Заплатка в форме счастья

— Вот, заходи, это твоя палата. Пока что будешь тут один, но может позже к тебе подселят кого-нибудь. Се Ляня провели в небольшую вытянутую комнату с холодными, местами покрытыми желтыми пятнами стенами. Бело-желтый кафельный пол неприятно отдавал хлоркой. По обеим сторонам стояли две железные покрытые синей краской кровати — местами краска стерлась, открывая холодный как и вся эта комната металл. Се Лянь сел на матрас и в тишине уши резанул неприятный скрип металла. В конце комнаты в деревянной раме покрытой толстым, кривым слоем белой краски, было вырезано достаточно большое окно, без занавесок. За покрытым разводами стеклом отчетливо виднелись железные решетки. На мгновение сравнив их с тюремными, Се Лянь тревожно сжался. Под окном стоял небольшой стол, с двумя деревянными табуретами, и искорëженная в нескольких местах тумбочка. — Вот, — медсестра протянула Се Ляню стакан воды с белой таблеткой, — Выпей. Се Лянь принял стакан с неизвестным лекарством. Неуверенно взглянув на медсестру и не получив ответа на вопрос что ему дают, проглотил, запив водой. — Хорошо, — проверив, выпил ли он лекарство, медсестра ушла, грохнув тяжелой железной дверью. Еще раз осмотрев комнату, Се Лянь свернулся калачиком на кровати под тонким одеялом. И бессмысленно повтыкав в стену, задремал. В палате было холодно. Махровое одеяло не очень спасало ситуацию. Свернувшись калачиком на кровати, Се Лянь проваливался в сон и пробуждался, затем снова засыпал, и так по кругу. Холод пронизывал до костей, к которым было не так трудно добраться под тонким слоем кожи. Проворочавшись и так и эдак, Се Лянь сдался и, завернувшись в два слоя, как в кокон, улегся в позе клубочка и, дрожа, начал смотреть в стену. Бессмысленное разглядывание жёлтого пятна у потолка прервала вышедшая мед сестра. Се Лянь невольно сжался, мысленно пытаясь успокоить жужащие в голове, как назойливость мошки, мысли. Представляя себя дома с мамой, в тепле и безопасности. Хотя здесь не было тепла, мамы и чувства безопасности тоже не было даже на минуточку. Медсестра окинула Се Ляня оценивающим взглядом и бросив холодное «идём на приём», повела его под локоть по коридору больницы. Лишившись хоть какой то защиты от холода, Се Лянь сжался ещё сильнее, как будто хотел спрятаться в самом себе и задрожал мелкой дрожью, неуверенно переставляя слабыми ногами. Медсестра привела его в кабинет. Здесь было теплее, и как будто уютнее. Бежевые обои, диванчик, цветы на подоконнике — этот кабинет был как портал в другой мир, в мир снаружи, вне этой холодной белой коробки, где каждый угол пахнет хлором и спиртом. Медсестра, потянув за локоть парня, словно куклу, поставила Се Ляня на весы и записала результат. Тем же способом усадила на диван и буркнула что-то про «подожди» и, развернувшись, ушла. Се Лянь сидел так несколько минут, мысленно вводя линии узоров на ковре. Когда дверь снова распахнулась, он вздрогнул, автоматически сжавшись на сидении. В комнату вошла крупноватая женщина, пожилых лет. С окрашенными в светлый блонд короткими волосами, очками на лбу и стопкой скрепленных бумаг, которые она внимательно изучала. Женщина бесшумно опустилась на кресло напротив Се Ляня, и тишина комнаты наполнилась шелестом листов. Она принялась изучать его медицинскую карту, пробегая взглядом по строчкам. — Пациент Се Лянь… Мгм… — пробормотала она. Её голос был мягким и довольно тихим. Женщина еще немного почитала, склонив голову, потом отложила бумаги. Лицо спокойное, без эмоций. — Ну как ты, Се Лянь? — спросила она, и правда тихо. Вопрос повис. Се Лянь нахмурился. Не хотелось тут все выкладывать. Врать тоже… Сказал коротко: — Нормально. — Ладно. — Она чуть помедлила. — Доктор Лим считает, что самое важное сейчас — это… твои проблемы с едой. — Голос оставался тихим, но слово «проблемы» она произнесла четко, будто проверяя реакцию. Се Лянь смотрел на руки. Мизинец на левой чуть дрожал. Дышал ровно, но внутри все сжималось. — Ты главное не бойся, — голос ее смягчился, стало теплее. — Я здесь, чтобы помочь. Хочу, чтобы тебе было не так страшно. Чтобы ты знал, что здесь безопасно. Се Лянь промолчал, не поднимая глаз. Помощь… Упрямство… Он и сам не знал, чего хочет. — Скажи, — начала она снова, — тебя прямо сейчас беспокоит, что ты не можешь есть? Или… не хочешь? Се Лянь перевел взгляд на угол стола, потом обратно на руки. Тяжело было подбирать слова. — Не особо, — выдавил он. — А что-то другое тревожит? Прямо сейчас? — Ну… — Он замялся. — Руки… худые. И тело… некрасивое. — Выпалил быстро, будто отрезал. Говорить об этом было как ножом по коже. — Ты думаешь, что некрасивый? — Она смотрела прямо на него. Он кивнул, сгорбившись. — Почему? — Не нравится. — А откуда ты это взял? Что не нравится? На этот раз он просто замолчал. Пауза затянулась. Психиатр вздохнула почти неслышно. — Се Лянь… Мы в курсе, что с тобой произошло. — Она говорила осторожно, подбирая слова. — Если захочешь об этом поговорить — я рядом. Не буду давить. Можем поговорить, когда ты будешь готов. Но… — Она сделала акцент. — Но сначала тебе надо начать есть. Еда — это… топливо. Для тела. Для сил. Если будешь питаться — тело само придет в норму. Станет крепче. Се Ляню стало невыносимо душно. Мысли путались. Он стиснул зубы, стараясь не думать вообще. — Понимаю, тебе тяжело, — она не отступала. — Но без еды никак. Поешь — появятся силы… хоть что-то делать. Чем-то заниматься. Занятия… Слово прозвучало пусто. Ничего не хотелось. Видеть еду не хотелось. Есть — тем более. Хорошо хоть зеркала нет… Се Лянь поднял глаза на нее и едва кивнул. Он почти не слышал, о чем она говорит дальше. Мысли были где-то далеко. — Главное, что ты должен понять, — ее голос стал тверже, — то, что случилось — это ужасно. Но ты — не ужасный. Мы будем через это проходить. Хорошо? — М-м… — пробормотал он, снова уставившись в руки. Психотерапевт на мгновение оставила Се Ляня одного, а затем позвала медсестру. Та вошла в кабинет и, вновь взяв Се Ляня под локоть, повела его обратно в палату. Ее хватка была навязчивой и крепкой. Тихим, почти неслышным голосом Се Лянь осмелился попросить: — Извините… вы… можете, пожалуйста, меня так не держать? Медсестра бросила на Се Ляня недовольный взгляд, оценивая его состояние. В ее глазах читалась некоторая усталость. — Прости, но это вынужденные меры. Поразмыслив, что он не проявляет агрессии, не кричит и в целом ведет себя спокойно, она все же ослабила хватку и, наконец, отпустила его руку.

***

Се Ляня разбудил неразборчивый шум, по ощущениям, где-то с конца коридора. С гудящей головой он сощурился, привстав на кровати, попытался прислушаться. Шум становился отчетливее. Сердце забилось быстрее, когда слух различил… Крики? Несколько голосов, злобно кричащих и перебивающий друг друга, женские и пару мужских. Среди этой какофонии выделялся пронзительный, почти истеричный плач, граничащий с криком. У Се Ляня все сжалось и, задрожав всем телом, он отполз в угол обхватив себя руками. В голове с пронзительной скоростью замелькали картинки. Вот над ним нависают, связывают, поднимается рука, шлепок, больно, горячие руки разрывают одежду, страшно, очень страшно, помогите… Крики и плач приближались, становясь все отчетливее и через пару мгновений дверь широко распахнулась. Двое мужчин в белых халатах молча закинули тощего мальчишку на кровать и ушли, громко хлопнув дверью. Громко всхлипнув, мальчик свернулся в комочек, крепко обняв себя руками. Прошло несколько минут прежде, чем Се Лянь смог прийти в себя и успокоиться. Чуть приоткрыв глаза, он уставился на лежащий на соседней кровати комочек. Мальчишка, на вид младше Се Ляня, но в таком положении сложно было определить даже примерный возраст. Запутанные одним комком длинные, черные волосы, которые не мыли, кажется, несколько недель. Под воротником больничной рубашки, явно большего размера, отчетливо виднелись цветные отметины от побоев. Мальчик лежал, обхватив колени тощими руками. На бледных запястьях красовались красные отметины, которые позже превратятся в синяки. С трудом встав с кровати, Се Лянь медленно подошëл к дрожащему ребенку и тихо спросил: — Эй, у тебя все хорошо? Вздрогнув так, что Се Лянь сам испугался, мальчик словно попытался свернуться ещё сильнее от внешнего мира. Тишина в палате стала еще более гнетущей. Се Лянь стоял у кровати, не зная, что делать. Внутри все сжималось — он сам недавно был на месте этого мальчика, но теперь, глядя на него со стороны, понимал, насколько это… страшно. — Э-э… — он неуверенно протянул руку, но тут же опустил ее. — Тебе… воды или что-то? Мальчик не ответил. Его плечи мелко дрожали, а пальцы впивались в колени так, что суставы побелели. Се Лянь отошел к тумбочке, налил в стакан воды из кувшина и осторожно поставил его рядом. — Вот. Если захочешь. Он вернулся на свою кровать, свернулся калачиком и уставился в стену. Но теперь в голове крутились не собственные страхи, а этот мальчишка. Кто он? Почему его так… привезли? Минут через десять из-за спины донесся шорох. Се Лянь не обернулся, но почувствовал, как мальчик медленно разворачивается. Затем — тихий глоток. — Спасибо… — тихо и неуверенно произнесли за спиной. Голос был хриплым, будто после долгого плача. Се Лянь кивнул, не поворачиваясь. — Не за что, — повисла тяжелая тишина прежде, чем Се Лянь снова заговорил: — Как тебя зовут? Он наконец обернулся. Мальчик сидел на краю кровати, опустив ноги на пол. Его лицо было бледным, с красными следами от слез, но взгляд… Взгляд был острым. Как будто за этой хрупкостью скрывалась сталь. — Я… Му Цин. — А я — Се Лянь, — мальчик кивнул и продолжил рассматривать нового знакомого. Так пошли дни… Ну как пошли? Парнишка пытался разговорить Му Цина, но в ответ всегда лишь были или тишина, или неохотный невнятный ответ. Иногда Му Цин плакал по ночам. Так тихо, но в ночной тишине тихий звук шмыганья носом и сглатываний был подобен раскату грома. Се Лянь не мог уснуть долго не из-за посторонних звуков, из-за жалости к мальчику. Да и втереться в доверие никак не получалось. Все попытки быть дружелюбным были отвергнуты, а разговоры после процедур Му Цина, куда его буквально тащили, а не водили, были не самыми приятными. Му Цин, синяками, слезами, весь запуганный до чëртиков чаще огрызался на простые вопросы и закрывался ещё больше, чем отвечал. — Что это у тебя? Се Лянь, увидев пришедшего после очередной «процедуры», вскочил с кровати, подходя к парню. Мальчик был еще больше сгорблен, на щеке виднелась красная отметина, видимо, от пощечины, а на руке синяк. — Ничего, — огрызнулся лишь в ответ, когда его попытались взять за руку и запрыгнул на кровать, отодвигаясь к стене. Се Лянь бы сказал, что вреда он не причинит, но почему-то эти слова не выходили наружу, будто боясь неверия. И в какой-то степени это было справедливо. К нему относились чуть лучше, чем к новенькому, хотя бы потому, что он вообще не сопротивлялся. Да и не пытался особо. А вот за маленького было страшнее… В одну из ночей, после «процедур», которые казались адом, Цин снова плакал. И на этот раз ещё тише, чем обычно. Се Лянь повернулся на кровати, глядя в полутьме на свернутый комочек на кровати — он весь дрожал и издавал тихие непонятные звуки. Железные прутья под матрасом тихо звякнули, когда Лянь тихо поднялся со своего места и босыми ногами прошлепал по холодному полу к кровати напротив. — Эй… Му Цин…? Мальчик в кровати мгновенно затих, дёрнулся, и помедлив секунду повернулся к парню, вытирая слëзы. — Что? — Почему… ты плачешь? — Какая разница? — грубый ответ сдавленным от слёз голосом. Он отвернулся снова и тихо шмыгнул носом. Се Лянь тихо вздохнул и сделал еще один маленький шаг вперёд. — Разница есть. Он не знал как продолжить, поэтому сделал глубокий вдох и продолжил: — Я хочу помочь хоть как-то, но ты всегда мне грубишь, а потом вот так плачешь, — не желая обвинить, Се Лянь протянул руку чуть вперёд, слегка опираясь пальцами о край матраса. — Я тебя не обижу. Просто хочу выслушать тебя и поддержать. Му Цин тяжело сглотнул, что было слышно в этой тяжелой и неловкой тишине и снова обернулся, глядя на нависшего над ним Се Ляня. В полутьме было не рязглядеть, какое выражение было у чужого лица, однако тон его голоса был достаточно искренним в отличие от тех «медработников», которые относились к нему как к мешку с мясом без собственных чувств. Он дëрнулся, немного переворачиваясь на спину и отолвигаясь к изголовью кровати, словно предлагая присесть на край кровати, и сел в самом углу у холодной стены, пододвинув к себе колени. Загнанный в угол зверëк, вот кого он напоминал Се Ляню. Тот сел молча, принимая немое приглашение, сначала смотря несколько секунд перед собой, раздумывая, стоит ли ещë что-то говорить, но в итоге не проронил ни слова. Затем повернулся к мальчику в углу, который аккуратно вытирал слëзы с щëк воротом больничной рубашки. — Тебе сильно больно? — кивок в неищвестном направлении в сторону мальчика, намекая на синяки на теле. — Зачем тебе знать? — уклончивый ответ, как и всегда. Се Лянь сдержал очередной вздох. Он всё прекрасно понимал — у мальчика могла быть уже психологическая травма не только от того, что он находится в этой больнице, но и от того, что происходило до неё. И это пугало. Пугало так же сильно и отсутствие желания у новенького разговаривать, будто любое слово — приговор. — Я мог бы попросить у медсестры мазь для тебя. Му Цин испуганно поднял глаза на парня, пододвинув колени к груди ещё сильнее, пытаясь завернуться сам в себя. Упоминание «просьбы» и «медсестры» в одном предложении могло свести его с ума окончательно. — Не надо ничего просить… Но Се Лянь и правда мог хотя бы попробовать попросить мазь, не упоминая, для кого она. Ну, или в крайнем случае, удариться каким-то образом сам. Ему хуже не будет, он поможет другому. «Меня снова побьют», — он ничего не сказал, но Се Лянь и так понял. — Му Цин, — Се Лянь наклонился чуть вперёд, опираясь ладонью о матрас перед собой. — Я правда могу помочь. Мальчик помолчал, сравнивая возможную реальную помощь и угрозу его состоянию. — …Ладно, — неохотно согласился, но Се Лянь почти засветился от счастья. Хоть какой-то прорыв. — Ты… Ты можешь рассказать, что тебя сюда привело? Если расскажешь, я расскажу и про себя, — тихонько подвёл парень, глядя на чужое лицо. — Меня избивал отец, — произнёс тихо Цин, скрещивая руки вокруг ног. Возникла пауза, будто он хотел добавить что-то ещё, но сказал: — Последний раз чуть не убил. Се Лянь кивнул. Му Цин не открылся до конца, но теперь уже хотя бы что-то сказал нормально. Это даже радовало в какой-то степени. Но радоваться тому, что мальчика довели избиением до такого страха — ужасно. — А что насчёт тебя? — тихо спросил Цин спустя несколько секунд молчания, когда заметил как тот завис. — Ты обещал. — Я… — начал Лянь, раздумывая, как сказать так, чтобы самому не углубиться в прошлое. — У меня РПП, и меня изнасиловал знакомый. Они переглянулись. Ни то, ни другое, не было ничем хорошим. — Ясно, — качнул мальчик головой. И всё. Разошлись по кроватям, легли спать. *** Се Лянь не переставал подходить к Му Цину после той ночи и пытаться разговорить. Иногда ему и правда это удавалось… Выдавить несколько слов без огрыза в свою сторону. В этой отвратительно выглядящей больнице, где медработники чувствуют себя кем-то лучше, чем пациенты, где один только вид палаты заставлял встать волосы на голове дыбом, в одной маленькой комнате на две ужасно скрипучие койки начинали зарождаться товарищеские отношения. Не дружеские! Потому что Цин не мог назвать это дружбой. Он говорил мало и только то, что требовали, чаще всего, как понял Се Лянь, отвечал качанием и кивком только на вопросы с «да» и «нет». «Ходил» на нелюбимые процедуры по лечению, а после на вопросы Ляня приходилось отвечать, иначе тот не отставал. А почему Се Лянь решил больше времени теперь уделять беде младшего? Решение таким стало после полуночных раздумий. Он не в настолько ужасном положении, чтобы продолжать беспокоиться о себе, когда буквально в паре метров от него находится человек, каждый день которого сравним с адом. Это даже не преувеличение. Ежедневные побои, крики, слëзы со спокойствием Се были настолько сравнимо заметны, что он просто решил лучше заботиться о нуждающемся в помощи человеке. И не прогадал. Спустя ещё несколько дней активных попыток интересоваться чужими делами и здоровьем привели к моменту, когда Му Цин осознал, что Се Лянь не представляет вообще никакой угрозы. Точнее, Цин сам для себя являлся угрозой, так что если бы не старший, то он бы из-за самоненависти давно бы повесился прямо на этой жалкой лампочке посреди потолка. А потом Му Цин как-то посреди ночи подошёл к кровати парня и тихонько попросился спать рядом. Его пустили. Конечно, сразу не обняли, так как Лянь совершенно не понимал, какая будет реакция у младшего, но тот сам всё сделал. И в конечном итоге больше от старшего не отлипал ни на шаг: они и спали вдвоём, и лежали вдвоём, на процедуры, в которых можно было учавствовать парой, тоже ходили вдвоём. Даже когда у Му Цина в один из дней, через пару недель после окончательного решения дружбы, отказывали ноги из-за выдаваемых ему препаратов и побоев, он постоянно лежал с Се Лянем в обнимку. Только было жутко наблюдать, как Му Цина из-за отсутствия сил буквально стаскивали с кровати с воплями и рëвом на весь этаж, тащили по полу коленями, раздирая их в кровь и параллельно избивая бедного мальчика, а потом капали ему физраствор с транквилизаторами, оставив на время в покое. Тогда Лянь сам шёл к нему в кровать. Очень близкими друзьями они не стали. Но разговорить Му Цина удалось хорошо. Они часто обсуждали, что нравится, какие хобби, кто чем раньше занимался. А ещё по ночам Му Цин вообще не отлипал от Се Лянь, уткнувшись тому либо в бок, либо в грудь, либо в шею лицом, укрытые одним одеялом на двоих, будто маленькое царство спокойствия. И они настолько сильно сблизились и практически скрепились в одно целое, что иногда, когда к Цину приближалась опасность в виде медработника, что у Ляня выработалась защитная реакция и он внимательно следил за действиями работника, что бы младшему не сделали больно. А мысль даже о шаге в сторону от дорогого человека сводила с ума, поэтому они были рядом всегда. Бок-о-бок.