Тихо внутри нас

— Ну же, Сокол, ты чего? Он не знал, почему так захворал. Точнее, знал, но не желал произносить это вслух, признаваться не только себе, а ещё Медее, что его самочувствие испортилось из-за одного человека, не отвечавшего взаимностью. Ещё из-за плохого состояния появилась куча отвратительных мыслей, а из-за них Сокол невольно ненавидел пастора — любовь пудрила мозги, и он не мог бороться с нею, двигаться дальше; застрять на одном месте казалось логичным, правильным. Наверное, Сокол просто боялся последствий. И очень боялся, что в будущем его окончательно пошлют, и он больше никогда не почувствует себя снова желанным. Особенным. Нужным. — Я в порядке, — ответил Сокол, повернувшись к подруге спиной. — Ты не выходишь из комнаты. Это не совсем… подходящее для тебя поведение. — Мне жаль. — Я вовсе не… — Медея тихо вздохнула. — Я не хочу быть настойчивой, но я очень за тебя беспокоюсь. Я же не слепая. Я всё вижу. Ты можешь со мной поделиться, и я помогу тебе всем, чем смогу. Мы же друзья! Навряд ли есть что-то, способное ему помочь. Сокол не мог отвлечься — уже пытался и сериалами, и даже играми. Малейшая пауза — и он опять в прошлом, рядом с пастором, держащим его лицо и целующим, обнимающим и дарящим необходимое тепло. Сокол ненавидел себя за это. Ненавидел своё неумение переключать внимание на нечто более важное — на саморазвитие, например. Он ненавидел думать о священнике и вместе с тем это единственное, что его утешало. Или загоняло сильнее в депрессию. — Мне нужно немного времени, Медея. Привыкнуть. — Но к чему? Хочешь… хочешь, я позову Сандальфа? — Что? — переспросил с возмущением Сокол, наконец, поворачиваясь к Медее лицом. — Нет! Зачем? — Когда мне не очень хорошо, Делеан помогает справиться с дискомфортом, — пояснила Медея. — Партнёры поддерживают друг друга. Стоп. Что? Сокол нахмурился, прослеживая цепочку размышлений подруги. Он прекрасно помнил, какую ложь выдумал ради отвлечения внимания от пастора, однако… Партнёры, серьёзно? Сокол не припоминал, чтобы рассказывал в подробностях, как он со своим псевдопарнем вступил в официальные отношения. Это до сих пор звучало нелепо. Сандальф, чёрт возьми. Как Сокол мог приплести его, а не кого-то другого? Почему? Его мозги порой работали ужасно нелогично. — Не надо его звать, — буркнул Сокол. — Вы поругались, что ли? — спросила Медея. — Мы не… Да неважно. Хотя на деле очень важно. Конечно, он не ругался с падре — проблема обстояла куда серьёзнее. Намного серьёзнее. Например, они не встречались, не общались, никак не пересекались, и Сокол воспринимал это на свой счёт. Глупо ли? Безусловно. Он переживал из-за сущего пустяка и ничего не мог с собой поделать. Он страдал по взрослому мужчине, с которым никак не мог найти общий язык. Вот она — проблема века. — Сокол, твои эмоции — это крайне важно. Если тебе больно, значит, тебя что-то задело. — Медея осторожно коснулась его плеча, скрытого одеялом. — И лучше в такие моменты не оставаться один на один с тревогой. Поверь, я знаю, о чём говорю. О, Сокол тоже прекрасно обо всём узнал, пока лежал в прокля́той кровати и не мог даже подняться. Эта дерьмовая боль, перемешанная с тревогой, преследовала его, особенно когда вновь и вновь приходило осознание, что все, абсолютно все его действия сталкивались с непробиваемой стеной, которую не получалось никак разрушить. Любая его инициация имела пагубные последствия, а это автоматически отбивало всякое желание стараться. Зачем, если его прогонят? Зачем, если он не нужен? Зачем?.. — Сокол? — мягко позвала Медея. — Хочешь… ну… поделиться чем-нибудь? Я не настаиваю! Я правда очень волнуюсь за тебя... Хотел ли он? Возможно. Обо всём, что творилось в его жизни, о каждом поступке, о каждом прикосновении к пастору, о проведённой ночи, о раздвоении личности, об Ахероне, капающем на мозги, о чувствах, загоняющих в чёрную вязку жижу. Только самое паршивое среди всего этого: даже если он расскажет, ничего не изменится — печальный факт, против которого не попрёшь. Поменяется отношение подруги к священнику, к самому Соколу, и на этом всё. Добавятся новые беды, и с ними также придётся разбираться. Одному. Так какой смысл чем-либо делиться, если эту информацию могли использовать против него же? Но, боже, ему было так больно. Так… больно… — Я справлюсь. — Сокол с трудом улыбнулся кончиками губ. — Мне не впервой. — Сокол… — Я всё знаю, правда. И я не собираюсь резать вены или типа того, ок? Мне херово, да, и я переживу. Поебать, короче. Я не сопля, чтобы из-за хуеты убиваться. — Это не... Милый... Просто... не осуждай себя за то, что чувствуешь, пожалуйста. Это важно. — Медея нежно провела костяшками пальцев по растрёпанным тёмно-русым волосам. — И, прошу тебя, не забывай, что я с радостью помогу тебе всем, чем смогу. Мы можем даже провести целый день вместе. Сериалы давай посмотрим — всё, что угодно. Только не отталкивай меня, ладно? — Я тебя не отталкиваю. Мне нужно самостоятельно... — Сокол прикусил губу. — Мне нужно свыкнуться. — И я буду рядом, Сокол. Прошу тебя, не забывай обо мне. — Я не забуду. Спасибо, Медея. Всё ок. Она потупила взгляд, прежде чем отвела его в сторону. Сокол был благодарен ей, пускай частенько отнекивался от её общества и советов, не в состоянии довериться целиком и полностью. И всё же это не мешало ему ценить Медею и жалеть, что он — слишком поломанный идиот, отказывающийся поведать подруге всю правду из-за немыслимых страхов, постоянно останавливающих. Она не заслуживала к себе такого отношения. Не заслуживала такого ужасного друга, как он. Медея не должна возиться с ним, не должна из-за него стрессовать. Почему она это делала? Почему стремилась поддержать? Сокол мечтал сказать ей, чтобы она прекратила опекать его, чтобы отстала, чтобы… не бросала и давила до последнего, пока он не расколется. Ему нужно понимать — он ей небезразличен. Сокол такой придурок. Ничтожество. Ахерон всегда говорил правду. Он взглянул на Медею, замечая, как она непривычно волнуется, будто планировала поделиться не самой приятной информацией. Он сощурил глаза, думая сказать что-нибудь глупое. На ум ничего не пришло. Благо, Медея взяла всё в свои руки. — Сокол, я… У меня… Чёрт… Прости. Мне очень неловко, ведь тебе плохо и… — Всё хорошо. Мне не плохо. Я в охуенном состоянии. Она, поправив прядки, посмотрела с какой-то печалью, и Сокол осознал, какую ерунду сморозил. — Розалия заболела. Ну… точнее... старая болезнь обострилась. — Медея шумно сглотнула. — Мне нужно побыть с ней. Поводить по больницам, сдать анализы, проследить за её питанием… Я боюсь, если… если я не буду рядом, то она, как и мама… Я… Боже. Сокол не знал, чем болела сестра Медеи и из-за чего умерла её мать — она никогда не говорила на эту тему в подробностях. Однако стабильно раз-два в год подруга, не в силах проигнорировать самочувствие Розалии, уезжала к ней. По-хорошему, как считал Сокол, Розалии следовало навсегда переехать к сестре, чтобы снизить уровень стресса и быть постоянно под присмотром. Почему она так не делала — вопрос на миллион, но если бы он оказался на её месте, то определённо не хотел стать обузой и предпочёл бы жить в отдалении от родни. Собственно, так Сокол и поступал. — Тебе не нужно оправдываться, — отозвался он. — Семья всегда важна. — Ты тоже моя семья. — Ну, я не болею… типа… — неуверенно проговорил Сокол. — Я не собираюсь умирать. По крайней мере, от какой-то неизлечимой болезни, ибо в его послужном списке такой штуки, слава Богу, не наблюдалось. Правда, его мог довести до суицида Ахерон, но это уже другая история. — Сокол… может… Поехали со мной? Пожалуйста. Делеан тоже присоединится. Хорошее предложение, чтобы отвлечься. Привести мозги в порядок и иначе посмотреть на жизнь, ситуацию. Готов ли Сокол отказаться от привычной стабильности, где он мог спокойно страдать, в угоду смене обстановки, где его будут чем-нибудь запрягать? Нет. Он не хотел лишаться шанса пожалеть себя в полном одиночестве, посетовать на отвратительный мир, бросивший маленького человечка на произвол судьбы. Насколько это мерзко? О-о, стрелка сходила с ума, пытаясь указать на значение. Однако Соколу плевать. Отсутствие Медеи и уж тем более Делеана подарит ему счастливые мгновения спокойствия, когда его не будут донимать расспросами и тупым напоминанием вернуть свитер. Это — блаженное время, куда больше привлекавшее Сокола, нежели реальная возможность отвлечься от пастора. — Я не думаю, что твоей сестре… будет приятна моя компания. — Она будет рада твоему присутствию! — возразила Медея. — Медея, давай объективно. Я лишний. Чё я с вами делать буду? Снова пиздострадать? Нахуй надо. Я не хочу, правда, — Сокол понизил голос до шёпота. — Прости. Медея потрогала ткань блузки, будто пытаясь справиться с волнением. Не вышло. Она всё равно беспокоилась, не понимая, как переубедить друга, заставить посмотреть на ситуацию иначе — более позитивно, без ненужного скептицизма. Не вышло. Она сдалась. — Я плохая подруга, да? Сокол вздохнул. Утешать других, когда самому паршиво на душе, это, бесспорно, сильно. — Нет. Ты самая прекрасная. Самая-самая. Но так будет лучше, и ты в глубине души со мной согласна. Просто отказываешься признавать, чтобы не быть той самой плохой подругой. — Сокол… — Это нормально, Медея, — спокойно продолжил рассуждать он. — Позаботься о своей сестре, лады? Со мной всё будет ок. — Обещай, что будешь присылать сообщения каждый день. — Боже, каждый день? — Сокол скривился. — Не слишком ли? — Пожалуйста. — Ла-адно. — Он закатил глаза. — Каждый день. Ну, или через день. — Спасибо. Я очень ценю. Сокол хмыкнул, даже не представляя, на какую авантюру подписался, однако уже осознавая, что после ухода Медеи накатит новая паника, новые ощущения, которые доведут до противного кома в горле. И он с этим справится. Как справлялся всегда.

***

Тишина. Так можно описать то, что длилось уже неделю — с того момента, как Медея с Делеаном уехали, оставив Сокола одного в большом доме. Впрочем, рядом с ним околачивался Стриго — и это была проблема. Сокол, будучи не в самом стабильном состоянии, не имел никаких сил покормить не только себя, а ещё лабрадора. Прогулки также не приносили никакого удовольствия и уже через день сократились до одной ближе к вечеру, отчего бедному Стриго приходилось героически терпеть. Сокол знал, только выходить чаще не мог. Не хотел. Жизнь превратилась в какое-то мучение, когда сон — единственное, что приносило удовольствие. Он заставлял себя спать, чтобы отгородиться от отвратительной реальности, где кроме боли ничего иного не существовало. А когда Сокол просыпался, то отчитывал минуты, чтобы поскорее заснуть, пускай из-за постоянного лежания и начинала неприятно ныть голова. Это усложняло ситуацию, поэтому приходилось менять позу. Вставать. Ходить. Что-то есть. И снова ложиться. Ложиться и смотреть в телефон, быстро надоевший. Потом убирать его и закрывать глаза, представлять лучшую жизнь, лучшее всё. Сокол ещё никогда так бесцельно не проводил время — даже в Орландо. А ещё он никогда так ненавидел отца, как сейчас, ведь тот постоянно что-то писал, и приходилось отвечать в надежде, что тот не заявится сюда, не увидит сына в самом худшем виде. Сокол не жалел, что вновь и вновь посылал его. Срывался — вполне заслуженно, к слову. Но он определённо жалел о последствиях, когда в один день обстоятельства вынудили его наконец-то извиниться. Придумать нелепую отговорку, когда угроза, что к нему реально приедут, остро повисла в воздухе. Дерьмо. Сокол погряз в обмане, в отвратительных ощущениях, мешающих ему здраво мыслить. Тело подводило его, отчего он мог целые сутки голодать и крайне редко ходить в туалет, а на следующие — съесть все доступные печенье и конфеты, любезно оставленные Медеей. Эти эмоциональные качели его убивали, и бороться с ними тоже не получалось. В голове постоянно всплывали фразы, мешающие отвлечься на просмотр сериала или хотя бы фильма. Сокол застревал, а приходил в чувства, когда уже наступали титры. Поэтому он, лишённый всякой радости, позволял себе страдать. Позволял переживать негативные эмоции вновь и вновь, словно это могло ему помочь. Будто утопать в омуте из однотипных суицидальных мыслей — правильно для здорового человека, коим он никогда и не являлся. Сокол был нестабильным. Разрушительным хаосом, не щадящим ничего на пути, даже себя. Он хотел рыдать, сжавшись на полу, только слёзы на третий день уже исчезли, а жалость к себе обострилась лишь больше. Собственно, как и презрение к слабости, овладевшей им, подобно болезни. Возможно, Сокол и правда болен. Серые оттенки заполонили его унылую жизнь, забрав из неё всё, что когда-то радовало; забрав смысл. И всё из-за нелепой влюблённости. Из-за человека, с которым он знаком совсем немного. Сокол не мог поверить, что позволял пастору влиять на себя даже на расстоянии, доводить до беспамятства, медленно убивать из-за воспоминаний о недавнем прошлом, приносящих скорее боль, нежели тепло. Ему так не хватало разговоров в исповедальне. Он так мечтал вновь поцеловать его, прикоснуться, обнять. Сокол цеплялся за собственные волосы, приказывая себе не думать о священнике, забыть о нём, сосредоточиться на любой мелочи. Бесполезно. Тот не убирался из головы, продолжая маячить, как муха, залетевшая в окно и нашедшая себе еду. А Сокол не мог её прогнать, слишком никчёмный, чтобы бороться и идти дальше — в светлое будущее. В конце концов, он был плохо знаком с пастором. Они не проводили вместе время, чтобы сблизиться, как пара. Всё их взаимодействие ограничивалось церковью, а это так себе место для душевных бесед с человеком, к которому планируешь подкатить. Тем не менее, влюблённости Сокола было начхать. Разум отошёл на задний план и оставил только бессознательную часть, действующую эмоционально и необдуманно. Оказывается, ещё хуже, чем раньше, хотя Сокол никогда не славился умными поступками. Вот так незадача. Он, выдыхая, сделал глоток ужасно горького кофе, кривясь от мерзопакостного вкуса. Сокол никогда не любил этот напиток, считая его бесполезным и отвратительным, но ему нравилось себя мучить. Подходящее наказание для того, кто не приносил пользы. Вот если бы сюда пришла Медея, то она бы точно дала ему по шее. Она бы попросила Делеана приготовить молочный коктейль, и Соколу не пришлось бы губить себя всякой дрянью. Только вот они уехали. Оставили его наедине с собой. Он не винил их, конечно. Сокол сам отказался от возможности отвлечься, чтобы не портить никому настроение своей унылой рожей, особенно когда сестра Медеи болела, и ей нужна поддержка и позитив, а не сплошной негатив. — Какое же ты всё-таки ничтожество, птенчик, — прошептал Ахерон, кладя руки на плечи человеку. — Не способен ни на что, кроме как ненавидеть себя. Как позорно. Мерзко. Поэтому никто бы тебя и не взял. Кому ты такой нужен? Отброс. Присутствие тульпы стало неотъемлемым за эту неделю — тоже новость, уже переставшая пугать или как-то напрягать. Сокол смирился со столь грустным фактом, принимая каждую грубость Ахерона как данное, считая его абсолютно правым. Вероятно, в глубине души даже ожидая, когда его вновь оскорбят и унизят. Заслуженно. — Тише, — вяло пролепетал Сокол, подпирая лоб. — У меня башка раскалывается. — Ты биомусор, который ничего не делает. Конечно, у тебя будет болеть голова, кретин. — Раньше не болела. — Он сделал новый маленький глоток, стискивал зубы, чтобы не блевануть. — Плохо… спал. Поэтому, наверное. Стриго, лежавший возле двери, навострил уши и посмотрел на человека. В этом взгляде, Сокол мог поклясться собственным мизинцем, таилась обида. — Ты его хозяин. И как ты ведёшь себя с ним? — надавил Ахерон, ощутимее обхватывая плечи. — Как бесчувственный мудак, наигравшийся с собакой и бросивший её, когда та надоела. Для тебя это так свойственно. Ты всегда так делаешь. Ты бросил его однажды и бросаешь даже сейчас. — Я его не бросал. Я с ним, ладно? Просто… Да сука. Иди нахуй. Трудно спорить с очевидным. Может, он не выкинул лабрадора на улицу, но и не уделял ему должного внимания, всё время прогоняя, когда тот решался побыть с человеком. От этого на душе стало ещё паршивее, хотя куда хуже? — У тебя нет никаких аргументов. Признай. — Да! У меня их нет. Ты рад? — спросил Сокол. — А теперь хватит меня мучить. И без тебя херово. — Мы только начали. — Ты… Боже. Какая же ты тварь. И я тварь. Мы все твари. — Приятно знать, что ты согласился. — Ахерон провёл костяными пальцами по волосам человека, заправляя выбившиеся прядки за ухо. — Прогресс налицо. Или регресс, как решил Сокол, делая новый глоток мерзопакостного кофе, вновь оставляющего неприятное послевкусие, словно он не чистил зубы неделю, не ел, обзавёлся глубоким кариесом, а на языке и вовсе имелся белый налёт из-за гастрита. По крайней мере, именно такие ассоциации у него возникали, пока он пытался сглотнуть в надежде избавиться от горечи, заполонившей весь рот.  Сокол глянул на Стриго, положившего голову на пол и очень успешно спавшего. Наверное, ему и правда следовало иначе вести себя с лабрадором. Всё же собака единственный друг; его, по сути, ребёнок, которого он каждый раз оставлял на произвол судьбы, как самый ужасный на всём белом свете хозяин, руководствующийся корыстными целями. Он вёл себя отвратно, и это неоспоримо. Сокол ненавидел себя за наплевательское отношение и вместе с тем ничего не мог с собой поделать. Его душевное состояние оставляло желать лучшего, из-за чего ему было сложно ухаживать и за собой, и тем более за Стриго. Возможно, это звучало как самое банальное оправдание. А, возможно, он всегда боялся брать ответственность за чужую жизнь, заботиться о ней, поэтому перекладывал обязанность по уходу на других людей, рассчитывая, что они будут более компетентны, чем он. Собственно, так и выходило. Печальное, однако, зрелище. — Мне жаль, что я… не очень хороший человек, — сказал вслух Сокол. — Полагаешь, твоя жалость кому-то сдалась? Это бессмысленные слова, ничего не значащие, — отозвался Ахерон. — Когда будут действия, глупый человек? — Я не знаю. — Потому что ты не хочешь. Тебе нравится быть таким ничтожным, нравится оправдывать свою лень плохим самочувствием. — Ахерон схватил Сокола за волосы, натягивая их на кулак, отчего человек зашипел от боли и вцепился в запястье тульпы. — Нравится, понимаешь? Ты мазохист. Тебе не хватает эмоций, поэтому устраиваешь себе эмоциональные качели. Поэтому не можешь уехать отсюда и вернуться в свой город. Поэтому не можешь послать к чертям пастора. Ты такой предсказуемый, птенчик. Как твои друзья ещё не раскрыли твою истинную сущность? «Ненавижу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ненавижу себя», — зациклилось в голове Сокола, пока он покорно принимал каждое слово Ахерона, попадающее прямо в сердце своей правдивостью. Он никогда не изменится. Будет всегда убогим червём, боящимся чего-то серьёзного. И из-за него всегда будут страдать: будь то Стриго, Медея или даже Делеан. Отвратительный человек. Он — ходячее дерьмо, ничего из себя не представляющее. — Даже сейчас ты жалеешь себя, — прошептал Ахерон на ухо. — Что мне с тобой делать? Ты не учишься на ошибках. — Иногда лучше выпилиться к хуям, чтобы всё наконец-то закончилось. — И снова жалость. Ты способен ещё хоть на что-то, птенчик? Твой пессимистичный настрой вызывает у меня тошнотворные позывы. — Да пошёл ты нахуй. — Как ожидаемо, — усмехнулся Ахерон. — Больше ты ничего не можешь. Только посылать и оскорблять. Пустое место. Сокол фыркнул, закатывая глаза. Подобные перепалки продолжались бесконечно: тульпа презирала, Сокол отнекивался, а потом сдавался, соглашаясь с каждым утверждением Ахерона. И последний всё равно не останавливался, намеренно испытывая человека, проверяя его нервы на прочность. Ахерон мог унижать хоть целый день и ночь — время не имело для него значения. Для Сокола, впрочем, тоже: он постоянно терялся в часах, не рассчитывал минуты, из-за чего мог спокойно застрять в кровати до самого вечера в безрезультатной попытке найти себе интересное дело в чёртовом телефоне. Конечно, кроме просмотра YouTube и листания ленты в социальных сетях он не занимался больше ничем. Даже просмотр сериала не привлекал. Докатились. Сокол взглянул на свои руки, считая их слишком некрасивыми. И себя — тоже. Скорее всего, поэтому пастор сторонился его. Священник походил на модель, сбежавшую с глянцевой обложки крутого журнала, а Сокол скорее на бомжа чуть ли не в центре Нью-Йорка, который ещё живёт в дрянной и вонючей коробке. Кто с таким захочет иметь дело? Верно, никто. — Ты всегда можешь привести себя в порядок. — Это не сделает меня более… Да шляпа это, ладно? — проговорил Сокол. — Оправдания. Снова. — Господи. Сокола уже тошнило от этого слова. Всё, что бы он ни сказал, автоматически будет «оправданием» по мнению Ахерона, хотя осознанно Сокол не намеревался себя защищать. Нормальный человек не стал бы спорить и пошёл бы дальше. Хотя нормальный человек вообще не общался бы с тульпой. Он мысленно ругнулся. На душе стало бы спокойнее, если бы Ахерон испарился. С другой стороны… Сокол не мог отрицать, что без общества этого костяного инвалида ему было бы непривычно одиноко. Он не любил тульпу и не привязался к ней за все года существования, но определённо привык к голосу в голове, к образу, оскорблениям и подначиваниям. Некоторые действия Сокол совершил только благодаря Ахерону. И в большинстве своих поступков он искренне раскаивался. А ещё, невзирая на обилие минусов, Ахерон, в отличие от других, всегда находился рядом. Даже сейчас. Его создали в одиночестве, и он скрашивал его, помогая не свихнуться окончательно. Но Сокол сошёл с ума уже ровно с того момента, как начал видеть несуществующих созданий. — Чувствую, как бессмысленно проходит моя жизнь, — поделился с усмешкой Сокол. — Я, ну… Я ничего не делаю. Я гнию заживо. Я… — Он запустил в волосы руки. — Я не знаю, как мне быть. — Найти новую цель, птенчик, — сказал Ахерон. — Наконец-то начать жить настоящим, а не мечтами о несбыточном будущем. — Мне нравится жить мечтами. Это единственное, на что не приходится тратить силы. — Всё так или иначе требует сил, идиот. — Тульпа подсела рядом, и его костяная челюсть испугала бы любого, только не Сокола, равнодушно оглядевшего особенность Ахерона. — Лучше их тратить на что-то полезное, а не на мечты, которые так и останутся в твоей больной голове. В противном случае ты никогда не добьёшься ничего в этой жизни. — А хочу ли я добиваться?.. — задал риторический вопрос Сокол. — В чём смысл жизни? — Ты на сеансе с психотерапевтом, птенчик? — саркастически поинтересовался Ахерон. — Смысл в том, во что ты его вкладываешь. Не нужно добиваться глобальных успехов и переворачивать мир, как Эйнштейн, Ньютон или Дарвин, глупец. Достаточно жить ради себя, радовать себя, наслаждаться мо… Раздавшийся звонок перебил тульпу, недовольно повернувшуюся к двери, а затем к человеку, выглядевшему растерянно. У Сокола моментально промелькнуло в голове: какого чёрта? Медея не могла приехать раньше, как и Делеан — первая бы написала сообщение или позвонила. Предупредила при любых обстоятельствах. Про Делеана — тоже, если тот не выдержал и решил ретироваться обратно домой. А вдруг это Сандальф? Не исключено. Он давно не появлялся в поле зрения, а потому мог спокойно прийти без всякого приглашения. Ну и, конечно же, внезапно. Сделать сюрприз — самый отстойный в жизни. — Может, притвориться, что меня нет? В белых глазах Ахерона отчётливо читалось осуждение. А ещё Соколу показалось, как тот закатил несуществующие зрачки. — Это на твоей совести. — Ну конечно! Как дело доходит до чего-то серьёзного, то ты сразу сваливаешь! — процедил Сокол. — Ты гандон. — Нет. Просто мне плевать, — фыркнул Ахерон. Тульпа поднялась и прошествовала в прихожую. Задержавшись на одном месте пару секунд, она направилась дальше — к дивану в гостиной, куда и села. Сокол, в очередной раз ругнувшись, с неприязнью допил остатки кофе — для храбрости — и поплёлся ко входу. Повторив недавние действия Ахерона — тоже замерев на некоторое время, он покрутил замок и открыл дверь, с удивлением обнаруживая стоявшего на крыльце пастора. — О. «Нихуя се», — подумал он. — Здравствуй, дитя. Сердце совершило кульбит, готовясь выпрыгнуть из груди и улететь в далёкие страны от резко нахлынувшего счастья, от детской радости, поселившейся где-то внутри. Все проблемы мигом отошли на задний план, будто их никогда не существовало. Даже депрессивное настроение моментально пропало, появился и смысл в жизни, и краски, заменившие унылую серость. «Я так вас ждал. Я безумно по вам скучал», — мысленно сказал Сокол, широко открытыми глазами наблюдая за священником, обворожительно улыбающимся. Его высокая фигура излучала свет, в котором хотелось навсегда потонуть. Он был настоящим воплощением святого человека, пришедшего к бедному, чтобы помочь ему. Воспоминания о близости очень не вовремя всплыли в голове, и в душе вновь что-то оборвалось. Теплота, прежде обволакивающая, заменилась ужасным холодом и навязчивыми мыслями, твердящими одно. Его не любят. Он ничтожество. Не любят. Ничтожество. Не любят! Ничтожество! — Сокол… ты в порядке? — мягко спросил священник, и Соколу, отключившемуся и вернувшемуся благодаря голосу в реальность, очень захотелось примкнуть к его губам и поцеловать. — Прости меня за бестактность, но ты выглядишь уставшим и очень бледным. И не только поцеловать. Обнять. Прижаться. Вновь ощутить желанное тепло, тяжесть тела на собственном. Услышать комплименты, почувствовать пальцы на коже, покрывающейся мурашками. Оставить след на шее. Позволить в себя проникнуть, стонать, выгибаться и умолять не останавливаться. Отдаться целиком и полностью. Без остатка. «Пожалуйста, любите меня. Смотрите на меня. Любите…» — Ага, вы тоже, — ляпнул необдуманно Сокол, скрестив руки на груди. — Вы пришли вернуть мне свитер? — Идиот, — вмешался Ахерон. — Так хочешь его, что не можешь сдержаться, а? Грубостью ты не добьёшься его расположения. — Завали нахрен, — приказал Сокол, обратив внимание на тульпу, удобно разместившуюся на диване. — Ха. Какой же ты кретин. — Сокол? — осторожно позвал пастор. — Слишком много голосов, простите, — ответил он, держась за виски. — Слишком много его, он мешает мне, не могу сосредоточиться... Так что? — Что? — непонимающе переспросил священник, с явным недоумением поглядывая на того, к кому пожаловал. — Он считает тебя странным. Психически нестабильным. — Ахерон зацокал. — Точно ли стоит ему доверять? — Да! — прикрикнул Сокол, прислоняясь к дверному косяку и вынуждая пастора сделать маленький шаг назад. — Что? А. Да. Свитер. Вы пришли, чтобы его вернуть? Серые глаза сузились, а поджатые губы делали черты лица чуть острее. Его боялись? Было ли священнику некомфортно, пожалел ли он, что пришёл сюда? Наверняка. Миллион раз. — Верно. — Вы что, стирали его по нитке целую неделю? — уточнил Сокол, почесав голову, которую не мыл… долго. Как и себя. Боже! От него, наверное, так воняло. У него под глазами — чудовищные синяки. Сам он неопрятный, некрасивый. Уродец. И к нему пришёл пастор. Объект его восхищения. Боже! — Тебе не стоит так громко… изъясняться, дитя. Твои друзья… Сокол кашлянул в кулак. — А, то есть вы неспециально подобрали момент и пришли сюда, пока они не дома? — перебил Сокол, присвистнув. — Вау, да у вас потрясающая чуйка. — Что? — Вы сегодня слишком долго думаете, падре. — А сам-то? — вторил Ахерон. — Недавно ныл и плакался, что ничего не знаешь. А теперь осмелел, язвишь? Браво, именно так и признаются в любви. — Я ни в чём не признаюсь, помолчи! — попросил Сокол, постучав себе по макушке. — Сейчас ты мешаешь! — Ты точно в порядке, дитя? — ненавязчиво полюбопытствовал пастор, обхватив чужое запястье свободной рукой и лишая возможности навредить себе. — Не нужно. «Я не в порядке. Я ни черта не в порядке! Мне плохо, боже. Мне нужна помощь. Не бросайте меня, пожалуйста. Умоляю, останьтесь!» — промелькнуло в мозгу, и Сокол дрогнул от прикосновения, с немыслимым обожанием пялясь на священника, которому не желал грубить, но почему-то каждый раз грубил. Словно защищался. Пытался казаться сильнее. Серьёзнее. А по итогу? Просто прогонял. — Хотите… чаю… попить? Со мной... и Стриго. Ну, он не будет чай пить, он же собака, ха-ха… — Сокол отступил, когда пастор его отпустил. — Ладно. Это глупое предложение. Простите. — Я попью с тобой чай. — Правда? — оживился Сокол, чувствуя себя неловко из-за грязи. — У меня только это… в холодильнике ничего нет. И на чай тоже… Я всё съел, ха. — Он нервно похрустел пальцами, пропуская священника в дом и закрывая за ним дверь. — Не хотел есть, но не получалось остановиться. — Тебе повезло, что у тебя хороший метаболизм. Иначе бы разжирел, и кому ты такой будешь нужен? — Я бы не разжирел! — крикнул Сокол, обращаясь к Ахерону. — Я бы проконтролировал. Себя. Наверное. — Ну-ну. — Дитя. С кем ты разговариваешь? — вмешался пастор, внимательно смотря то на Сокола, то на пустой диван. — А? — Кажется, не только я долго думаю, — беззлобно поддел священник. — Как унизительно, — не унимался Ахерон. — Я не думаю долго. Это не унизительно! — Я и не считаю это унизительным, — пожал плечами священник. — Ты слишком напряжён. Взволнован. В последнюю нашу встречу ты был другим. Потому что он извёл себя. Погубил. Сожрал. Сокол мучился от обилия мыслей, мешающих ему дышать полной грудью. Он ненавидел себя и от этого же страдал. Лежал в кровати и презирал, что не добился ничего путного. Даже сейчас вместо адекватного поведения он выдавал какие-то нелепые пируэты, пугающие священника, который больше никогда не придёт. Он сбежит отсюда и будет рад, что наконец-то выбрался из дурдома. — Я нормальный. — Сокол почесал руку, кровоточащую ранку, которая появилась, когда он карябал свою кожу и кусал. — Нормальный. — Я не утверждал обратное. Сокол помассировал переносицу в надежде скорее успокоиться и прийти в чувства. Он, вздохнув, прошествовал на кухню и налил воду в чайник, прежде чем поставить его закипать. Затем снова помассировал переносицу. Посмотрел, как пастор отодвигает стул и садится. Почти семейная идиллия. — Вы не можете думать иначе, — наконец, нарушил тишину Сокол. — Я веду себя странно. Как безумец. — Милое дитя, как я могу считать тебя странным, когда сам не совсем здоров? — любезно уточник священник, мягко улыбаясь. — Я понимаю, ты не в состоянии контролировать голоса. И я не осуждаю тебя за это. Не всегда всё можно… держать в себе. — У меня получалось, — возразил Сокол. — Ахерон проблема, но… Блять. Я пустил всё на самотёк. Я не очень… ну, хорошо себя чувствую. — Отвратительно, ничтожество. Подбирай правильные слова, — поправила тульпа, усаживаясь рядом со священником. — Да, это я заметил. — Пастор скептически осмотрел бардак на столе: валявшиеся фантики и крошки, а также немытую посуду в раковине и самого Сокола в мятой, испачканной одежде. — Твои друзья будут не очень довольны, когда вернутся. — Я всё уберу. Наверное… Я уберу. Должен. Должен. Медея будет зла, когда узнает, как Сокол запустил дом, когда обещал поддерживать порядок. Делеан его убьёт, когда узнает, как он загадил газировкой и чаем диван. Боже, они оба прикончат его, когда поймут, насколько халатно он относился к Стриго. Да он сам себя выбросит из окна, когда мозг начнёт работать так, как прежде. Какой же кошмар! Так нельзя жить. Но как всё поменять, когда усталость не проходила даже после сна? Когда подниматься с кровати — это уже целый подвиг? Когда всякое общение давалось с трудом, когда единственное, что получалось — это лежать пластом и думать, как ужасна и однообразна жизнь. Он хотел разрыдаться на месте, чтобы пастор обнял и утешил. Дурацкое желание. Неправильное. Сокол обязан справляться со своими бедами сам — это его ответственность. Нельзя полагаться на других, нельзя страдать из-за кого-то. Эгоизм в данном случае очень даже уместен. — Знаете, я… Закипел чайник, и Соколу пришлось умолкнуть и выключить его. Он открыл шкаф и глянул чистые чашки — не нашёл, поэтому достал в горе грязной посуды две кружки, а ещё ложки к ним, и постарался очень тщательно их помыть, дабы священник не чувствовал отвращения. Сокол кинул чайные пакетики и налил кипятка, взял сахарницу — или то, что от неё осталось — и поставил всё перед пастором. Он гордился собой: при иных обстоятельствах он бы поел сахар и ушёл, ибо было бы слишком невыносимо ждать чайник. А так он сделал сегодня и кофе, и чай. Два чая. Прямо-таки подвиг. — Так что мне необходимо знать? — нарушил тишину пастор. — А. Ну… — Сокол глянул полки в шкафчиках и холодильник, надеясь отыскать что-то съестное, но и там, и там повесилась мышь — не буквально, разумеется. — К чаю у меня и правда ничего нет. — Сокол… — охнул пастор, успев кратко изучить содержимое холодильника. — Что ты... что ты ешь? — Я? Ха… ну… Не знаю? Я особо… не слежу… за этим… — У тебя раньше наблюдалось такое состояние? — Ну… э-э… Я не самый радостный человек. — Сокол нервно посмеялся и потёр затылок, садясь за стол. — Простите. Если бы я знал, что вы придёте, то, ну, прибрался. Священник вздохнул и протянул ему свёрток, напоминавший рождественский подарок, который Сокол тут же принял. — Свитер, — уточнил пастор. — И отвечая на твой недавний вопрос: я не стирал его по нитке. Я собирался с духом. — А зачем вы так упаковали? — Чтобы никто из нас не попал в неловкое положение, если бы твои друзья оказались здесь. — А-а, репутация. Понимаю. Хотя такой свёрток пиздец привлекает внимание, если честно. Лучше бы, э-э, позвонили как-то — я бы пришёл. — Сокол потрогал крафтовую бумагу, обещая сохранить её, даже если случайно порвёт. — Кстати, что значит «собирался с духом»? — Мне нужно было время, дитя. — О. Ну… ладно… Неужели он так противен, что поход к нему — это целое испытание? Неужели священник ни за что бы не появился на пороге этого дома, если бы не прокля́тый свитер? Неужели общество Сокола — самое тошнотворное во всём мире? Наверное, да. Наверное, он никогда не сумеет предстать перед пастором здоровым человеком. Приятным. Тот всегда будет его считать полоумным, опасным для общества, грубым. И будет избегать. — Какая печальная картина. — Хлопнул в ладоши Ахерон. — Ну давай, пострадай ещё. Поговори со мной. Покажи, какой ты психопат. Сокол стиснул зубы, не позволяя тульпе провоцировать себя. Он медленно добавил сахар в чай и размешал, набрал в ложку немного жидкости и, подув, отпил. Несладко. — Я несерьёзно, — сказал после паузы Сокол. — И вы это… пейте тоже. Не отравлено. — Я знаю, — уверил пастор, не добавляя сахар и делая маленький аккуратный глоток. — В каком плане «несерьёзно»? — Ну… когда говорил, что вы выглядите не очень. — Сокол разделил ногтем маленькую крошку на столе. — Я… считаю, вы всегда безупречны. Красивы. Вы олицетворение всего самого… э-э… прекрасного. Пастор кашлянул в кулак, кажется, смутившись от комплиментов. Сокол посмотрел на Ахерона, пожавшего плечами, мол: молодец, так держать, идёшь в правильном направлении. Он сомневался, что тульпа не издевалась над ним. Снова. Невзирая на присутствие Ахерона и грязь, было во всём что-то умиротворяющее. Тёплое. Сидящий рядом пастор вселял в Сокола уверенность и силы, пускай они и исчезали, когда появлялись негативные мысли. Тем не менее, это не хотелось терять. Не хотелось, чтобы пастор уходил и оставлял его совсем одного в этом пустом доме. Сокол отчитывал минуты в страхе, что сейчас, вот сейчас священник скажет: ему пора, у него работа или сын, или ещё какая-то шляпа. И его придётся провожать. Прощаться. Видимо, уже навсегда. Ха. Почему так больно? — Кто такой Ахерон? — внезапно задал вопрос святой отец, чуть наклонив голову набок. — Самое разумное существо, — ответил Ахерон. — Так и передай ему. — А что такое Пристанище? — парировал Сокол, повторив за пастором движение головой. Тот усмехнулся, оценив дерзость. Он закинул одну ногу на другую, с любопытством наблюдая за собеседником напротив, продолжавшим что-то ковырять на столе. — Ты хочешь поиграть? — В игры, которые я хочу играть, увы, мне не разрешено, — пробурчал Сокол. — Вы мне, я вам. Вполне честно, не считаете? — Не думаю, что я готов рассказывать о прошлом, дитя, — с какой-то грустью поделился пастор. — Тогда и я не готов говорить о своих бедах с башкой. Священник рассмеялся, и Сокол с недоумением на него уставился, не понимая, что смешного в его словах. Он вроде не анекдот озвучил, не скорчил рожицу, как клоун, а предложил вполне разумную сделку, которая, к несчастью, пошла прахом. Печально. — Чего у тебя не отнять, дитя, так это твоей грубости, — поделился пастор особенно тихим голосом — от него у Сокола пробежали мурашки вдоль позвоночника. — Ты и правда очень, действительно очень строптивый человек. Ахерон фыркнул. — Он считает тебя цирковой зверушкой. — Это вас забавляет, падре? — Интересует, — поправил священник с полуулыбкой. — Так будет корректнее. «Красивый. Чертовски, зараза, красивый. Как же его хочется поцеловать», — подумал Сокол, застряв на губах мужчины, так пленительно манивших. — Ого, — выдавил он. — Круто. Пиздецки круто. — Если ты его интересуешь, почему тебя избегают? — Ахерон высокомерно задрал подбородок. — Он просто играется с тобой. — Спасибо за чай, Сокол. — Пастор поднялся и осторожно задвинул стул. — Вы его даже не пили. — Попробовал. — Это не считается. Брезгуете? — Я очень чистоплотен, дитя, — пояснил святой отец. — Пожалуйста, не бери на свой счёт. Сокол, прикусив внутреннюю сторону щеки, закатил глаза, вставая следом за священником. Как ожидаемо. Он всё испоганил. Абсолютно всё! Теперь он вызывает омерзение, к нему никогда не придут, никогда, никогда… — Вы типа уходите, да? — спросил Сокол. — Мне нужно навестить Сандальфа. Последняя наша встреча закончилась… не очень хорошо. — Вы ругались на него? — Отнюдь, — возразил пастор, прошествовав в коридор. — Спасибо за гостеприимство. — Ага. Не за что. Сокол проводил священника, поколебавшегося лишь на мгновение, прежде чем выйти, и закрыл за ним дверь, чтобы затем, нервно улыбнувшись, прижаться к холодной поверхности лбом. — Это просто пиздец. — Теперь он знает, в каком свинарнике ты живёшь. Ему было противно находиться рядом с тобой. — Да заткнись ты. — Сокол ударил себя по ушам. — Я в курсе, что проебался. Теперь точно всё. — Ты останешься один. Даже собственная собака бросит тебя, когда ты станешь чуть адекватнее. И всё потому, что ты ничтожен. — Я не… Да сука. Как же ты меня заебал! Он стукнулся лбом о дверь. И ещё. И ещё. И ещё, пока голова не начала невыносимо болеть. Краски, совсем недавно появившиеся в жизни, испарились с уходом священника, не оставив после себя даже белого. Теперь всё было чёрным, и Сокол, хватаясь за волосы и дёргая их в стороны, падая на колени, не имел ни малейшего понятия, как из этого выпутаться. Как избавиться от боли. И как начать жить ради себя, а не ради надежды, что его когда-нибудь заметят.