Все, что останется в конце...

      Дрожащий выдох. Что-то оглушительно сломалось внутри, разлетелось вдребезги острыми осколками, впилось в нежную плоть и ноет, нарывает, сводит с ума. Соуп таращится на Гоуста, растерянно моргает, а после мысленно посылает все к чертям.       Сколько можно уже ждать?

      Бесконечно долго, Джонни...

      Приподнимается на локтях, слегка прикрывает глаза, словно отказываясь воспринимать весь этот бред как нечто настоящее и действительное. Прижимается потрескавшимися губами к углу маски одной головы, замечая сквозь мелкую щелку довольный прищур лейтенанта.       — Сержант МакТавиш, - хриплый, лающий голос пробуждает табун мурашек. Соуп перестает молотить грушу, оглядывается через плечо на подкрадывающегося Гоуста.       Именно что подкрадывающегося: поступь тихая, плавная, хищная в своей грации и мощной силе, что свернулась в каждой гребаной мышце. Легкие спортивки, босые ноги, черная майка - Соуп безбожно залип, очерчивая взглядом каждую выпуклость и впадину тела напротив.       Обмотанные бинтами кулаки делают неоднозначный жест - приглашение намесить друг другу бока, выпустить скопившийся пар, шанс для Соупа морально кончить от близости к чужому крепкому телу.       — Джонни... - тихий шелест в ухе с этим проклятым британским акцентом, от чего не особо усидчивый Соуп начинает немного ерзать, лежа ничком и пялясь в прицел винтовки.       — Да, элти? - также тихо отзывается он, облизав от чего-то разом пересохшие губы.       — ...Не отвлекайся, - доносится спустя мгновение тишины. Соуп куксится, хочет беззлобно огрызнуться, мол, когда это он отвлекался, но отвлекается на мелькнувшую в окне цель.       Выстрел. Мгновение наполняет звенящая тишина, и после нутро обжигает одобрительный рокот:       — Молодец, Джонни...       Каждый рык и вздох, каждое оброненное сухое слово - словно извращенная ласка - Соуп плавился, сгорал, тлел и каждый раз прокручивал в голове тысячи вариаций, стискивал челюсти от понимания - признаться не сможет.       Он помнил редкие прикосновения, что были отнюдь не нежными, лишенными осторожности. Крепкий хват, быстрая перемотка ран, точечные удары в спаррингах, редкие хлопки по плечу. Все это заставляло его тело ныть, в груди что-то мерзко, удушливо ворочалось, пока он безрезультатно уговаривал себя.       "У тебя поехала крыша, Джонни. Ты не можешь дрочить и течь как шлюха по своему лейтенанту".       О, мог. Еще как мог.       И если он - идиот, упустивший свой шанс на нечто более осознанное и глубокое, то сейчас он попросту псих. Хватаясь за отчаянную возможность, ладони скользят по каменным буграм мышц, стискивают плечи, когда каким-то неуклюжим движением его в итоге сажают на широкие твердые бедра.       Соуп будет гореть, умирать, но не упустит его так легко.       — И что теперь? - спросил он тихо, почти шепотом. Отражение огня пляшет в его глазах, от чего Гоуст смотрит только в них. Впрочем, сил смотреть на догорающий труп Прайса не было никаких. Да и желания тоже.       — А что теперь?... - гулко отзывается из-под маски, ночь рассыпала мириады звезд на шелковом небе. Стоило бы убраться отсюда поскорее, но у обоих приросли ноги к промерзлой почве.       Вот и остались они вдвоем. "Ты, да я, да мы с тобой".       — Когда останется кто-то один... Он ведь все равно станет этой тварью. Или его сожрут. Или...       Решение сжигать трупы друг друга было принято безоговорочно и, что удивительно, без озвучивания. Никто бы не хотел столкнуться с товарищем по оружию, который хочет сожрать твои потроха. Никто бы не хотел смотреть в обезображенное лицо твари и видеть там отголосок былого человека. Им хватило застать Газа таким. Прайса после еще долго колбасило.       — Джонни.       Обращение почти как приказ, Соуп поворачивает свою голову, усилием воли не морщась от запаха горелой плоти.       — Последним буду я, - холодно чеканит Гоуст, и противный червячок внутри сжирает сердце сержанта.       — Гоуст?... - звук получается жалким, он растерянно смотрит в спину резко развернувшегося лейтенанта, не может обрасти смелостью, окликнуть его и высказать все от "А" до "Я".

Ловя последний разбег, ткань маски касается сухих губ, болезненно припечатываясь в неуклюжем, торопливом прощальном поцелуе, прежде чем все, что было после, превратилось в самый настоящий адский кошмар.

      — Саймон... - почти задушенный скулеж - в другое время он бы дал себе добротного леща, чтобы собраться с духом. Раньше на него смотрели сотни тысяч глаз, отслеживали каждый вдох, каждый выстрел, каждое брошенное слово, все чего-то от него ждали - быть может соответствие стандартам - мужчина ведь не должен быть слабым, иначе это и не мужчина вовсе. В ОТГ-141 не место размазне, там лишь люди с суровым щачлом, горы мышц и отточенные навыки убийц.       А сейчас было как-то на все плевать.       Если честно, плевать было на все давно.       — Черт... - голос дает петуха, звучит отчаянно и жалко, пока он жмется ближе. Ну и что, что совсем по-бабски, Соуп никогда не тешил себя надеждой, что будет сверху. Ради Гоуста он готов был на многое, если не на все и сразу. - Черт, элти...       Поэтому он издает откровенный всхлип, когда одна пара рук стиснула его бедра, впившись в плоть почти до синяков. Это похоже на безумие - это и есть чистое безумие! Джонни закрывает глаза, ощущая, как у него мгновенно каменеет член, напирая на ширинку брюк, не может удержаться от движения бедрами, вздрагивая от прикосновения к талии, когда другие руки залезают под просторную майку. Ткань потрепанных перчаток слегка шероховата, немного царапает, заставляя мышцы торса напрячься.       Соуп теряется в ощущениях. Прикосновений слишком много, они везде, он не может сосредоточиться на чем-то одном, поэтому попросту раскисает в чужих руках, льнет ближе в забытьи. Сам же лихорадочно проводит по огромным плечам, ладони прижимает к двум головам сбоку. Откуда-то из груди Гоуста грохочет урчащий, непонятный звук, и будь Соуп хотя бы чуууууть-чуть в здравом уме - шарахнулся бы и выхватил пистолет.       Раньше Соуп смел только украдкой мечтать о своем лейтенанте.       Сейчас же ему хотелось воплотить мечту в реальность, не смотря на удушающие обстоятельства.       Хотелось до мокрых поцелуев, до губ, что грабили бы его рот с нещадным напором, до взрыва сверхновой под веками усохших от бесконечных слез глаз. До оргазмических спазмов, до жалящих укусов вниз по шее к груди, чтобы пальцы выводили узоры шрамов на его крепком теле. Чтобы крепкие руки тисками сжимали шею, перекрывая дыхание, заставляли жалобно ныть и просить, умолять о большем.       Чтобы Соуп разваливался под ним снова и снова.       Чтобы сладкие пытки не кончались вплоть до самой смерти.       Чтобы Гоуст смотрел на него неотрывно, вот этим своим убийственным взглядом.       И Гоуст смотрит всеми тремя башками, пялится блеклыми зрачками из полуприкрытых век, и у Соупа все внутри сворачивается в болезненный жгут.       Сперва шершавые кончики пальцев невесомо скользят по линиям мышц, а после вместо них прижимаются ладони, давят с умопомрачительной силой, обводят контуры, а у Соупа в ушах стучит, пульс глушит мысли и здравый рассудок. Гоуст стягивает с него майку, тащит ближе и гладит, гладит, гладит...       — Саймон... - задушенный хрип, что-то на грани отчаянных слез, осознание - все не так, как могло бы быть.       Потому что он трус, он думал: "у него вся жизнь впереди", думал: "они еще все успеют".       Каждый раз сердце заходилось испуганным галопом, каждая миссия словно выбивала дух, страх охватывал с головы до пят, и он думал: "ну, вот теперь точно скажу ему все как на духу, ну же, блять, МакТавиш!", а в итоге молчал.       И сейчас единственное, что ему можно - ронять жгучие слезы, задыхаться в крепкой, но нежной хватке, плавиться в прикосновениях, скулить, когда пальцы сжимают сосок и слегка скручивают, заставляя балансировать на грани боли и удовольствия. Он выгибается, прикрывает глаза, когда другая ладонь давит на поясницу, не позволяет отстраниться слишком далеко. По щеке стекает соленая капля, а Гоуст урчит - почти успокаивающе, почти как дикая большая кошка, сжимает его бедра, гладит, трет большими пальцами успокаивающие круги.       Слишком нежно. Так, как казалось было невозможным из-за вечно сурового лица и рук, которые убивали с холодной точностью.       Слишком осторожно. Так, словно Соуп - гребаная фарфоровая кукла, достойная всего самого лучшего.       Слишком чувственно. Так, словно Гоуст решил отдать ему все то, что не отдал раньше.       Соуп смотрит полуприкрытыми глазами на него, одна ладонь сжимает горло так, чтобы показать кто тут главный, другая скользит по груди, минуя сосок, вниз, поглаживает торс, задерживаясь на немного странных блеклых пятнах, не похожих на шрамы. Соуп помнил, что раньше они были меньше в размерах, а еще раньше их и вовсе не было.       Он качает головой, толкает таз вверх, вынуждая застывшие на мгновение руки опуститься на болезненно пульсирующую плоть. Он не позволит отвлекаться сейчас, не теперь, когда все идет к тому, к чему должно было прийти давно.       Мгновение - и упавшая на пах ладонь сжимает выпирающую в штанах выпуклость. Не то стон, не то рык срывается с горла Соупа, наполняет пустую комнату резонирующим эхом. Он жмурится, за веками взрывается фейрверк, двигает бедрами в сладком помутнении. Гоуст цепляет ремень тактических брюк, отщелкивает его, и дыхание в горле перехватывает, в голову бьет жар, дрожь прокатывается по телу, оседая в кончиках пальцев, что сильнее цепляются за широкие мышцы плеч.       — Джонни... - тихо, низко, почти ломко.

"Посмотри на меня", - слышится ему в собственном имени.

"Прикоснись ко мне", - чудится ему в интонации.

"Прости меня", - повисает невысказанное, болезненное, словно тупым ножом пилят неподдающееся сердце.

      И он смотрит на него. Трогает его. Жмется в мелких, задыхающихся поцелуях от одного лица к другому, касается масок губами, плачет почти жалко и отчаянно, срываясь на стон, когда ладони с бедер скользят к его заднице, сжимают крепкие округлые шары достаточно жесткой хваткой, словно Гоуст смакует мягкость плоти. Сам дрожащей рукой гладит твердые мышцы напротив, смещая хватку к груди, под которой - ч-ч-чертов ад! - сердце бьется, отбивает стаккато, и Соуп умирает внутри от этого маленького открытия.       Приподнимается на ватных ногах, практически сам срывая с себя ненужные, мещающиеся брюки с трусами, член стукается о низ живота, подтекая вязкими каплями. Сжать собственную длину не позволяет Гоуст, что вновь тянет к себе на бедра. Соуп чувствует под задницей какую-то совершенно ненормальную твердость, но в безмозглости своей двигает тазом, трется и кусает собственные губы, опираясь одной ладонью о грудь напротив, другой нетерпеливо дергая пуговицу на чужих штанах в практически агрессивном желании ее оторвать.       Сосредоточиться на чем-то одном не позволяют - соски дразнят, его мнут как тесто, гладят и лелеют, горло сжимают мягкой, властной хваткой, большой палец поглаживает выступающую сбоку от напряжения вену, и Соуп почти готов неиронично посчитать это читерством - свои две руки не чета чужим шести. Ширинка поддается его трясущимся и соскальзывающим пальцам; МакТавиш издает дрожащий стон облегчения, ныряя рукой за пояс брюк. Мгновение замешательства от "Элти, где твоё белье?" до "Это что, мать твою, за херня?!" кажется почти вечностью; Соуп опускает взгляд вниз. Гоуст послушно замер, слегка откинулся назад, позволяя не то рассмотреть себя, не то не поняв причины резкой заминки.       — Чертов ад, Элти, ты прикалываешься? Это же... - Соуп облизывает разом пересохшие губы, уголки дергаются в нервной улыбке, когда он прикрывает глаза ладонью в безумном смятении. — Блять...       Не то чтобы он до этого не видел член своего лейтенанта - о, еще как видел. Видел украдкой, потому что мужикам не положено пялится на писюны друг друга - подумают еще чего не то и ногами запинают в сливную трубу. Это Соупу было плевать, и он "крутил вертолетики", на что Газ страдальчески стонал и просил прекратить, а Гоуст попросту не заставал такие моменты, предпочитая мыться наедине с собой. Но один-единственный раз им все же пришлось тесниться вдвоем. За паром горячей воды очертания были смутны; Соуп косился на него мельком, залипал на косые мышцы спины, ямочки на пояснице, округлый крепкий зад, на текущий уголь с бледного лица, когда тот поворачивался с закрытыми глазами, отставляя шампунь в сторону. И, в принципе, в стоячем размере он вполне себе был похож на то, что он видел раньше спокойно болтающимся между ног. Но тут все как-то... походило на какой-то сюр.       — Почему не шесть ног тогда? - тихо спрашивает Соуп, вытаскивая один член в бледных пятнах, а после снова ныряя за пояс брюк. — О, нет, не отвечай. Три головы и шесть рук еще куда ни шло, но три члена? Саймон, это возмутительно! - Соуп ворчит больше не потому, что его это действительно возмутило, а потому, что это защитная реакция на нечто столь неожиданное.       Срань Господня, да они все стоят!       Соуп пялится жадно и смущенно, подмечает, как подтекают головки, как они едва уловимо дергаются в такт пульсу; он обхватывает один из членов ладонью, на пробу медленно двигает кулаком, почувствовав, как ладони Гоуста на его бедрах сжались крепче. Плоть в ладони на удивление теплая, он весь - теплый. Соуп прикусывает губу, плавно качает чужой ствол, слушает неровное дыхание сверху. Размазывает вытекающую смазку; чувствует, как в груди все необъяснимо горит и давит в предвкушении, неверии, отчаянии. Гоуст слегка дергает его вверх, сжимая ягодицы и слегка раздвигая те в стороны, заставляя Соупа подавиться воздухом.       Не в их положении пренебрегать смазкой и растяжкой, но первого у обоих нет, а вторым Соуп желает пренебречь во что бы то ни стало.       Чтобы было больно. Чтобы боль эта прострелила его зад до самого мозга, который, кажется, умер за ненадобностью. Чтобы все внутри горело, тлело, жгло. Ломало изнутри. Чтобы Соуп чувствовал каждую секунду и мгновение, цепляясь за крохотную ниточку убеждения, что дальше будет лучше. Но дальше - еще два чертовых члена.       — Элти... элти, я не... - бормочет не пойми что, даже сам до конца не понимая, что хочет сказать.       "Я не подставлял свой зад прежде"? "Я не хочу ждать"? "Я не готов"?       Черта с два он "не готов"! И мяться, как кисейная барышня, он не собирается!       Гоуст смотрит на него, словно побуждая договорить, что же такого он там "не", и у Соупа сохнет в горле, щиплет в глазах, пока заполошно выдыхает:       — Я не сахарный. Не растаю, - брякает глупо первое, что пришло на ум. И сплевывает на руку, вновь возвращаясь к одному из членов, мягко поглаживая.       А взгляд напротив укоризненный. Соуп даже не думал, что эти затянутые мутной пеленой глаза могут смотреть куда-то внутрь него. На что-то, что безумно колотится под ребрами. На что-то, что безумно болит, зудит. Разодрать бы себе грудь и вырвать это, чтобы не чувствовать.       Он судорожно вздыхает, когда влажная головка мажет по ягодице.       Запрокидывает голову, когда она давит на сжатое кольцо мышц.       Зажмуривается и дышит коротко, резко, фыркающе.       Он привык к разной боли. Царапины, порезы, ножевые, пулевые, переломы, рваные раны... Отчаянно пытается расслабиться, стискивает челюсти почти до скрипа зубов, когда внутри обжигает огнем. Гоуст милосердно замирает, погрузив только головку, слушает неровное дыхание Соупа, смазанно гладит его бедра, пытаясь отвлечь.       — Хах... - сипло выдыхает Соуп, срываясь на болезненный, нервный смешок. — Ха-ха-ха... Если бы ты знал, как долго я об этом думал, Саймон...       За масками на трех головах мелькает непонятная эмоция, что словила рябь отражения лишь в тусклых глазах. Соуп упрямо опускается вниз плавным и монолитным движением, издав шипящий стон. Терпимо. Даже если будет слишком больно - плевать, он не отступит.       Его собственный член прижимается к животу, пачкает предэякулятом кожу, почти болит от нахлынувшего возбуждения. Он думал, что от боли его настрой слегка спадет, но он наоборот словно стал сильнее.       Гоуст издает урчащий звук, крепко стискивает ягодицы и бедра, поднимая Соупа вверх. Свистящий выдох из груди, ладони впиваются в широкие плечи для опоры, и за глазами почти взрываются фейерверки на движении вниз.       — С-саймон... - голос скатывается в жадное рычание. Он задавит боль, не позволит чему-нибудь испортить все, что происходит сейчас. Не теперь, когда спустя столько лет добился желаемого. В тройном размере.       Движения поначалу не лишены осторожности и плавности. Гоуст контролирует все, хрипяще пыхтит и смотрит - Боже, перестань так на меня смотреть! - немигающим взглядом, в котором виден не просто пожар, а настоящий взрыв. Соуп откидывается назад, уверенный, что заботливые руки его удержат, поддержат, направят в нужное русло. И когда головка проезжается по простате из-за смены угла проникновения, Соуп издает самый грешный звук за всю свою чертову жизнь.