Заплатка в форме счастья

Се Лянь очнулся в незнакомом, тёмном помещении. Он, как обычно, возвращался домой с работы, когда, проходя через особенно тёмный переулок, кто-то схватил его, подставив к носу смоченную чем-то ткань, после чего его вырубило. Се Лянь попытался встать, но обнаружив, что не может пошевелиться, понял, что он привязан руками к какой-то старой, холодной батарее. Оглядевшись, он обнаружил, что находится в старом, тёмном и сыром помещении, на грязном матрасе, от чего ему стало противно. Это место было похоже на заброшенное здание, но как бы он не осматривался, не мог понять, где находится. Несмотря на всю ситуацию, Се Лянь постарался взять себя в руки и не паниковать. Он пытался хоть как-то освободить руки от верёвок, когда услышал приближающиеся шаги. Всё нутро сжалось, в темноте Се Лянь старался разглядеть приближающуюся к нему фигуру, очевидно, мужчины, и притом достаточно крупного. — Привет, Сянлэ. Глаза Се Ляня расширились. Как? Это... это не может такого быть. — Бай Усянь? Ты... что ты? Почему? Как? Бай Усянь был старше Се Ляня лет на десять. Они познакомились очень давно на каком-то мероприятии, где собралось много бизнесменов и влиятельных людей. Се Лянь точно не помнил, чем занимался Бай Усянь. Мужчина при любых встречах старался быть ближе к Се Ляню, его манера общения, больше похожая на флирт, постоянные комплименты, Се Ляню всегда было некомфортно от этого, и он всячески старался избегать этого типа. И вот... он тут, было страшно. Так страшно, что казалось, сердце выскочит из груди. — Ну, ну, мой Сянлэ, не рыпайся, — мужчина нежно провёл ладонью по щеке Се Ляня, от чего у того кровь застыла в жилах, — знал бы ты как долго я ждал этого момента. — Зачем? — Се Лянь всё ещё надеялся достучаться до него, — Почему ты это делаешь? На надо, отпусти меня, пожалуйста. Одумайся. — О-о, я подумал, — мужчина наклонился, усмехнувшись, и Се Ляня от этой этой усмешки затрясло, — знал бы ты, мой Сянлэ, сколько я думал о тебе. Сколько представлял этот момент. И наконец, у меня появилась возможность, — он наклонился к уху Се Ляня, — исполнить то, о чём я так давно мечтал. Глаза Се Ляня расширились, а сердце пропустило удар, когда с него начали снимать одежду. Дальше всё было как в тумане. Чужие руки на теле, крики, мольбы и слезы, усмешки, укусы и поцелуи, казалось, Бай хотел отпечатать на Се Ляне клеймо, что всегда будет напоминанием об этом ужасе. Потом последовала боль, много боли. Боль от ударов и пощёчин, от бесконечных укусов, от того, что в него со всей яростью вбивались так, что казалось, ещё чуть-чуть, и душа вылетит вместе с очередным вскриком. Се Ляню казалось, что его разрывают изнутри, терпеть стало невыносимо, он отключился, но его привела в себя ещё одна порция пощёчин. Хватит. Хватит. Хватит. Хватит. Хватит. Хватит. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО. БОЛЬНО СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. СПАСИТЕ. ОТЕЦ! МАМА! ФЭН СИНЬ! Не известно сколько Се Лянь мучился, но он отключился. А очнувшись, обнаружил, что уже не связан. Было светло, оглядевшись, он увидел сбоку свои вещи и телефон. Кое-как, постанывая от боли, он дотянулся до телефона и дрожащими пальцами набрал номер полиции.

***

— Где он?! — голос Фэн Синя эхом разнесся по стерильному холлу больницы. Он ворвался в здание вместе с родителями Се Ляня. Госпожа Се, обычно тихая и сдержанная, сейчас напоминала раненую львицу. Растолкав очередь, она нависла над стойкой ресепшена: — Где мой сын?! — кричала она, срывая голос. — Женщина, успокойтесь… — Девушка-администратор, не на шутку испугавшись, вжалась в кресло. — Какое «успокойтесь»! Где мой сын, я спрашиваю?! Где Се Лянь?! — В-второй этаж… Прямо по коридору, палата номер двадцать три, — пролепетала та, дрожащими пальцами указывая направление. Фэн Синь и госпожа Се бросились к лестнице. Несмотря на свою хрупкость, женщина бежала так стремительно, что едва не обгоняла Фэн Синя. Влетев в палату, она резко замерла, словно натолкнувшись на невидимую стену. Се Лянь лежал на высокой больничной койке, тяжело и прерывисто дыша. Его глаза были плотно закрыты, а всё лицо и руки представляли собой сплошное месиво из иссиня-черных гематом, глубоких порезов и кровоподтеков. Казалось, на нем не осталось ни одного живого места. Госпожа Се медленно подошла к постели. Её дрожащие пальцы коснулись единственного чистого участка кожи на его щеке, и слезы хлынули из её глаз непрерывным потоком. — Мой бедный мальчик… — глотая всхлипы, она принялась лихорадочно гладить его по лицу. — Что же это… Как? Кто посмел? Маленький мой, зайчонок, кто мог так поступить с тобой? Отец Се Ляня застыл поодаль, не в силах оторвать шокированного взгляда от этой страшной картины. А Фэн Синь… Фэн Синь просто впал в оцепенение. Он так и остался стоять у двери, не сводя глаз с лица своего друга — доброго, светлого, прекрасного Се Ляня. Того самого, чья улыбка могла согреть в самый лютый холод. Того самого, кого нельзя было не любить. Фэн Синь даже не заметил, как по его собственным щекам потекли жгучие слезы. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем в палате появился врач. Тот смотрел на них с глубоким, искренним сочувствием. Он начал что-то говорить: как нашли Се Ляня, какие травмы он получил, какие лекарства нужны для восстановления… Фэн Синь слышал лишь обрывки фраз, находясь в какой-то вязкой прострации от осознания ужаса, через который прошел его друг. Врач замолчал на мгновение, будто собираясь с духом перед финальным ударом, и добавил тише: — И… помимо побоев, имело место сексуальное насилие. Отец Се Ляня, словно подкошенный, рухнул на ближайший стул. Мать взвыла, прижимая ладонь сына к своему лицу и заходясь в рыданиях. А Фэн Синя словно окатило ледяной водой. Мир вокруг него окончательно разбился вдребезги. В голове пульсировала одна единственная, яростная мысль: «Кто? Кто посмел сотворить такое с его небожителем?»

***

Пока Се Лянь находился в больнице, балансируя на грани между сном и мучительной реальностью, его родители бросили все силы на то, чтобы наказать мучителя своего сокровища. В них пробудилась та былая, стальная хватка, которая когда-то помогла им построить империю «Сянлэ». Преступник действовал с пугающей самонадеянностью: он не скрывал ни лица, ни имени, словно был уверен в собственной безнаказанности. Как только Се Лянь смог говорить, он четко и ясно назвал имя того, кто превратил его жизнь в кошмар. Бай Усяня поймали почти на самой границе — он уже стоял у терминала таможни, когда на его запястьях защелкнулись наручники. Отец Се Ляня, не считаясь с расходами, нанял лучшего адвоката из своих старых связей. На этот процесс были брошены все возможные ресурсы семьи. Они не просто добивались справедливости — они жаждали возмездия. Судебная машина работала безжалостно: благодаря безупречной доказательной базе и влиянию нанятых юристов, Бай Усянь получил максимально возможный срок. Родители Се Ляня лично проследили за тем, чтобы за решеткой для него не было ни пощады, ни лазеек. Они сделали всё, чтобы этот человек больше никогда не вдохнул воздух свободы и не вышел из стен тюрьмы живым.

***

Раньше Фэн Синю казалось, что его мир рухнул вместе с «Сянлэ». Тогда им пришлось оставить привычную роскошь и забыть об увлечениях, чтобы просто жить в квадружке, затерянной в спальном районе, бесконечно далеком от их прошлой жизни. Но тогда с ним всё еще была его семья. Да, отец уехал, но они и раньше не были по-настоящему близки — отец существовал где-то на периферии его сознания. Сколько Фэн Синь себя помнил, опорой для него были двое: тетя Се Лин, заменившая ему мать, и Се Лянь. Они вместе росли, учились, попадали в передряги и сообща решали любые проблемы. Только сейчас Фэн Синь осознал: всё, что было раньше — сущая ерунда. Пустяк по сравнению с тем, во что превратился Се Лянь. Он не просто забился в угол — он сломался. Прежний Се Лянь был воплощением жизни: добрый, веселый, всегда ищущий свет там, где другие видели только тьму. Немного избалованный, но при этом удивительно скромный, с лучистым взглядом медовых глаз и звонким смехом. Теперь эти глаза потухли. В них поселился липкий, первобытный страх. Се Лянь стал похож на затравленного зверька: он вздрагивал от каждого звука, переставал дышать, стоило кому-то заговорить. Он не ел, не выходил из комнаты, а просто лежал целыми днями, свернувшись плотным клубком под одеялом. По ночам из-под этого кокона доносились тихие всхлипы и невнятное бормотание — отголоски пережитого ужаса. Фэн Синю было невыносимо видеть его таким. Он готов был молить любого бога, чтобы это закончилось, чтобы его Се Лянь вернулся. Но страшнее всего было то, что Се Лянь никого не подпускал к себе. Даже его. Фэн Синь метался, не понимая, что он сделал не так? Почему человек, который был ему ближе всех, теперь боится его присутствия? Он не сразу осознал горькую истину: Се Лянь боялся не его — он боялся всех мужчин. Госпожа Се оставалась единственной, кому он позволял приближаться и касаться себя. — Сыночек, идем, выгляни к маме, — госпожа Се в очередной раз присела на край кровати. Она пыталась достучаться до «комочка» из одеял, который из-за пугающей худобы с каждым днем становился всё меньше. Нужно было обработать раны, чтобы тело заживало быстрее. Клубок едва заметно шевельнулся, и из него показалась макушка. Потускневшие медовые глаза с тоской уставились на женщину. — Идем, не бойся, — продолжала она, осторожно поглаживая кокон из ткани. — Я тебе коктейль принесла. Давай поправим повязки и попьешь, хорошо? Фэн Синь всегда считал себя терпеливым, но он понимал, что никогда не сравнится с госпожой Се. В этой женщине, казалось, была сосредоточена вся кротость и выдержка мира. Она игнорировала чужие советы вроде: «он взрослый парень, хватит с ним сюсюкаться», и продолжала лаской вытягивать сына из бездны. Поскольку Се Лянь почти не ел, она придумала выход — фруктово-овощные смузи. К счастью, от питья он пока не отказывался. Добившись своего, госпожа Се снова уложила сына, плотно укутала его и осталась сидеть рядом, мерно поглаживая одеяло, которое едва приподнималось в такт слабому дыханию. Наблюдая за этим, Фэн Синь пропитывался к ней бесконечным уважением. Он понимал: ему еще долго придется учиться этой тихой, несокрушимой силе любви, прежде чем он сможет стать для Се Ляня тем, в ком тот нуждается. Дни сливались в серую, вязкую массу. Се Лянь больше не выходил на улицу и почти не покидал пределы своей комнаты. Он ничем не занимался, не притрагивался к еде и почти перестал говорить, словно слова потеряли всякий смысл. Ему было невыносимо тошно от самого себя. Казалось, вся грязь этого мира въелась в его истощенное тело, и ни одна вода в мире не способна её отмыть. Вспоминая прежнего себя — изящного, красивого юношу, которым восхищались окружающие, — Се Лянь чувствовал лишь острую горечь. Он видел себя увядшим, заброшенным цветком, который когда-то цвел и благоухал, а теперь превратился в гниющий, покрытый пылью бутон. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы ни одна живая душа больше не видела его позора и не смела к нему прикасаться. Се Лянь ощущал себя неподъемной обузой. Он забросил учебу, перестал быть гордостью семьи, превратившись в источник вечных хлопот. Сердце обливалось кровью при взгляде на мать: он видел, как она изнуряет себя, пытаясь угодить сыну, пока тот, словно эгоистичное ничтожество, не находит в себе сил даже подняться с постели. Апатия поглотила его целиком: не было ни желаний, ни даже чувства голода — только бесконечная усталость и фантомная боль. Даже когда физические раны затянулись, он продолжал просыпаться по ночам, кожей чувствуя грубость чужих рук и жгучую, распирающую боль внизу. Он угасал, теряя последние крупицы своего «я». Со временем он перестал шарахаться от отца, но присутствие Фэн Синя по-прежнему вызывало у него дикий, неконтролируемый ужас. Се Ляню было невыносимо стыдно за эту реакцию, но тело слушалось только страха. Несколько раз Фэн Синь пытался подойти поближе, но эти попытки заканчивались паническими атаками. Видя такой запредельный ужас в медовых глазах друга, Фэн Синь невольно начинал испытывать отвращение к самому себе. Он с горечью признавал: только госпожа Се обладала тем святым терпением и чуткостью, которые были необходимы Се Ляню. Она знала, как подобрать слова, когда нужно промолчать и как коснуться так, чтобы не причинить боли. Отец же, человек деятельный и прямолинейный, пытался «растормошить» сына в своей привычной манере — через бодрые подколки. — Се Лянь, ну что же ты, право слово, как девчонка! Вылезай уже из своего домика! — громыхал он, искренне веря, что подбадривает.  Или: — Ну сыночек, не стоит раздувать из мухи слона. Вся жизнь впереди, что ж ты себя ломаешь? От этих слов Се Лянь уходил в еще более глубокую апатию, зарываясь в одеяла, словно в саван. Фэн Синь видел: господин Се не хочет обидеть, он просто не умеет иначе. Госпожа Се пыталась вразумить мужа, объясняя, что психика их ребенка сейчас — хрусталь, разбитый вдребезги, и его «шуточки» только втаптывают осколки глубже в грязь. Но помогало это слабо. Долго так продолжаться не могло. После бесконечных споров родители приняли тяжелое решение: оплатить Се Ляню длительное лечение в специализированной клинике. К удивлению госпожи Се, сын не протестовал. Пока семья готовилась к возможным истерикам, Се Лянь воспринял это с покорным безразличием. В его израненном сознании это была лишь возможность перестать быть обузой. Раз они решили отправить его подальше, значит, маме наконец-то станет легче. Она перестанет тратить на него жизнь. Он решил, что родители наконец-то решили от него избавиться — и, как ни странно, почувствовал от этого лишь горькое облегчение.