Тихо внутри нас

«Ты пидорас, Сандальф», — напечатал Сокол и отправил сообщение. «Я? Ни в коем случае! Я самый лучший и красивый человек на всём белом свете!» — следом со скоростью света ответил Сандальф, не забыв миллион рандомных смайликов после каждого предложения, отчего весь текст смотрелся пёстро и раздражающе. Сокол фыркнул и закатил глаза. Он не хотел с ним переписываться. Совсем никак. Диалог с сыном пастора — это всегда гарантированная нервотрёпка, и всё же, невзирая на обилие нюансов, сейчас он осознанно общался с ним вместо того, чтобы заниматься своими делами. Как будто они вообще были. Сокол не знал, зачем согласился на эту спонтанную мысль. Какой логикой руководствовался, когда открывал чат и набирал оскорбление, идеально подходящее Сандальфу. Существовали вещи, которые нельзя описать — они чувствуются. Аналогично и с сыном пастора. Сокол не мог сказать конкретно, откуда это злополучное недовольство, вечно возникающее рядом с Сандальфом. Он так ощущал, и этого хватало, чтобы делать поспешные выводы, а ещё бессмысленно агрессировать. «Ты ведь в курсе, да? Сука, ты знал, что у твоего бати раздвоение. Какого хера не предупредил? Ты решил поиграть?» Сандальф принялся печатать, потом остановился и спустя время возобновил действие. Непривычное поведение для того, кто отправлял сообщение через пару секунд, даже если оно довольно длинное. «Я не играю с тобой! Какого плохого ты обо мне мнения?! Я обижусь на тебя!» «Санадльф, отвечай на мой, сука, вопрос», — приказал Сокол. «Разумеется, я всё знаю, глупенький! Иначе зачем мне давать тебе венок?» «Но нахера? Тебе-то какая выгода? Ты, блять, в купидоны записался? Хуёво роль исполняешь, если чес», — напечатал Сокол, радостный, что он получил хоть какое-то признание от Сандальфа. Значит, безумное утро и растерявшийся священник не являлись плодом больного воображения. «Так надо. Это полезно! Игнорирование проблемы, милый Соколёнок, вовсе не является её решением! Хотя... Ладно! Это просто забавно!» Забавно что? Когда глумишься над отцом? Когда тот страдает из-за спонтанности сына-долбоёба, подбрасывающего приключения на задницу? Сокол себя-то никогда не считал хорошим сыном, однако Сандальф побил все рекорды. Он в открытую издевался над священником, раз хранил вещь, настолько пагубно влияющую на психику мужчины. И даже зная об этом, Сандальф всё равно дал вещь Соколу, чтобы… не игнорировать проблему? Какой же бред. «А помочь отвести в психушку типа так себе план?» «Оу, Сокол! Что за неправильные вопросы ты задаёшь! Хотел бы ты загреметь в такое место, м? Не-а!» Пускай Медея с Делеаном неоднократно заявляли, что Соколу следует обратиться за помощью к квалифицированному специалисту, он отмахивался от них, как от назойливых мух. Конечно, Сандальф был прав. Психушка — гиблое место, не вызывавшее положительных эмоций. Сокол не желал туда попадать, и что уж говорить про пастора, который вроде прекрасно справлялся с собой, пока в его жизни не появился один умалишённый, а Сандальф не начал творить сущий беспредел. Неловко. «Ты всё равно подонок», — написал Сокол, считая, что Сандальф перестарался. Несомненно, сложно отрицать, что другая версия пастора очень привлекала своей открытостью, но добиваться её внимания путём причинения боли другой? Так нельзя. Сокол рвался помочь, а не угробить ещё больше. И неважно, что он не имел ни малейшего представления, как поддержать человека в такой откровенно непростой ситуации. Тем более когда этот самый человек очень упорно его игнорировал и при любой возможности прогонял то из церкви, то из дома. Или наоборот — всеми способами держал при себе. Нет, правда. Зачем Сокол подписался на такие проблемы? Неужели ему не хватало Ахерона в голове, вечно что-то нашёптывавшего и мешавшего здраво соображать? Вероятно, всё дело в том, что быть с пастором и поддерживать его намного проще, чем лечиться от больного голоса. Тупо? Абсолютно. Навязывать свою помощь — это заведомо проигрышная идея, которую никто не оценит по достоинству. Это как спасать суицидника, набравшего кредитов, лишившегося дома, любви и уже распрощавшегося с жизнью. То есть бессмысленно. Но чёртов комплекс спасателя, чтоб его, утверждал обратное. «Тебе понравилось?» — спросил неожиданно Сандальф без каких-либо смайликов в тексте, что вогнало Сокола в ступор. О чём этот мерзавец вообще болтал? «Чего?» «То, что ты увидел. Почувствовал. Будоражит кровь, да? Хочется повторить? Это может вызвать привыкание». Сокол с недоумением смотрел в экран телефона, перечитывал много раз сообщение Сандальфа, пытаясь вникнуть в суть. Что хочется повторить? Какое привыкание? Почему Сандальф не мог выражаться как адекватный человек, без дурацких загадок, вызывающих кучу дополнительных вопросов? Как будто и без них Сокол не терялся в догадках. Может, у этого придурка тоже какое-то раздвоение? «Ты ебанутый?» — полюбопытствовал Сокол, раздражаясь от общения. «Ха! Какой же ты дурашка! Ду-раш-ка! Ду-у-ура-а-ашка-а-а!» — прописал каждый дефис Сандальф, снова приложив кучу неуместных смайликов: начиная от белого голубя с зелёной веткой в клюве и заканчивая… Господи, это что, два жёлтых мужика держатся за руки? «Ты точно ебанутый». «По крайней мере, я не бегаю за людьми, как ты, Соколёнок! Я слишком красив для этого, ха!» «Да пошёл ты нахуй». Сокол вышел из чата и погасил экран телефона, отбросив его в сторону. Ни черта он не бегал за священником. То, что Сокол пытался заполучить его внимание, вовсе не являлось поводом стебаться над ним и припоминать самые постыдные вещи. Сокол не считал себя сталкером или какой-нибудь ненормальной личностью. Его действия — само собой разумеющееся явление, когда испытываешь к другому человеку чувства. — Ты оскорблял его, идиот. Из-за тебя старая травма вновь напомнила о себе. По-твоему, это правильно? — уточнил Ахерон. — Ты испортил ему жизнь. — Я не портил ему жизнь! — прикрикнул Сокол. — Точнее… я просто не…. Чёрт! Я жалкий, да? — Определённо. — Он не полюбит меня. — Сокол, сидя на полу, согнул ноги и подобрал их поближе к груди. — Для него я глупый мальчишка, который не понимает, чё вообще ему нужно в жизни. — А это не так? — со смешком спросил Ахерон. — Нет! Ну… Да чтоб вас всех. Я знаю, что хочу! — Что же? На самом деле, все нынешние потребности крутились вокруг пастора: чтобы тот сам подошёл и обнял, сам поцеловал, завёл разговор, чтобы дал понять — Сокол ему неравнодушен. Но в данный момент это казалось заоблачным, нереальным. Священник ничего не сделает — его сдерживали принципы. И не только они, по всей видимости. Сокол напрягал его. Повышенное внимание пугало пастора, а иначе показать себя, напомнить о своём существовании никак не получалось. По крайней мере, Сокол не мог придумать более разумный способ поговорить со святым отцом. Всё так или иначе упиралось в необходимость навязать своё присутствие тому, кому это не нужно. — Я жалкий. — Верно. — Я чёртово ничтожество, боже. — Сокол опустил голову на колени и запустил пальцы в волосы. — Убейте. — Так легко хочешь избавиться от собственной безмозглости? — приторно сладким голосом поинтересовался Ахерон, кладя руку на спину Сокола. — Ты невыносимо скучный. — Я не скучный! Какого ты опять появился? Чтобы хуйнёй пострадать? Найди себе другую забаву! — Как я найду себе другую забаву, если я связан с тобой? — задал вполне умный вопрос Ахерон. — Ты такой нелепый, Сокол. Неудивительно, что пастора ты не привлекаешь. Кому нужно такое недоразумение, как ты? — В жопу иди, — огрызнулся Сокол, закрывая уши. — Я тебя не слышу! — Ты меня прекрасно слышишь, птенчик. О-о, как же ты прекрасно меня слышишь. — Сука. — Сокол поднялся, или скорее вскочил, надеясь отгородиться от Ахерона, который шептал на ухо, подобно хитрому Дьяволу, искушающему слабовольную монашку. — Я не буду из-за тебя самобичевать, понял? Если бы я не привлекал его, он бы не… — Не прижимал бы тебя к престолу, а потом и к собственной кровати? Конечно, ничтожество, но подумай, на что тебе пришлось пойти ради этого? — Заткнись. — Сокол помотал головой, отказываясь внимать голосу тульпы, издевающейся над наивностью, над его рвением быть желанным другим человеком. — Просто заткнись нахуй! — Если я замолкну, то ничего не изменится, дитя. Сокол моментально повернулся к Ахерону, чьей осанке мог позавидовать даже святой отец. Может, тульпа специально так делала: копировала движения пастора, всю его сущность, чтобы попытаться надавить, доказать свою правоту. И это получалось: Сокол реагировал на обращение, произнесённое Вилардом так реалистично, будто они снова очутились наедине, будто его снова целовали и заставляли срывать горло от стонов. Это убивало, особенно на фоне того, как пастор от него отмахивался.  — Не смей использовать его интонацию! — прошипел Сокол, с ненавистью глядя на Ахерона, излучающего уверенность. — Не смей… пожалуйста… — Маленький мальчик так отчаянно хочет внимания взрослого мужчины, — рассмеялся Ахерон, нарушая личные границы человека. — Маленький, глупый птенец. Что же ты с собой сделал? «Заткнись. Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись…» — безостановочно мысленно выкрикивал Сокол, желая избавиться от наваждения, боли и воспоминаний о проведённой ночи, кажется, навсегда врезавшейся в память. Ему надо взять себя в руки. Прогнать Ахерона. Надо… Боже, как же Сокол успел соскучиться по теплу пастора, по его серым глазам, смотрящим с обожанием, по его обжигающим прикосновениям, сводящим с ума. Он так хотел поцеловать его, прижаться к нему и никогда не отпускать. Боже. Боже, боже. — Ты всегда можешь к нему прийти. Довести. Пробудить то, что он в себе скрывает. Так нельзя. Это неправильно. Сокол больше не будет испытывать нервы пастора на прочность, заставлять его страдать ради собственного удовольствия. С живыми людьми не поступают настолько легкомысленно. Того, кто тебе симпатизирует, не доводишь до истерик. Сокол выдохнул, пытаясь успокоить сердцебиение, гул которого отдавал в ушах. Он не хотел думать о священнике, однако мысли о нём сами возвращались — их не получалось контролировать, приструнить. Собственно, как и Ахерона. Ему точно нужно сменить обстановку. — Беги. Давай же, маленький птенчик, думай, что сможешь спасти свою душу, — противно произнёс Ахерон. — Только тебе уже ничего не поможет. Сокол вышел из комнаты, предварительно показав тульпе средний палец. К чёрту его высокомерный бред. Пусть и дальше продолжает нести полнейшую ахинею — Сокол будет его игнорировать. Наверное. Он шумно спустился на первый этаж, огляделся и заметил Стриго, лежавшего рядом с диваном, где сидел Делеан. Ещё этого белобрысого кретина не хватало для полноты картины. — Ты ужасно громкий, Сокол, — поделился Делеан, не поворачиваясь. — Ты разве не должен подлизывать своей мамочке? — съязвил Сокол, не настроенный на душещипательный разговор. — Ты что-то зачастил сидеть дома. — А ты, смотрю, снова собираешься сбежать к своему дражайшему приятелю? — с явной улыбкой поинтересовался Делеан. — Постарайся в этот раз предупредить Медею, если решишь переночевать. Сокол закатил глаза. — Ты прикалываешься? Она моя мамочка, а ты мой папочка? — Он ругнулся. — Никуда я не собираюсь! Тем более… ночевать… — Так всё было ужасно? — с наигранным сочувствием осведомился Делеан. — А ещё говорил, что я не способен удовлетворить свою девушку. — Ч... чего… Блять! А это тут к чему? Я не… Господи, ты что, думал, я… Блять! Иди в задницу. — Сокол помассировал переносицу, его щёки начали краснеть. — Стриго! Малыш, иди ко мне! — К слову, не забудь про свитер, — напомнил Делеан, с ухмылкой посмотрев на Сокола. — Я специально насру в этот свитер, чтобы ты его хер отстирал. Зашманал меня с ним уже. Иди подрочи. — Сокол, я понимаю, у тебя есть копрофильские замашки, — мягко поделился Делеан, — но такое следует озвучивать своему партнёру. Окружающим лучше не знать о твоих предпочтениях в постели. — Господи. Господи, блять! Стриго, пошли отсюда! Сокол с трудом удерживал себя от желания послать мистера душнилу куда подальше, но тогда Делеан найдёт новую причину подколоть, назовёт его ещё каким-нибудь некрофилом, например. Опозорит, словно это забавно — злить своего друга, наблюдать за его яркой и очень бурной реакцией. Вероятно, так и есть. Делеану нравилось провоцировать Сокола, который в подобные моменты с трудом контролировал себя. Вдруг именно это от него и добивались? Чтобы Сокол ляпнул информацию, отчаянно скрываемую ото всех. Делеан наверняка подозревал что-то неладное — он не доверял каждому неловкому объяснению, как Медея. От этого становилось сложнее. Опаснее. Надо следить за собой. За каждым словом. За каждым действием. Сокол кинул сощуренный взгляд на белую макушку Делеана и нервно выдохнул, прежде чем вышел на улицу. Прохладный ветерок обдул его лицо, казавшееся очень горячим, а ещё сильнее растрепал и без того неуложенные волосы. Сокол вздохнул. Он сомневался, что у него — высокая температура, однако самочувствие определённо было сложно назвать «нормальным». Он слишком много волновался, думал, опять волновался и размышлял, размышлял, размышлял, не приходя ни к какому здравому или хотя бы приемлемому заключению. Сокол чувствовал себя в тупике без права из него выбраться. Чувствовал себя птицей в запертой клетке — иронично, особенно если учитывать, что пастор и тульпа называли его одинаково птенчиком. Он прижал ладонь к груди, где равномерно стучало сердце. Так сразу и не скажешь, что оно болело, причиняло невыносимый дискомфорт — от него мозги не соображали от слова совсем. Сокол хотел просто лечь в кровать, укрыться с головой одеялом и ждать чуда в виде священника, который пришёл бы в дом Медеи исключительно ради него. Как же это глупо. Он идиот. Идиот, цепляющийся из последних сил за нестабильного человека, зацикленного на чём угодно, но только не на нём. Сокол ему не сдался. Пастору не нужны новые проблемы. Ему не нужен мальчишка, не вставший на ноги. Почему Сокол вообще решил, что взрослый мужчина обратит на него внимание? Ха. Ха-ха-ха. Он закрыл рот, принуждая себя замолчать, не смеяться. В уголках глаз начали собираться слёзы — противная и позорная слабость, достойная лишь осуждения. Презрения. Ненависти. Надо собраться. Он же взрослый человек. Взрослый? Ха. Сокол кто угодно, но точно не взрослый. Он — ребёнок, так и не сумевший смириться с тем, что детство давно закончилось. Сокол с грустью посмотрел на собаку, убежавшую вперёд и даже не подозревавшую о мысленных терзаниях хозяина. Один. Всегда будет один. — Я завидую тебе, малыш, — прошептал Сокол, зло вытирая лицо. — Ты свободный. Тебе ничего не надо. Иногда я хочу так же. Стриго, услышав голос хозяина, остановился и повернулся к человеку. Его уши, подобно локатору, зашевелись, улавливая малейшие звуки: от дуновения ветерка до шума листвы. — Это… так печально, да, малыш? — Сокол усмехнулся. — Стремиться к одному, чтобы затем не знать, правильно ли ты поступил или нет. — Жалкий. Сокол, проморгав, с вопросом уставился на собаку, взиравшую на него в ответ. Ему показалось или?.. — Что? — Ты жалкий, — сказал Стриго. — Нытик. Сокол поперхнулся, непроизвольно отходя назад и пытаясь понять: реальность это или очередные галлюцинации. Может, шалят нервы? Точно, иначе не объяснить. Собака не способна разговаривать — это нонсенс. Сокол всего-то находился в сильном стрессе, и теперь ему чудилось невесть что. Да и Стриго никогда не станет его оскорблять — они же друзья. Или нет? Даже собственная собака променяет его, когда выпадет такая возможность. Продастся за вкусняшку. За внимание. За ласку. Он один. — Ты — никто, — продолжил Стриго. — Никто. Ты никогда не будешь важен. Любим. Убогое существо. Сокол отшатнулся от собаки, приближавшейся к нему, как судья, выносящий приговор. Как монстр, собирающийся сожрать свою никчёмную жертву, скулящую о спасении. — Что за пиздец… Ему всё кажется. Это галлюцинации. Ненастоящее. Стриго не умеет разговаривать. Он пёс. Животное. Не человек. Сокол не свихнулся окончательно, чтобы додумывать всякую ерунду. У него какое-то психическое обострение — чёрт разберёт, как это называется. Сокол никогда не посещал психиатров, пускай все неоднократно просили его провериться. — Думаешь, тебя кто-то будет любить? Посмотри на себя. Ты ничего из себя не представляешь. Ты как надоедливое насекомое, которое жужжит рядом. Которое хочется прихлопнуть. Но оно уворачивается. Какое проворное это насекомое, да? — Стриго, малыш, что… Следовало вернуться домой, пока ещё не поздно. Спрятаться от всего мира, от близких, чтобы никто не трогал, не мешал тонуть в ненависти к себе. Ему нужен покой. О, определённо. Следовало переключиться на что-то более спокойное, на то, что не связано с… пастором. С любовью. С чувствами. Сокол хотел глянуть сериал. Или фильм. Дерьмовую комедию! А лучше уснуть и никогда больше не просыпаться, забыться в приятном неведении, где не существовало ничего. — Мне от тебя тошно. Ты бросил меня, когда я в тебе нуждался. Бросаешь до сих пор. Я никогда не был тебе нужен, — процедил Стриго. — Ты пользуешься мной, когда тебе удобно. А когда нет — забываешь. Почему я должен тебя любить, когда ты меня не любишь? Я ненавижу тебя, я… Заиграла мелодия, и Сокол, не сразу оторвавшись от собаки, с заторможенностью достал телефон, на экране которого высветился звонивший контакт. Отец. Чёрт. Только не он! Сокол вновь посмотрел на Стриго — абсолютно нормального, как и раньше, лабрадора, рывшего что-то на чужом газоне и бодро вилявшего хвостом. Никакого намёка на омерзительные слова, выходившие из его рта… или пасти… А ещё никакого презрения. Стриго вёл себя обычно, будто галлюцинация спала и вернула Сокола из больной головы обратно в реальность, полную опустошающей боли и тишины. — Сынок? Привет. Мы давно не общались. Ты в порядке? Прости, я пока не занимался твоим вопросом. Я понимаю, тебе это важно, но... много дел. Я сообщу Мавору, хорошо? Он всё сделает. Сокол не понял, как ответил на звонок. Он не желал общаться с отцом — не сейчас. Однако, видимо, его палец соскользнул, и теперь обеспокоенный голос родителя так настойчиво звучал из динамика телефона, не вызывая ничего, кроме раздражения. — Что? — спросил Сокол, глотая ком в горле. — Ты в порядке? — Я? А… Да… — Он на короткую долю секунды зациклился на Стриго, ожидая очередной сюрприз. — Я в норме. — Точно? — с недоверием уточнил отец. — Мне кажется, ты меня обманываешь. — Я тебя не… — Сокол выдохнул, массируя переносицу. — Ты просто позвонил не в самый подходящий момент, правда. Я в порядке. — Что у тебя происходит? Ты словно... раздражённый? Обеспокоенный? — Ничего у меня не происходит. Я нормальный, ладно? — бросил он. — Всё хорошо! Всё круто! — Кели… Ненависть — вот что кипело внутри груди. К отцу, себе, Стриго, пастору — ко всему, что так или иначе причастно к не проходящей ни на секунду боли, только усиливающейся с каждым прокля́тым вздохом. Умереть в такие моменты, вероятно, самый прекрасный вариант. По крайней мере, лишь смерть могла освободить Сокола от земной жизни, успевшей ему опостылеть. — Хватит. Хватит! Завали, блять, своё ебало, — выругался он, устав сдерживаться. — Хватит меня так звать, понял? Меня зовут Сокол, сука. Имей хоть какое-то уважением к моим ебучим чувствам! А теперь иди нахуй и оставь меня в покое! Голос сорвался на крик, и Сокол выключил звонок, а следом и телефон, чтобы больше никто не смог его потревожить. Он стиснул зубы, с бушующим ураганом внутри глядя на ноги, надеясь испепелить их, себя и весь мир, если понадобится. Боже. Ха. Как же ему было плохо. Херово. А ещё страшно. Неуютно. Сокол ощущал, как ему не хватало воздуха. Он задыхался, а рядом никого, кто мог бы ему помочь. Один. Он прогнал всех, даже отца — ещё одного человека, хотя бы немного переживающего за сына, брошенного в далёком детстве на произвол судьбы, и делающего теперь всё ради спасения его израненной души. Из-за вины, конечно же. Сокол — настоящее проклятие. Он доконал не только себя, но и окружающих людей. Он прочертил линию, не позволяя никому её пересечь, всех оскорбил, всех настроил против себя. Сокол — проклятие, и он действительно остался совсем один.