Звук тишины

Мидей стоит посреди гостиной скрестив руки на груди и нахмурившись. В следующий раз, когда кто-нибудь посмеет назвать его психопатом, он заставит их взглянуть на дом Фаенона. Он только что закончил осмотр комнат — лучше привыкнуть к новому образу жизни, в котором он застрял на ближайшее обозримое будущее, — и не нашёл ни один не стоящий на месте предмет. Этот так называемый «дом» почти стерилен. В каком-то смысле он даже благодарен, ведь это означает, что Фаенон должен точно знать, где находятся его вещи. Мидей решил остаться в доме Спасителя именно для того, чтобы облегчить ему отсутствие зрения. Если они оба хотят остаться в здравом уме, Фаенону понадобится определённая степень независимости. Закончив укладывать свои вещи в гостевой комнате, Мидей возвращается к хозяину дома, открывает дверь в спальню и застаёт Фаенона в том же положении, в каком оставил его полчаса назад. Фаенон отнюдь не маленький, хотя он, конечно, не такой высокий, как Мидей. Разница в росте между ними составляет, пожалуй, всего пару сантиметров, а его одежда хорошо скрывает натренированные мышцы, но... на кровати он выглядит крошечным. Мало того, что кровать сама по себе велика, так ещё и то, как Фаенон прижимает ноги к груди и упирается подбородком в колени, заставляет его казаться... Мидей не хочет говорить «уязвимым», но это именно так. Взгляд голубых глаз Фаенона устремлён вперёд, иногда отклоняется то в одну, то в другую сторону, но всё равно остаётся пустым и совершенно потерянным. Напоминает ему Аглаю, но Мидей понимает, что сравнение не совсем справедливо, и щенячья внешность Спасителя не очень-то помогает. Совершенно очевидно, что Фаенон несчастен, и Мидей пожалел бы, если бы тем самым не оскорбил его. Он уже подумывает поиздеваться над Фаеноном, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию, как вдруг раздаётся стук в дверь. Должно быть, это Трибби, она ведь обещала заглянуть к ним, чтобы проведать. Открыв дверь, Мидей обнаруживает ликующую рыжую девчушку с большим бумажным пакетом. — Блинчики! — объявляет она. — Любимые блинчики Мидейчика! — Смотрю, у кого-то хорошее настроение, — приветствует он, отступая в сторону, чтобы она могла войти. Он ведёт её в столовую и роется в шкафах — какой там нужен? — в поисках столовых приборов, мысленно отмечая, где они лежат, чтобы не потеряться в следующий раз. Положив их на стол, он поворачивается к комнате Фаенона. — Пойду приведу снежинку. Он ненадолго замирает в дверях — Спаситель не сдвинулся ни на сантиметр. Неудивительно, но всё же досадно: Мидей не теряет надежды, что проклятие вдруг снимется само собой, после чего он тут же вызовет его на дуэль, чтобы они могли набить друг другу морды в качестве извинения. Он решает подойти. Сев рядом со Спасителем и положив одну ногу на кровать, он не удивляется тому, что Фаенон напрягается и хмурится, несомненно, оценивая, представляет ли он угрозу или нет. — Это Мидей, — пытается он сказать. — Трибби принесла еду. Как и ожидалось, ответа не последовало, как и признаков того, что Фаенон его услышал. Единственным признаком того, что он вообще осознаёт, что рядом кто-то есть, является напряжение в его теле — оно заметно по плечам, по тревожному выражению лица, по побелевшим костяшкам пальцев, которыми он крепко сжимает ноги. Мидей не может удержаться от вздоха. Он протягивает руку к Фаенону, не отрывая взгляда от лица Спасителя, и позволяет кончикам пальцев скользить по напряжённым костяшкам. Дыхание Фаенона заметно сбивается, он судорожно глотает. Затем расслабляется, но вскоре отводит в сторону свои голубые глаза и закусывает нижнюю губу. Смущён ли он или просто недоволен, Мидей не может понять. — Ты под присмотром хренова наследного принца Кремноса, знаешь ли, — бормочет Мидей с ухмылкой. — Более безопасного места в мире не найти. Может, попробуешь быть менее мнительным? Легко представить, что ответил бы ему Фаенон: «Да безопаснее было бы сунуть голову в осиное гнездо», или ещё какую-нибудь чепуху... Но он бы правда прислушался и успокоился. Они всегда так общаются. Поддразнивают, но в то же время доверяют друг другу. Давят на больные места, чтобы добавить их общению сладкий вкус адреналина. Сменить приятную недодружбу на вот это... просто пытка. — Пора бы тебя покормить, — бормочет Мидей, протягивая руку к запястью Фаенона, чтобы потянуть за него, а затем заставляет его встать. — Если последним звуком, который я услышу от тебя, будет урчание твоего желудка, клянусь Никадором, я пойду на преступление. Встав, Фаенон ненадолго теряет равновесие, но быстро собирается с силами. Кремносец берёт его за руку, чтобы избежать новых несчастных случаев, и начинает медленно идти, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что Спаситель поспевает, что он и делает... более или менее. На его лице выражение предельной сосредоточенности, губы сжаты в тонкую линию, и он явно старается изо всех сил, чтобы его нетвёрдые шаги казались уверенными. Когда они возвращаются в столовую, Трибби уже поглощает свои блинчики. Она замирает с полными щеками при виде них, её большие глаза медленно опускаются к их соединённым рукам. Мидей отказывается что-либо комментировать — любопытное выражение её лица красноречиво говорит о её мыслях — и ведёт Фаенона к столу. Он кладёт руку Спасителя на спинку одного из стульев, позволяя ему облокотиться на неё и сесть самостоятельно. Мидей садится сам перед одной из стопок блинчиков, которые положила Трибби, и поднимает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фаенон погружает руку прямо в медовый сироп. Спаситель гримасничает, без сомнений произнося невероятно грубое слово, которое, к сожалению, они не слышат, и поднимает руку. Его пальцы раскрываются, золотистая жидкость капает вниз, а глаз дёргается. — Бедный Фаенончик, — надувается Трибби. — Может, тебе стоит его покормить, Мидейчик? — Может, мне стоит съесть все эти блины и не оставить ни одного вам? Девочка испуганно ахает и запихивает в рот большой кусок, жуя со скоростью света. Мидей с улыбкой качает головой и переключает внимание на Фаенона. Он берет его за запястье, стараясь не испачкаться в сиропе, и заставляет смущённого Спасителя почувствовать на вкус то, что он натворил. Фаенон быстро соображает, что к чему, и принимается облизывать пальцы. Мидей корчит гримасу — мол, я собирался подать тебе салфетку, придурок, — но решает ничего не комментировать. Трибби доедает свой блинчик как раз в тот момент, когда он собирается приступить к своему, и у неё остаётся слишком много свободного времени на разговоры, что, как он должен был догадаться, просто ужасно. — У тебя удивительно хорошо получается, — комментирует она, начиная обратный отсчёт до полного уничтожения мозговых клеток Мидея. — Я знаю, что кое-кто называет меня троглодитом, — ворчит он, бросая косой взгляд на Фаенона, которому удалось найти вилку и нож... но не очень удалось ими воспользоваться. — Но я и близко не бездумная машина для убийства. У меня есть эмпатия. Иногда. — Ну, мы говорим о Фаенончике, так что, наверное, ты прав. Мидей замирает с вилкой на полпути ко рту, резко нахмурив брови. — Что, прости? — Ничего! Ложь. Трибби широко улыбается, опираясь локтями на стол, сложив маленькие ручки под подбородком. У кремносца возникает соблазн потребовать от неё ответ, но в итоге он решает отказаться от этого и бросает краткий взгляд на Фаенона. Его блинчики словно прошли войну, их куски разбросаны по всей тарелке. На носу красуется капля сиропа. Мидей хочет закончить страдания бедной снежинки с помощью салфетки в лицо, но Трибби продолжает наблюдать за ним, оценивая каждое его движение, и это его злит. Как только она уйдёт, он просто затолкает Фаенона под душ. — Ты ведь знаешь, что не обязан был соглашаться? Он снова делает паузу. Чувствует, как из его головы выжимают последние капли серого вещества. — Вы с Аглаей… — Никто не может заставить тебя сделать что-нибудь, пока ты сам не захочешь. Так-то были и другие варианты, другие златиусы. Ты сам это захотел, — перебивает она с улыбкой, — ты захотел помочь Фаенончику. Фаенон вонзает вилку в блинчик. На мгновение Мидею кажется, что Фаенон услышал весь этот разговор и неожиданно пришёл в себя, готовый к убийству — какое избавление! — но его надежды рушатся, когда он видит, что кусочек блинчика прилип к щеке Спасителя, и разочарование омрачает его взгляд. — Надо же. И это меня называют варваром. — Что тут говорить, — с улыбкой пожимает плечами Трибби, вставая, чтобы уйти и оставить последствия блинной войны Мидею. — С кем поведёшься, от того и наберёшься! Мидей вздыхает. Запомнить: в следующий раз дать Фаенону ложку.

***

Это агрессивная атака на его оставшиеся чувства: сладкий запах ванили и карамели, текстура, судя по всему, блинов, липкая жижа на пальцах и лице. Он почти чувствует, как крупинки растворяются во рту и медленно скользят по щеке, и это слишком. Неизвестно, удалось ли ему в отчаянии ударить ножом что-нибудь, кроме стола. Отчасти его это даже не волнует, он не слышит звука, но чувствует, как удар отдаётся в его ладони, а челюсть сводит от напряжения. Руки начинают дрожать, он закрывает глаза и считает: один, два, три, четыре, пять... Он уже на полпути к спокойствию, когда его щеки касается что-то мягкое. Салфетка? В следующее мгновение что-то легонько прижимается к его губам. Он открывает рот. Это блинчики. О нет. Отчасти ему хочется возмутиться. Его лицо, конечно же, пылает. Куда подевалось его достоинство? Ну почему именно Мидею приходится кормить его с ложки? Фаенон не может понять, что это — самое ужасное, что когда-либо с ним случалось, или же лучший выход из ситуации. Ведь это Мидей, он никогда не затронет эту тему в разговоре. Никогда. По крайней мере, абсурдность всей этой ситуации на какое-то время спасает разум Фаенона от поглощающей его тьмы. Возможно, у Мидея сейчас очень смешное выражение лица. Может, он бормочет всякие глупости вроде «И на что я только согласился», а на самом деле улыбается. Эти мысли и успокаивают, и тревожат его. — Может быть, — начинает он, приоткрывая и закрывая рот, подбирая нужные слова, — я больше никогда тебя не увижу. Мучительно ощущать вибрацию звуков, которые он пытается издать, но ничего не слышит. Он закусывает нижнюю губу, не позволяя ей дрожать, и сжимает руки на коленях, пытаясь добиться того же. — Мне жаль, знаешь ли. Мне вообще-то нравится, когда ты улыбаешься. Хорошо выглядишь... для троглодита, — добавляет он для убедительности. На его губах появляется небольшая ухмылка, словно он вовсе не потерял контроль над всем в своей жизни... почти над всем. К сожалению, он не получает ни издевательского ответа, ни игривого удара по плечу. В конце концов Мидей заставляет его встать и ведёт по дому. Где они? Фаенон не может понять, где они находятся. Может быть, завтра... когда бы оно ни наступило, он сможет попытаться составить карту своего окружения, чтобы понять, как передвигаться в таком состоянии. Когда они останавливаются, он, несмотря на то что знает, что ничего не слышит, всё равно пытается сосредоточиться, чтобы понять, что ему нужно делать. Тёплое прикосновение к спине вызывает судорожный вздох, который вскоре переходит в вопль: Мидей отклеивает что-то с его кожи. Бинты? Неприятно. Ещё несколько — на плече, груди и животе, и один маленький пластырь на щеке. Мидей, кажется, разматывает одну повязку на бедре, но она намотана поверх штанов, видимо, в спешке. Через некоторое время Мидей берёт его руку и протягивает вперёд. Фаенон на секунду вздрагивает от удивления, почувствовав горячую воду. Пора в душ. Ясно. Фаенон снимает одежду и отбрасывает её за спину, но не может избавиться от навязчивой мысли, что, ладно, он смотрит, как я принимаю душ, мне вовсе не неловко. Они же постоянно ходили в купальню вместе, верно? Мидей и раньше видел Фаенона голым. Однажды он даже сказал что-то вроде: «Ого, да у тебя задница больше мозга», за что получил шлепок по собственной полотенцем Фаенона. — Ну, а у тебя член больше мозга, и я очень надеюсь, что ты не воспримешь это как комплимент, — говорит он в запоздалой отместке. Разумеется, его слова не звучат вслух, может, и к лучшему. Стоя под душем, он, по крайней мере, избавляется от сенсорной депривации, разрушающей его разум. Вскоре Мидей прижимает к его лбу что-то холодное и твёрдое. Фаенон ощупывает предмет, в конце концов обнаруживая на верхушке крышку. Он открывает её и вдыхает знакомый аромат бергамота и ромашки. Гель для душа? Знакомый запах, а также вероятность того, что он находится в своём доме, точнее, надежда на это, успокаивают его. Он моет голову, ощупывает холодную кафельную стену, пока не находит, что искал, — да, это моя полка! — и опускает бутылку, чтобы освободить руки. Фаенон словно впервые в жизни ощущает это. Он чувствует каждый пузырёк пены, образующейся на кончиках пальцев, скольжение мокрых волос по ладони, сладкий травяной аромат. Это слишком ярко. Даже сама вода кажется другой. Напор душа массирует кожу головы и плеч, по телу стекают тяжёлые горячие струя, очерчивающие фигуру. Он испускает тяжёлый, глубокий вздох и поднимает голову, переходя руками на шею, исследуя собственную кожу. По его рукам бегут мурашки, а нутро переворачивается вверх дном. Он концентрируется на этом ощущении, кончиками пальцев скользит вверх по коже головы, за уши, по щекам и губам. Он позволяет своим рукам двигаться вниз по груди и животу, следуя за изгибами тела, оглаживая тазобедренные кости. Он жив. Он правда жив, и ощутить это можно только кожей и запахами, наполняющими лёгкие. Невозможно понять, наблюдает за ним Мидей или нет, но в конце концов кремносец всё же выключает душ. Он накидывает на голову Фаенона полотенце и ведёт его куда-то, возможно, в спальню. Он получает подтверждение, когда Мидей усаживает его на кровать, а полотенце падает ему на колени. Мидей исчезает на некоторое время. Ищет ли он одежду или что-то ещё, Фаенон не знает. Мгновение спустя матрас за его спиной прогибается, и он не может понять, что происходит, пока раны на спине не начинают гореть, несомненно, от антисептика. Он закусывает нижнюю губу и хмурится, пока ужасные ощущения не заканчиваются, сменяясь успокаивающим теплом руки Мидея, прижимающей к его коже свежие бинты. Он повторяет то же самое с каждой раной Фаенона, обрабатывая грудь, плечо, щёку. Больше всего болит рана на бедре. Фаенон кривит лицо, нахмурившись, и издаёт тихий стон. Мидей, похоже, замечает его дискомфорт, потому что замедляется и даже останавливает свои прикосновения. Это успокаивает. Фаенон испускает дрожащий вздох, страшно устав от всего, и откидывается назад, ложась на матрас. Прикосновение Мидея исчезает, и он почти жалеет, что лёг. Полотенце резко исчезает с его коленей, и он удивлённо вскрикивает: «Мидеймос!» Это была последняя защита его личного пространства. — Что, даже на ужин меня сначала не пригласишь? — смеётся он. — Как грубо! Он ожидает, что Мидей скажет какую-нибудь остроту в ответ, но вспоминает, что они не могут разговаривать друг с другом. Вполне возможно, что они больше никогда не смогут поговорить, никогда не посмеются друг над другом после того, как бокал алкоголя достаточно раскрепостит их. Возможно, он больше не увидит Мидея и его слишком добрую для троглодита улыбку, а ведь она и без того редко озаряет его лицо. А ещё он может навсегда лишиться и того, что не относится к Мидею, и эта мысль его изводит. Вскоре одеяло накрывает его тело, и он догадывается, что на этом общение заканчивается, а крохи поднявшегося было настроения быстро рассеиваются. — Мидей, — слабо шепчет он, чувствуя тяжесть в груди и веках, — мне плохо. Его молчаливое признание остаётся без ответа.