин слегка усмехнулся, но ничего не сказал.       — То, что моя мать в один день легла под твоего отца, и мы стали семьёй, ещё не значит, что мы семья.       Тишина между ними на мгновение стала плотной, как сам воздух в этом баре.       — Но ради семьи ты бросил всех четыре года назад, не так ли?       Намджун сжал челюсть, чуть склонив голову.       — Да. И теперь я разгребаю это дерьмо.       Он откинулся на спинку дивана, сделал глубокий вдох, а затем снова посмотрел на Сокджина — так, как смотрел на людей, когда не давал им выбора.       — Ты мне должен.       Сокджин продолжал смотреть прямо перед собой, не показывая никаких эмоций.       — Поэтому сделай всё, что сможешь.       Теперь в его голосе не было лёгкости, только холодный приказ.       — Иначе я твои махинации больше прикрывать не буду. Ясно?       Сокджин выдохнул, откинувшись на спинку.       — Ясно.       Ким лениво провёл пальцем по краю бокала, задумчиво всматриваясь в янтарную жидкость. На его лице не отразилось ничего — ни намёка на раздражение, ни тени злости. Только холодное, тщательно выверенное безразличие.       — Я, конечно, сделаю, что ты просишь, но позволь мне один вопрос, братец.       Намджун напрягся, но никак этого не показал.       — Ты ведь не боишься его на самом деле, верно?       Мэр поднял взгляд, встретился с тёмными глазами Сокджина.       — Я не боюсь людей, — сухо ответил мэр, делая глоток виски.              — Тогда почему ты боишься его?       Намджун чуть сжал бокал в руке.       — Я не боюсь его.       — Ну да, конечно. — Сокджин усмехнулся, качнув головой. — Ты пришёл ко мне среди ночи, тратишь своё драгоценное время, говоришь мне копать под Пака, хотя знаешь его почти всю жизнь. Просто потому, что он тебя напугал?       Намджун не ответил.       — Неужели ты не допускаешь мысли, что он просто стал сильнее? Прошло четыре года, Намджун. За четыре года люди меняются. Даже такие миленькие, как Чимин.       — Не в этом дело.       — Тогда в чём?       Мэр на секунду закрыл глаза, подбирая слова, но потом просто сказал честно:       — Он угрожал мне.       — И?       — И он делал это так, как будто уже это делал. Как будто он знает, как заставить человека исчезнуть.       Сокджин хмыкнул, опуская взгляд на свой бокал.       — Может, Пак просто талантлив?       — Может.       Тишина зависла между ними.       — И всё же, ты боишься его.       Намджун тихо выдохнул, не отрицая.       — Я не боюсь людей, Сокджин. Но я боюсь того, что они могут скрывать.       — Знаешь, что самое интересное?       — Что?       Сокджин наклонился ближе, его голос стал тише, почти доверительным:       — Если ты прав, если он действительно скрывает что-то… Значит, ты уже перешёл ему дорогу.       Намджун не ответил. Но в его взгляде мелькнула тень тревоги. И решил просто поменять тему:       — Как родители?       Сокджин чуть усмехнулся, покачав бокалом в руке, и лениво ответил:       — Ты вдруг заинтересовался семейными делами?       Намджун сделал глоток виски, не спеша, словно тянул момент, а потом так же лениво ответил:       — Нет. Просто формальность.       — Тогда отвечу так же формально: живы-здоровы. Отец занят бизнесом, мать продолжает делать вид, что ей не плевать на всё вокруг.       — Как всегда, значит.       — Ага.       На мгновение между ними воцарилась привычная, почти уютная тишина.       — Они хоть вспоминают обо мне?       Сокджин хмыкнул.       — Ну, мама иногда спрашивает, жив ли ты. Отец даже не помнит, что у него был второй сын. Так что, можешь спать спокойно, ты для них давно не проблема.       Намджун кивнул, не выражая никаких эмоций.       — Прекрасно.       Сокджин пристально на него посмотрел, потом ухмыльнулся и добавил:       — А что, скучаешь?       Мэр только усмехнулся, крутанул бокал в руке и ответил ровно:       — Я ни по кому не скучаю.

***

      Уже давно перевалило за полночь, но в полицейском участке свет всё ещё горел, хотя внутри находились всего два человека: дежурный, лениво листающий журнал за стойкой, и федерал, уткнувшийся в экран ноутбука, который то и дело отсвечивал синим светом на его уставшее лицо. Ким провёл за этим столом уже несколько часов, снова и снова проверяя сегодняшние отчёты, пробивая каждого, кто хотя бы немного подходил под их собирательный портрет подозреваемого, ставя отметки на тех, кого можно вызвать на допрос утром. Глаза болели от напряжения, пальцы заныли от бесконечного пролистывания страниц с досье, но он не прекращал.       Телефон уже давно лежал в стороне, экран периодически мигал тусклым светом, напоминая, что в нём так и висит непрочитанное сообщение. Чонгук написал ещё два часа назад, спрашивая, когда он будет дома. Ответа не последовало, и, судя по следующему сообщению, спустя полчаса психиатр просто смирился, оставив короткое:       «Ужин в микроволновке. Надеюсь, ты поешь, когда придёшь»       Тэхён мельком взглянул на экран, но не стал открывать переписку, просто потянулся за кружкой с холодным кофе, сделал пару глотков и вернулся к делу. Сон не шёл, голова работала на адреналине, и несмотря на усталость, он не мог позволить себе остановиться. Федерал глубже откинулся в кресле, перебирая в голове возможные варианты. Завтра утром они снова вернутся в больницу, будут работать с подозреваемыми, перебирать имена, пытаться сложить эту ебаную картину в одно целое. Осталось только одно — найти ту самую зацепку, которая перевернёт их ход расследования.       Тэхён устало провёл ладонью по лицу, выдыхая. Веки тяжёлые, затылок ноет от напряжения, а в теле неприятная, застарелая усталость, что въелась в кости за эти дни без нормального сна. Он скосил взгляд на список подозреваемых, обвёл красным несколько фамилий и машинально провёл пальцем по экрану телефона, но так и не разблокировал его. Ему нужно было ехать домой. Нужно было хоть немного отдохнуть. Но чёрт его дери, что-то останавливало его. Может, привычка. Может, потребность докопаться до истины. Может, он просто боялся, что, стоит ему на секунду выдохнуть, как эта грёбаная игра снова пойдёт не по их правилам.       Дежурный устало зевнул, смахнул крошки с формы, мельком взглянул на федерала и, немного подумав, всё же подал голос:       — Агент, вам бы домой. Вы с ног валитесь.       Тэхён только усмехнулся, поднимая голову.       — Ты за мной следишь, Беннет?       — Я просто знаю, как выглядят люди, которые не спят, но хотят этого.       — Привычка.       — Ну и хреновая у вас привычка.       Ким только отмахнулся, закрывая ноутбук. Глубоко вдохнул, прикусил щёку изнутри, решая, стоит ли прямо сейчас рвануть в больницу и проверить ещё пару фамилий или всё-таки вернуться домой. Домой. Проклятье. Он выдохнул, забрал со стола телефон, документы, завернул папки с делами и наконец-то поднялся на ноги.       — Ладно, сдаюсь. Еду домой.       — Вот и отлично. Ваш психиатр, небось, уже вас заждался.       Тэхён резко поднял бровь, бросив на него взгляд, но Беннет лишь усмехнулся.       — Вы, федералы, думаете, что тут все слепые? Мы видим, что у вас там… роман.       Агент фыркнул, качая головой, но ничего не ответил, просто направился к выходу. Он точно не собирался обсуждать это с дежурным в два часа ночи.       Тэхён глубоко затянулся, чувствуя, как никотин оседает в лёгких, а холодный воздух постепенно выветривает остатки мыслей о работе. Он был уже дома, но не спешил заходить внутрь. Хотелось выкурить хотя бы одну, прежде чем вернуться туда, где его ждали. Эта мысль.       «Ждали»       Он не мог вспомнить, когда в последний раз у него было это ощущение. Не просто место, где он ночует, не просто случайные связи или временные привязанности, а именно дом, где его ждут, думают о нём, оставляют ужин в микроволновке. Досадливо выдохнув, он сжал пальцами сигарету, бросил короткий взгляд в сторону дома и медленно двинулся вперёд, шагая вдоль дороги.       «Что между нами?»       Этот вопрос засел в его голове с самого утра, отзываясь в мыслях каждый раз, когда он ощущал запах чужой одежды на себе, каждый раз, когда ловил себя на том, что его пальцы бессознательно касаются тёплого кашемирового свитера, будто проверяя, всё ли ещё он на нём. Когда дело закроют, ему нужно будет вернуться в Портленд. Минимум — сдать отчёт Харперу, максимум — снова сесть за стол переговоров о его будущем. Возвращение в ФБР? Назад в академию? Новое назначение? Всё это звучало логично, знакомо, так, как должно было быть.       Но хотел ли он этого? Эшвуд, каким бы забытым Богом и людьми он ни был, зацепил его чем-то. Или не он сам, а человек, что сейчас находился за дверью, в этом доме, куда Тэхёну предстояло вернуться. Чонгук. Этот человек каким-то образом успел проникнуть в его жизнь так, как не удавалось никому. Заботой, вниманием, теплом, которое, как оказалось, было смертельно опасной штукой. Это было не просто удобно. Это было правильно. Но что с этим делать? Он не знал. Именно это пугало сильнее всего.       Тэхён затушил сигарету, выдохнул, наблюдая, как тонкая струйка дыма растворяется в холодном воздухе. Ночь была тихой, свежей, пахла приближающейся зимой и чем-то ещё — чем-то, что оседало в груди, давило на рёбра, напоминало о том, что он слишком долго отвыкал от привычки быть рядом с кем-то по-настоящему. Федерал ещё раз взглянул на дом. Окна тёмные, внутри тихо. Чонгук, скорее всего, уже спал, не дождавшись его. Тэхён дёрнул уголком губ, хмыкнув про себя. Он даже не заметил, когда стал приучать себя к этой мысли. К тому, что кто-то действительно может ждать. К тому, что кто-то готов оставить свет в прихожей включённым, просто чтобы он не возвращался в пустоту.       Всё это слишком сильно отличалось от его жизни в Портленде. Там он жил в отеле, не привязываясь ни к чему. Ни к городу, ни к людям, ни к своему жилищу, которое было лишь временным пристанищем. Здесь всё было иначе. Здесь было его место. И это осознание, какое бы пугающее оно ни было, нравилось ему. Глубоко вдохнув, он натянул на лицо привычно-спокойное выражение, поправил воротник пальто и пошёл к крыльцу. Дверь отозвалась тихим щелчком, когда он повернул ключ в замке. В доме было темно, но свет из кухни всё же пробивался в коридор. Тэхён сбросил обувь, прошёл вглубь дома, кивнув сам себе, когда заметил на столе тарелку, накрытую крышкой. Ужин. Он хмыкнул, скинул пальто, кинул его на стул и открыл микроволновку, где его действительно ждал оставленный Чонгуком ужин.       «Ты же поешь, да?»       Последнее сообщение всё ещё висело в телефоне, непрочитанное, и Тэхён едва заметно улыбнулся, потянувшись за стаканом воды. Где-то на втором этаже поскрипели половицы. Он замер, прислушался. Тихо. Похоже, Чонгук перевернулся во сне. Тэхён устало выдохнул, скинул пиджак на спинку стула, расстегнул верхние пуговицы рубашки и принялся за ужин. Он действительно был дома.       Тэхён прошёл по тёмному коридору, стараясь не шуметь, но всё равно половицы едва слышно поскрипывали под ногами. Он открыл дверь спальни, пропуская в неё слабый свет из коридора, и на мгновение замер, привыкая к полумраку. Доктор Чон спал, раскинувшись на кровати, один локоть закинув под голову, а вторую руку вытянув в пустоту, будто даже во сне искал что-то или кого-то. Тэхён выдохнул носом, качая головой. Ким молча стянул с себя одежду, закинул её на стул в углу комнаты и натянул на себя чистую футболку, которую оставил на прикроватной тумбе заранее. Кровать манила своим теплом, и, как только он скользнул под одеяло, его тут же встретили знакомые, почти инстинктивные движения. Чьи-то тёплые руки, даже сквозь сон, уверенно нашли его. Его тут же притянули ближе, к себе, к теплу, к дыханию, которое коснулось его шеи.       — Поел? — голос был тихим, хрипловатым от сна, но Тэхён всё равно почувствовал, как этот вопрос отзывается в его груди чем-то тёплым. Он усмехнулся, прижимаясь ближе, и позволил ладони медленно скользнуть по чужой спине, чувствуя, как горячая кожа под пальцами дышит.       — А ты бы что сделал, если бы я сказал «нет»?       Чонгук лениво фыркнул, чуть сильнее сжимая его талию.       — Поднял бы тебя обратно и заставил.       Тэхён не смог сдержать улыбки, закрыл глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте.       — Значит, мне повезло, что я поел.       Чонгук хмыкнул, но больше ничего не сказал, просто склонил голову, пряча лицо у него в шее. Тэхён слышал его дыхание, ровное, размеренное, тёплое. Слышал биение его сердца. Чувствовал его ладонь на своей талии. Он медленно поднял руку, провёл пальцами по тёплой щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Чон даже во сне, казалось, уловил его движение, чуть глубже втянул воздух, но не проснулся. Ким мягко улыбнулся, прежде чем склониться ниже, касаясь губами его виска. Затем щеки. Затем медленно скользнул ниже, к уголку губ, но едва ощутимо, только оставляя тёплый след. Чонгук пошевелился, но не проснулся. Агент выдохнул, глядя на его лицо в полумраке.       — Кажется, я впервые полюбил кого-то, — прошептал тот, едва касаясь губами чужой кожи.       Признание, которое, возможно, услышит только ночь.       — И я не хочу ошибаться.       Чонгук дышал спокойно, ровно, а его пальцы, даже во сне, удерживали Тэхёна рядом, не позволяя ему уйти. Тэхён закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе заснуть, не борясь с бессонницей.       За окном спальни, прямо за границей света, который мягко ложился на подоконник, стояла фигура, почти сливающаяся с ночным мраком. Мужчина в чёрном, тонкая куртка, совершенно не подходящая для промозглой погоды, узкие тёмные джинсы, которые, возможно, и сковывали движения, но он к этому привык. Тень умела двигаться правильно. На голове кепка, натянутая низко, почти скрывающая взгляд, но даже сквозь тень от козырька можно было увидеть лёгкую усмешку, что скользнула по его лицу.       Смятый, давно знакомый жест — он выуживает из кармана пачку сигарет, слегка встряхивает её, выбивая одну, подносит к губам. Пламя зажигалки вспыхивает на секунду, подсвечивая его лицо, вырывая из темноты острые черты. Губы сжимаются вокруг фильтра, лёгкий хлопок — и вот уже сизый дым лениво поднимается вверх, смешиваясь с ночным воздухом. Мужчина затягивается глубже, задерживая в лёгких этот горячий, обжигающий яд, и только потом медленно выпускает его, наблюдая, как дым растворяется в воздухе. И усмехается. Какое чудесное место. Он неспешно осматривает дом, позволяя взгляду скользнуть по стенам, по окнам, по крыше. Запоминает каждый угол, каждую деталь. Оставаться в тени — его талант. Он знает, куда ставить ноги, как двигаться, как не оставлять после себя ничего.       Но сегодня хочет оставить след. Одна рука опускается к карману. Движение плавное, неторопливое — вытягивает то, что приготовил. Подарок. Что-то лёгкое, что-то почти безобидное, но пропитанное смыслом.       Пачка «Парламента»… Какое простое, но точное послание. Он усмехается шире, облизывает пересохшие губы, делая последнюю затяжку, и медленно выходит из тени. Обходит дом, двигаясь бесшумно, как тень, ступая мягко, так, что ни одна доска не скрипит. На крыльце он приседает, наклоняется вперёд, ставит подарок ровно у порога. Смотрит на него. Выдыхает последний раз. И вдруг говорит, чуть склонив голову набок, голос у него тихий, почти ленивый, но в нём скользит что-то неправильное, что-то, что цепляется за воздух.       — Скучал по мне, Огонёк?       Он чуть приподнимает брови, словно сам себе отвечает на этот вопрос, и ухмыляется. Ничего не добавляет. Встаёт. Снова осматривает подарок, будто проверяя, правильно ли он его оставил. И отходит, растворяясь в ночи. Его шаги лёгкие, но уверенные. Он идёт на задний двор, туда, где смог перелезть через забор, где ещё пару часов назад сидел, выжидая момент.       Останавливается, тушит сигарету, но не бросает окурок на землю. Нет. Он опускает его в карман, забирает с собой, как и всегда. Ещё раз проводит взглядом по дому. А потом делает шаг назад. И ещё один. Разбегается, резким, отточенным движением цепляется за край забора, подтягивается, перекидывает ногу, перекатывается через ограду и спрыгивает на землю по ту сторону.       Приземление мягкое, точное. Он тут же направляется к своей машине, припаркованной на пустой улице. Внедорожник — удобный, вместительный, не вызывающий подозрений. Как только он садится внутрь, первым делом сдёргивает с головы кепку, встряхивает волосы, чуть зачесывает их назад пальцами. А потом усмехается, легко, тихо, насвистывая ту самую мелодию, что засела у него в голове ещё полгода назад. Нажимает на газ. И растворяется в темноте города.