Все, что останется в конце...

      Картинка смазывается. Он трет глаза с ленью, прогоняя мутную пелену, чтобы еще раз взглянуть на торс пристальным взглядом. Россыпь мелких темных вкраплений. Соуп был уверен, что вчера этого не было. А может и было. Кто его знает?       Он видел такие пятна раньше. Так распространялась мутация.       С безразличием почесав бочину, он натянул на себя футболку, отработанным движением надел жилет, закрепил кобуру, проверил патроны в магазине и через шлюзы вылез на улицу. Не время предаваться размышлениям о том, что будет дальше. Он должен его найти.       Воздух пах пылью и пеплом, с южной части города веяло трупным ароматом - ту зону Соуп прочесал в первую очередь, и лишь убедился, что там безумно много тварей, которым он с особой яростью отстреливал головы. Солнце спряталось за хмурыми облаками, под подошвой берцев хрустят рассыпаные на асфальте крошки гравия.       Он тщетно искал.       Соуп помнит, насколько все внутри выворачивалось наизнанку, болело адски до хриплого скулежа в подушку. Стоя с дулом у виска после каждой безуспешной вылазки, он смотрел потухшим взглядом на свое треснувшее отражение. Как под глазами пролегала тень, как треснувшие губы дрожали, как щеки обжигали хрупкие, едва уловимые слезы. И как в бездонной синеве радужки мешалась трусость с упрямым неверием.       Не мог Саймон "Гоуст" Райли пропасть без вести.       Время неумолимо текло, надежда истлела, оставив за собой слепое желание ради него жить дальше. А потом этот лейтенант сам ввалился в его убежище, ошпарил немигающим мертвым взглядом, возродил давно подохших в животе бабочек.       Соуп сжимает одеяло в кулаках до треска ткани, рычит и смотрит - смотрит в глаза напротив. Проезжается лопатками по сбитой, потертой постели, когда Гоуст тащит его за бедра короткими рывками, сжимает с такой силой, что уже прослеживаются синяки. И нежно, осторожно трахает сержантский зад, выбивая весь дух и здравый смысл.

Господи, прости, я согрешил.

Но разве мог я по-другому?

      — Че ты как... нгх!... девка?! - Соуп шипит, устойчивее упирается руками в кровать под собой и поднимает таз, чтобы резко опуститься на всю длину с протяжным болезненным стоном.       Его собственный член попросту плачет, предэякулят мажется по коже, и ему так охренительно хорошо, что даже плохо. Гоуст если не отреагировал на подначивание, то хотя бы ясно понял, что нежится Соуп не намерен от слова "совсем", а потому наваливается вперед. Воздух из груди вылетает почти со свистом от появившейся тяжести, его бедра разводят шире, а после за веками попадали тысячи звезд.       Яростными, грубыми толчками, от которых Соуп не может даже вдохнуть, Гоуст вдалбливает его. К пыхтящим, скрипящим звукам в комнате прибавился приглушённый хрип, хлесткое шлепанье плоти о плоть, приправленной влажными хлюпающими звуками, от которых багровели уши. Соупу жарко, Соуп теряется на короткое мгновение во вспышке боли, прежде чем размыленным взглядом вперится в три башки напротив.       — С-саймон, блять, Сай... мон...       Два других члена мажутся об его задницу, он чувствует как те подтекают, и пустую от смешанных чувств голову посещает абсурдная мысль.       Принять их все.       Шутка про двух енотов и конфету Jolly Rancher в жопе начинает приобретать смысл на задворках его сознания, пока он жалобно воет.       Жадно и влажно, соленый пот стекает по коже, щиплет мелкие ранки. Гоуст стискивает бедра Соупа яростной хваткой, гладит от щиколотки до колена грубой лаской, прижимаясь одной из голов к икре, потираясь шершавой тканью маски. И член его с каждым ударом бьет по простате. Ощущения как всполох пламени внутри.       Словно электрический импульс все внутри загудело, загорело в неистовстве, и Соуп едва успевает поймать себя на мысли, прежде чем кончает себе на живот и грудь. Он сжимается на Гоусте, слушает сдавленный звериный рык в трех глотках, нутро обливает тепло и вязкость, прежде чем наступает удушающая пустота.       — Сай..? Ох!       Соуп фыркает, поворачивает голову на бок, когда лицо упало в подушки. Гоуст рывком грубо разворачивает его, вздергивая задницу вверх и снова вгоняя свой член, выдавливая из сержанта удивленный грохочущий стон.       — П-постой, я еще...! Аааааагх... - от чего-то на него нападает смущение, и он прикусывает губу, смотря на возвышающегося Гоуста позади.       Тот раздвигает его задницу ладонями, впиваясь пальцами в мягкую плоть, и медленно выскальзывает, смотря неотрывным взглядом на разворачивающуюся картину. И когда остается лишь кончик, снова толкает бедра вперед, шлепая ими о ягодицы. Соупа выламывает в хрипе, с него вниз потекла сперма, и хотя скольжение дало неимоверное облегчение, чувствительность после оргазма была запредельная.       — Еще... Саймон, мне на-... - он обрывается на полуслове, когда спустя пару таких толчков на его дырку начинает давить еще одна головка члена.       Ему кажется, что он не вывезет. Сломается прям здесь, разлетится на осколки, словно не из плоти и крови, а чертового хрусталя. Гоуст не мешкает, держит его за бедра непреклонной хваткой, неумолимо погружаясь внутрь дюйм за дюймом. И, вопреки здравому смыслу и ощущениям, Соуп принимает это как гребаный чемпион.       — Чертов... ад... Элти... - хрипит он, практически не дыша от подавляющей наполненности. Вход обдаёт жаром и дискомфортом, а конец так и не наступает. Гоуст погружается, погружается, погружается...       И не дает даже мгновения, чтобы привыкнуть. Отстраняется и рывком толкается вперед, входя по самую рукоять, вырывая из груди Соупа отчаянный крик. Одна из рук хватает за волосы, отрывает его от постели, меняя угол, вращая бедрами так, словно всю жизнь занимался еблей. И МакТавиша это морально уничтожает.       Третий член трется о мошонку, пачкает бедра дальше своей смазкой и стекающей из дырки спермой, но Соупу как-то не до этого. Гоуст тянет волосы так, словно вот-вот их вырвет, толкает его к себе на встречу, вколачиваясь в податливую, жадно сжимающуюся дырку, и знает - Джонни хочет больше. Джонни заслуживает больше.       И Соуп даже при большом желании не смог бы остановить его. Тяжесть просто неимоверная; Гоуст держит всеми конечностями, не брезгуя откровенно насаживать его на два своих члена, практически на каждом грубом толчке снова попадая в простату. Сперма неприятно стекает по груди и животу вниз, и даже после одного оргазма член Соупа стоял как камень, весь венозный и чувствительный, жаждущий прикосновений. Но он себя не тронет. Хватит с него дрочки.       На плечо падает одна из голов, жаркое дыхание обдает вспотевшую кожу, и уже только от этого ощущения, от осознания, что это действительно происходит с ним, он готов умереть счастливым. Дрожащий, сбитый вдох, Соуп прикрывает глаза и пытается расслабиться, сосредоточившись на ощущениях внизу.       — Джонни... - рычащий и почти невнятный рокот в затылок, и Гоуст замедляется, спускается на покачивающее движение, плавно толкаясь короткой амплитудой, словно специально елозя именно по гребаной чувствительной точке внутри.       От звука своего имени у Соупа сводит мышцы судорогой, он машинально накрывает своими ладонями руки на талии, сплетая пальцы, стискивая те до побелевших костяшек. Короткая передышка, намеренное дразнение. После первого оргазма его зад хлюпает на каждом движении, и Гоуст будто назло двигается медленно, с чувством, держит его крепко-крепко, вжимая в свою широкую грудь. Свободная ладонь скользит по низу живота, поддевает подтеки спермы, очерчивает линии странных пятен изучающе, трепетно нежно. Соупа ведет от резкой смены динамики всего происходящего.       И с жалобным хрипом, с треском сознания - он кончает снова.       Ладони скользят к груди, находят соски и сжимают их между фалагами, перекатывают напряженные пики. Пальцы оглаживают мощную колонну горла, на мгновение задержавшись на подпрыгивающем кадыке. Обхватывают челюсть. Мимолетная ласка, прежде чем его снова толкнут лицом в постель.       Бедра дрожат и совсем не держат, Соуп скулит, спазматически сжимаясь вокруг двух членов. Это слишком хорошо, просто по-тря-са-ю-ще, и он сжимает подушку, издав разочарованный стон, когда с влажным звуком Гоуст выскальзывает из него, трется членами о ложбинку его задницы, смотря своими блеклыми глазами на распростертого под собой сержанта. Раскрасневшегося, кончившего дважды, мокрого от пота и стекающей по бедрам спермы, с припухшей открытой дырочкой, которая была растянута достаточно, чтобы заманивать своей глубиной.       — Саймон... - бормочет Соуп, слегка вильнув тазом, задирая задницу повыше. — Еще...       "Жадный", - он уверен, что Гоуст ничего не говорил, но от чего-то на задворках сознания это прозвучало практически как в реальности. Тот дразняще погружает один член по самую головку и выскальзывает обратно, раздвигает руками мягкие шары задницы в стороны шире, издевается над ним только для того, чтобы сломать под собой окончательно. А Соуп только этого и ждет, одобрительно стонет, дергаясь в попытке очередной издевки насадиться на член полностью.       Один. Он плавно толкается внутрь до самого конца и почти сразу же выскальзывает, оставляя только кончик.       Два. Судорожный вдох, но растяжение привычное. Такой же плавный толчок, мириады искр вспыхнули под веками. Соуп прогибается в пояснице, демонстрируя хвалебную растяжку.       А потом появляется очередное давление. При попытке приподняться Гоуст в агрессивной манере вдавливает его лицом в постель, фиксируя на месте мертвой хваткой, и отчаянный звук теряется в подушке. Когда уже кажется, что вынести это совершенно невозможно, боль простреливает его насквозь, крадя дыхание.       Три.       По первости его мысли стопорились на моменте представления внешности Гоуста. Мол, какая разница, что там у этой угрюмой тучи под маской? Мысли плавно перетекали в размышления о крепости его тела, Соуп улавливал привычки и особенности поведения. Схватывал на лету настрой своего лейтенанта, но все равно лез куда-то глубже, словно пытался если и не въесться под кожу, то оставить хотя бы мимолетный след на душе у него.       По первости он испугался первого всплеска желания коснуться его без веской на то причины. Сжать плечо. Хлопнуть по спине. Передать что-то из рук в руки, мимолетно коснувшись пальцев. Абсолютно ненужное, но такое томящее ощущение.       По первости... было много чего, от чего Джон МакТавиш себя ненавидел и боялся. Было много чего, чего Джонни хотел.       Руки не держат - он проезжается грудью по простыни, задушенно прохрипев в подушку вместо вдоха, упав животом на свой липкий от второй порции спермы член. Гоуст слегка сместился, огладил махом вспотевшую холодным потом напряженную спину под собой и непреклонно качнул бедрами вперед.       Если так ощущалась смерть, то Соуп с извращенной радостью бросился в ее объятия.       Если так доставалась любовь, то Соуп готов принимать это снова и снова.       Если это означало быть рядом с Саймоном, то боль и страдания уходили на задний план. Потому что в их жизни было слишком много дерьма, чтобы тормозить теперь.       Первое полноценное движение ощущается как удар по оголенным нервам, как ожог от раскаленного добела металла.       Пальцы невесомой лаской пробегаются вдоль дрожащих мышц, Гоуст трется лицами о напряженную спину, обдавая жарким дыханием. Тяжесть тела сверху словно притупляет все ощущения. Соуп моргает влажными глазами, отчаянно пытаясь ровно задышать.       Он справится. Он сможет.       — Саймон... - движение назад вызывает судорогу; Соуп прикусывает нижнюю губу до крови, почти порвав руками подушку.       За спиной раздается урчащий звук. Толчок обратно снова его растягивает до невозможности, ухо опаляет тихий, ломанный рычащий шепот:       — Молодец... Джонни...       Похвала звучит больнее, чем пулевое на вылет.       Темп до отчаяния нежный и плавный. Гоуст мягко вытрахивал из Соупа тихие, болезненные стоны, что постепенно начали менять окрас в сторону удовольствия. Три члена в заднице ощущались странно, но справедливости ради: раньше в нем не было ни одного за всю гребаную жизнь. В груди болезненно стучит сердце, перед глазами все плывет. Слишком много ощущений за вечер, слишком много ненужных мыслей. Хотелось раствориться. Забыться.       Соуп вздрагивает, ощущая, как члены Гоуста становятся тверже, слегка словно разбухая обхвате, и толкает бедра вверх, навстречу одобрительному рыку. Руки на талии стискивают плоть почти до синяков. Секунда, две...       За веками - красное марево.

Если бы у меня было больше смелости... я бы признался раньше.

Если бы у меня был шанс... я бы попытался все исправить.

Если бы я не любил тебя...

Если бы...

      — Гоуст? - удивленный, испуганный хрип. Недоверие, смешанное с жалкой радостью.       Три головы повернуты на него, взгляд тусклых блеклых глаз прошибает насквозь. Холодный. Убийственный.       МакТавиш, слепой на один глаз, давит нелепую счастливую улыбку. Вопреки разуму, шагает навстречу хромой походкой, слегка подволакивая левую ногу - ее практически всю разъело пятнами.       Он нашелся. Наконец-то нашелся. Какая разница каким?       — Саймон... - он дрожаще выдыхает, крепко обнимая широкий торс. — Не оставляй меня... - бормочет он, вдыхая странный, сладковатый запах.       Гоуст не отвечает. Лишь страшно, угрожающе рычит.