Желание жить

Солнце медленно клонится к земле, окрашивая траву в багряные оттенки и намекая, что пора бы зайти в помещение, чтобы не наткнуться на кошмары, скрывающиеся в темноте. Чонгук зовёт Юнги и сына, в то время как Хосок уже ушёл в штаб. Ребёнок канючит, но Юнги очевидно чем-то подкупает альфочку, и они возвращаются. Чонгук не получает сына, так как тот обезьянкой виснет на Юнги, а омега и не против. Он очень соскучился по малышу. Когда они подходят к мониторам, где Тэхён что-то показывает Хосоку, Юнги всё же отдаёт альфочку папе — не стоит ребёнку видеть даже каплю того, что там может быть. — …одна даже в резиденции, — Юнги застаёт уже обрывок фразы. — В резиденции? — Омега смотрит на карту, где было несколько жёлтых точек, парочка зелёных и одна красная — как раз в резиденции, в восточном крыле. — Это крыло не функционирует после пожара много лет назад. Видимо восстановительные работы, в общем понимании, и не планировались. Что-то начинает постукивать в темечке, будто хочет проскрести себе путь на свободу. Омега скользит взглядом по файлам, понимая, что это результаты экспериментов, включая удачные и нет опыты, формулы и бог знает, что ещё. Он натыкается на числа, далёким глухим эхом раздающиеся в недрах памяти. — Открой её, — тихо просит Юнги, не отрывая глаз от папки. Тату на шее начинает чесаться. Тэхён тыкает в первое видео. Запись с небольшой рябью, но вполне чёткая, со стационарной камеры. Белые стены, освещённые холодным светом безжизненных ламп, стол со сложной системой колб и трубок, и двое людей в халатах, склонившиеся над одной из пробирок, в которой шипела какая-то фиолетовая жидкость. В одном человеке чётко просматривается Секретарь, помолодевший только. Он что-то записывает в блокнот. А вот второй… Юнги шумно сглатывает, когда узнаёт папу. Постукивание в голове усиливается. Вдруг колба с жидкостью взрывается, вонзив осколки в папу Юнги и сформировав густое облако дыма. Сквозь дым видно, как омега кричит от боли, зажимая лицо руками. Камера на мгновение дёргается, зафиксировав лицо омеги, покрытое мелкими порезами и кровью. Папа Юнги закашливается, пытаясь избавиться от едкого дыма, заполнившего его лёгкие. Юнги чувствует, как по спине пробегает холодок. В голове словно что-то громко щёлкает, и острая боль пронзает виски. Он морщится, но сдерживает болезненный стон. — Что в следующем? — Голос предательски хрипит. Тэхён с подозрением косится на омегу, но всё же открывает запись. Место действия меняется. Теперь это клетка посреди большой комнаты, в которой съёжившись сидит кто-то. Возле клетки появляется человек, похожий на Секретаря, а рядом с ним ребёнок лет четырнадцати. Когда дверь открывается, сидящий в клетке реагирует на действие, хотя до этого был неподвижен. Юнги видит перед собой уставшие глаза папы с покрасневшим белком. Тихий голос зовёт его по имени, но в нём больше нет тёплых нот, это хриплое скрежетание связок. Секретарь подталкивает ребёнка внутрь клетки и заходит следом. По движениям становится понятно, что сидевший что-то пытается сказать, даже тянет руки по направлению к ребёнку. Тот не дёргается, хотя должен испугаться растрёпанных волос, звенящих цепей на ногах и безумного взгляда, который становится видно, когда заключённого выгибает и он уставляется взглядом прямо в камеру. Череп раскалывается, издавая громкий треск. Юнги видит, как папа рывком преодолевает расстояние. Секретарь пытается остановить его, достав шприц, но не успевает вонзить иглу, как его руку перехватывают. Папа ловко вырывает шприц и молниеносно всаживает Секретарю в шею, оттолкнув в сторону. Теперь всё внимание папы было на Юнги. Длина цепи удерживает его буквально в полуметре от омеги, но не останавливает. Он дёргает ногами, извиваясь, приседает, чтобы стянуть кандалы, ободрав при этом кожу. Выходит слабо, поэтому омега отчаяннее цепляется за цепи и тянет на себя. Всё это время Юнги не шевелится и смотрит, словно впадает в анабиоз. Он не может осознать, что всё происходящее реально. Детский мозг воспринимает это просто как кошмар, который подкинуло впечатлительное сознание после просмотра ужастика. Он отдалённо слышит шипение, хриплые крики — бешенный стук сердца заглушает. Следующее, что подкидывает память — окровавленное лицо папы в паре сантиметров от его собственного. Расширенные зрачки почти не видны за плещущимся в глазах безумием. Сквозь сбивчивое дыхание, перемежающееся рычанием, омега чувствует запах крови. Кожа отца, обычно излучающая тепло, теперь холодная и влажная, как у трупа. Ком подкатывает к горлу. За спиной чувствуются стальные прутья. Он пытается отстраниться, вжавшись, но ему некуда деться — холодные, твёрдые железные стержни ограничивают его свободу. Он в ловушке, запертый в тесной клетке, лицом к лицу с самым страшным кошмаром. Папа тормошит его, и голова Юнги словно на шарнирах болтается в разные стороны, но это позволяет ему краем глаза заметить лежащее в обломках чего-то деревянного обездвиженное тело Секретаря. Однако в голове звучит его истошный вопль: «Убей!». Он должен убить? Или его? В животе всё скручивается от ужаса. Воздух застревает в горле, не давая издать ни звука. Ноги подкашиваются, а по спине бегут мурашки, словно сотни ледяных пауков ползут по его коже. Юнги задыхается, пытаясь вдохнуть, но в лёгких пусто. Лицо папы приближается, обдавая его горячим дыханием, словно бешенная собака наслаждается страхом перед тем как наброситься. В голове пульсирует одна мысль: «Я умру. Сейчас я умру». Юнги приседает вниз. На коже остаются следы от ногтей больше похожих на когти, отзываясь жгучей болью, а сверху слышится рычание. Он успевает сделать несколько шагов и, падая, схватить обломок. Ногу пронзает резкая боль. Обернувшись, омега видит, как папа впивается когтями в плоть и, оскалившись, тянется для укуса. Истеричный порыв, подстрекаемый несмолкаемым голосом Секретаря:"Убей!», заставляет Юнги ударить по голове папу. По голове тут же сбегает струйка крови, а её запах ударяет в нос. Ком превращается в тошнотворную слизь. Юнги падает на колени, едва успевая открыть крышку унитаза. Съеденный несколько часов назад скромный обед оказывается снаружи. Всё тело бьёт мелкая дрожь, словно он замерзает до костей, пока желудок выталкивает содержимое. Его выворачивает снова и снова, обжигая горло и спазмом сжимая все внутренности. В носу стоит запах железа, а кровавые воспоминания, от которых кружится голова, плодятся в сознании и Юнги снова рвёт. После нескольких заходов очищения организм способен выталкивать лишь желчь. Горечь смешивается с пульсирующим страхом, который застилает глаза слезами. На спине появляется тепло, успокаивая озноб. Тело наливается свинцом, и он заваливается, но его успевают перехватить, крепко прижав. — Тише. Всё хорошо. Приятный голос, а ещё запах уносят его на побережье, и беспокойное сердце замедляется. — Я убил, — глотает слёзы, — я убил. — Ты не убивал, — мягко. — Нет! Юнги отталкивает руки, поглаживающие его по спине. В нём вскипает злость. Злость на самого себя. Она смешивается с отчаянием и жалостью. Собственная ничтожность будит в нём гнев. — Я убил собственного папу! — Юнги, — лицо берут в захват ладоней и перед глазами появляется Хосок, — это был не ты. Ты убежал после того, как опознал находившегося в клетке, а я досмотрел до конца. Это сделал не ты. — Но… — буря, вспыхнувшая внутри, в миг затихает. — Ты ударил папу по голове как раз в тот момент, когда в камеру вошли сотрудники лаборатории. Они оттащили его. А затем Секретарь, очнувшись, спустил курок. Юнги окончательно покидают силы, и он утыкается в шею альфы, который тут же заключает в крепкие объятия, нашёптывая утешительные слова. Омега их не слышит. В его голове кавардак, который он не знает как уложить обратно на полки. Ящик Пандоры, который он тщательно прятал все эти годы, борясь со всеми просачивающимися оттуда кошмарами, разворотил его сознание, и теперь Юнги стоит на руинах. Поглаживания по спине успокаивают дыхание, а бархатный шёпот выравнивает сердечный ритм. Голова Юнги перестаёт кружиться. Он чувствует, как Хосок прижимает к себе, словно хрупкую фарфоровую куклу, которая может рассыпаться, если разжать объятия. Внезапно раздаётся звонок, от чего Юнги вздрагивает. Телефон Хосока, лежавший на полу — видимо выпал из кармана, когда Чон сел возле омеги, противно вибрирует, скользя на плитке. Нечто хрупкое рушится. — Кто там ещё? — Бормочет себе под нос, потянувшись за телефоном. — Да? — Сухо отвечает Хосок. — Это Чон Хосок? — Раздаётся в трубке холодный тон. — Да, это я. Что вам нужно? — Мы получили ваше письмо, — в голосе слышится зловещая усмешка, — с фотографией. Хосок стискивает зубы — в моменте он даже забыл, зачем собственно всё затевалось. — Мы готовы подумать над встречей, чтобы обсудить условия, — продолжает. Тон сочится ядовитым холодом и Хосок понимает — это секретарь старшего Мина, а не сам отец Юнги. — Но для начала, мы должны убедиться, что с Юнги всё в порядке. Хотим услышать его. Хосок замирает как перед прыжком, рассчитывая все риски. Он понимает: если Секретарь не услышит Юнги, назначение встречи может оказаться под угрозой. Но он не может дать омеге сейчас услышать голос человека, который повинен в его таком состоянии. — Юнги не в состоянии сейчас говорить, — принимает решение. Он добавляет в голос властных ноток, желая укоренить в Секретаре мысль, что глава Тигров не простой мальчишка и ему под силу навредить Юнги. Юнги реагирует на своё имя, выходя из ступора. Он запоздало понимает, что происходит, и тянет руку к альфе. Хосок резко поднимает взгляд на него, обеспокоенно осматривая, но омега, посмотрев ему в глаза, кивает, будто даёт понять, что готов говорить. — Вы понимаете, что мы… — на том конце слышится знакомый для Юнги голос, и он стискивает зубы. — Ладно-ладно, — Хосок легко прерывает Секретаря, который, кажется, собрал всю свою опасность в голосе. Хосок колеблется, глядя на Юнги, чьё лицо было бледным и измождённым после приступа, но всё же протягивает телефон Юнги. Тот выдыхает и в миг меняется, став как будто острее и собраннее. — Алло, — голос предательски хрипит, но это может сыграть на руку. — Юнги, — голос Секретаря сочится тошнотворной слизью с приторным запахом, — мне кажется или вишня стала горчить? Горчить? Юнги словно обливает кипятком, вспарывая кожу от стыда. Явный намёк на предательство кислотой сжигает внутренности, шепча, что он предал не только других, но и самого себя. Альфа, знающий о его навыках и лично воспитывавший его, своими словами чётко говорит, что не верит Юнги. Газ? Чушь и жалкое оправдание. Он мог бы выпутаться из любой ситуации, если бы захотел. Но он захотел быть здесь. И, видимо, Секретарь это как-то узнал. Или просто высказывает своё предположение, чтобы манипулировать омегой и привести к нужному результату? Привести обратно. Горчить? Горькую вишню выбрасывают, ведь от неё нет пользы, только один вред. Зачем держать то, что отравляет? Секретарь всегда был прагматиком, циничным и расчётливым. Если он подозревает, что Юнги стал бесполезным, позволив захватить себя, то он без колебаний откажется от него, и никакой сделки не будет. Горчить? Намёк на неверность и напоминание, что омега и душой и телом принадлежит только Секретарю. Внутри Юнги всё сжимается от отвращения, которое, казалось, уже давно должно лежать пеплом на выжженном поле чувств. Но сейчас оно вспыхнуло с новой силой. — Нет, — отвечает Юнги, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи и колебаний. — Вишня всё ещё сладкая и податливая. Внутри всё клокочет. «Сладкая и податливая» — эти слова обжигают язык, как кислота. Он чувствует, как к горлу подступает рвотный рефлекс, но он с силой сглатывает, заставляя желудок успокоиться. Мышцы живота сводит судорогой, но он держится, не выдавая ни единой эмоции. Лицо застывает в маске безразличия, взгляд устремлён, как обычно, в пустоту. Никаких признаков слабости. Никаких намёков на отвращение. Хосок забирает у Юнги телефон, разжав пальцы. Он внимательно наблюдает за омегой, пока сообщает, что позже скинет место и время встречи. Юнги — бомба замедленного действия, и Альфа чувствует как времени до взрыва, который уничтожит всё, осталось мало. Он поднимает напряжённого, но молчаливого омегу, умывает, смывая грязь и пот, и уводит в комнату. Юнги, поняв, что его хотят уложить в кровать, упирается. — Давай, тебе нужно отдохнуть, — Хосок мягко подталкивает к кровати. — Не нужен мне отдых. Заученные жизненные уроки берут верх над сознанием: он не имеет права отдыхать, пока цель не достигнута. Юнги замирает на секунду, а потом бьёт локтём назад, целясь в солнечное сплетение, и тут же делает шаг в сторону, чтобы вывернуться из-под руки, но удара не происходит. Вместо этого руку перехватывают тонкие пальцы, и тело на рефлексах дёргается, чтобы освободиться от захвата. В голове омеги тут же просчитываются несколько ходов освобождения и обезвреживания противника, но всё замирает, как только он слышит голос возле уха, а нос улавливает солёный запах: — Перестань, — голос альфы вибрирует по телу, и Юнги дёргается от этого, но его крепко удерживают, — я знаю, что ты можешь меня уложить на лопатки, но давай ты это продемонстрируешь потом. Затишье Хосок принимает за смирение, и ему удаётся усадить омегу на кровать. — Тебе не обязательно спать, — смотрит в глаза, — просто полежи. Тебе не обязательно быть начеку постоянно. Тем более тут Чонгук, побудь с ним и с его сыном. Вы ведь давно не виделись? В Юнги вспыхивает возмущение. То, как альфа на него смотрит, Юнги принимает за жалость и ещё что-то непонятное, что колючими мурашками расползается по спине. Он хочет вскочить, но ладони на плечах и упоминание Чонгука пресекают попытку бегства. — Шантаж? — Изгибает бровь. — Ты мне не оставляешь выбора, — пожимает плечами с лёгкой улыбкой. И она обезоруживает. Юнги позволяет себе упасть на мягкие подушки.

***

Хосок осматривает оставленные на столах записи и в который раз подходит к доске с планом. Стрелки перемещения и связь между пунктами превращаются в липкую паутину сомнений. Для него это давно забытое чувство, ведь за годы в жестоком мире он отточил в себе навык действовать наверняка и без сожалений, принимать одно единственно верное решение, которое приведёт к максимуму с минимум жертв. Раньше он чётко бы следовал намеченному плану и обменял заложника на данные, а при вводной в виде информации о местонахождении лабораторий просто уничтожил их, и когда глава или Секретарь появились бы на месте происшествия, то захватил их, выпытав у них всю оставшуюся информацию. Ну или убил, чтобы те не смогли навредить больше. Однако сейчас в его голове происходили колебания. Он маятником раскачивался между долгом и желанием, не зная на какой стороне остановиться. Глава Тигров мажет взглядом по фотографии Юнги на краю стола и покидает помещение, чтобы не сорваться в бездну сомнений, а принять очередное правильное решение. Чон почти бесшумно передвигается по коридорам, не желая нарушать ночной покой. Он направляется в спортивный зал, где сможет разложить все терзающие мысли по полочкам. Отец научил его бороться за своё до конца, даже если борьба происходила с самим собой, а лучший способ определить цель — тренировка. Но, подойдя к залу, он замечает движения, мелькающие в полумраке. Заглянув внутрь и ожидая увидеть кого угодно, но не Юнги Хосок замирает. Омега действует бесшумно, отрабатывая приёмы. Движения молниеносные и точно поражающие свою цель, но отрешённый вид Юнги лишает их той убийственности, как если бы он яростно расправлялся с невидимым врагом. Однако холодный автоматизм пугает Хосока больше, чем гнев в глазах. Он догадывается, что Юнги пытается сделать — вернуть себе прежнее состояние хладнокровности. Юнги при очередной фиксации стойки замечает зрителя. Он оборачивается на главу Тигров, сверля того долгим взглядом. Он замечает заинтересованный взгляд, который Чон пытается скрыть за напускным безразличием. Впрочем как и весь день. Не заметить пристальные взгляды главы было невозможно. Истинный представитель кошачьих — наблюдает, собирая для себя информацию, но не лезет, а лишь мягко подбирается. Да, Юнги поначалу с весельем наблюдал, как Хосок старался подвести план, чтобы Юнги остался невредимым. Потом это стало раздражать и злить, ведь Чон смотрел не просто с жалостью и показушным благородством, которое обычно можно наблюдать у альф при виде бедной омежки-овечки. Его действия говорили об искренности и селили какое-то инородное чувство… Надежду. Тренировка должна была сбросить зуд от непонятного чувства, и Юнги почти удалось вернуть прежнюю решимость, но причина его душевного раздрая появилась не вовремя. — Не спится? — Хосок первый нарушает молчание. — Тебе тоже, как я вижу, — голос тихий, скорее безжизненный. — Могу предложить себя в качестве спарринг-партнёра, — альфа медленно подходит ближе. Юнги хочет отказаться — ему не стоит лишний раз контактировать с Хосоком, раз он вызывает в нём необъяснимые чувства, но вместо этого молча кивает. Омега помнит слова, что он в состоянии уложить альфу на лопатки. В нём просыпается азарт. И это чувство, как вода по иссохшей земле, которая возвращает жизнь. Спарринг начинается медленно. Хосок аккуратно атакует, отслеживая реакцию и состояние омеги, а Юнги блокирует, без колебаний и осечек. Лёгкий удар в корпус. Уклон. Выпад и удар в бедро. Блок. Замах в плечо. Блок. Каждый с осторожностью прощупывает оппонента, будто они сомневаются в своих действиях. Но постепенно темп нарастает, и атаки становятся не такими мягкими. Альфа, видя огонь в глазах Юнги и его наслаждение боем, не может сдержать улыбку. Он как под гипнозом следует за грациозным омегой, пока в голове мысли занимают свои места. Серия ударов в голову. Руки вверх для защиты. Нырок и захват руки. Отскок. Подсечка. Кувырок. Резкий подъём и удар ногой в голову. Хосок с удивлением отмечает, что от прежнего состояния Юнги почти не осталось следа, только в глубине глаз по-прежнему тлеет усталость. Движения омеги набирают скорость и завораживают своей смертоносностью. Но Хосок не забывает, что Юнги отличный боец, и невнимательность альфы может привести к травме. Удар слева в нижнюю часть корпуса. Хлёсткая боль. Атака ногой по рёбрам. Блок. Попытка захвата. Разорвать дистанцию. На секунду передышки они встречаются взглядами и эта секунда растягивается в вечности, давая им ощутить сквозь тяжёлое дыхание и глухой стук сердца, как стальные оковы спадают и дарят лёгкость. Все тревоги меркнут, оставляя только здесь и сейчас. Сорваться на бег. Работать руками. Не стоять на месте. Два удара в прыжке. Блок. Контратака. Целиться в солнечное сплетение. Удар коленом. Отбить. Перепрыгнуть подсечку. Смена стойки. Захват. Зайти за спину. Хосок улавливает сладкий шлейф и на секунду цепенеет, не пытаясь предотвратить болезненную атаку Юнги. Вишня. Тот самый запах, который он почувствовал в их первую встречу, но не смог осознать из-за совсем тонкого аромата, и та деталь, о которой говорил Секретарь: «Сладкая и податливая вишня». Ярость вспыхивает проснувшимся вулканом. Он выворачивается, не обращая внимание на резкую боль из-за насильного разрыва захвата, и проводит серию ударов, чтобы поймать Юнги. Он должен убедиться в том, что почувствовал. Должен добиться ответа. Но Юнги, распознаёт изменившийся настрой альфы. Он видит ошибки в атаках Чона и легко уклоняется. Просто блокирует, отступая, и поджидает подходящий момент, чтобы сделать ловкую подсечку. Хосок замечает это, но ему не хватает скорости и совсем чуть-чуть дистанции. Спина альфы жёстко встречается с полом, а тело придавливают — Юнги сидит сверху, удерживая руки Чона, который замирает не в силах действовать дальше. Их лица оказываются совсем близко друг к другу, и оба сглатывают от настолько крошечного расстояния между ними, не зная как правильно реагировать. В полумраке зала глаза омеги блестят, и Хосоку кажется, что в них мерцают звёзды, а близость кожи, которая буквально усыпана капельками нектара, укрепляет в нём желание не отпускать. Юнги отпускает руки и выпрямляется, но остаётся сидеть на Чоне. Внутри него словно шевелится пушистое нечто, и он замирает в ожидании. Пристальный взгляд альфы завораживает, а руки, которые он опускает на бёдра, согревают и посылают мурашки. Напряжение и волнение о предстоящей операции, магнетизм между ними, ожидание — всё смешалось в один бурлящий коктейль. Время застывает, каждый вздох кажется последним перед тем как зверем сорваться с цепи, но смотря на грудную клетку напротив, в лёгкие проникает ещё немного кислорода. — Юнги… — шепчет Хосок, не отрывая взгляда, — Ты правда готов пойти на этот план? Ты правда… хочешь умереть? Юнги, услышав вопрос Хосока, словно сбрасывает наваждение. Он сползает с альфы и отворачивается, сев полубоком. Вглядывается в темноту зала, будто она может ответить за него — произносить вслух эти слова оказывается невозможным. Но на короткий миг во время спарринга Мин почувствовал себя свободным и уже не был так уверен в своём желании. После долгой паузы он поворачивается и молча оттягивает ворот футболки, обнажая шею. На бледной коже отчётливо виднеется татуировка змеи, плотно окольцовывающая его горло. Змея, символ клана «Змей», символ его прошлого, символ его несвободы. — Я не могу быть свободен по-другому. — В голосе сквозит отчаяние. — И только одно может меня спасти. — А если я дам тебе возможность сжечь мосты и себя прошлого? — Хосок говорит твёрдо, надеясь, что Юнги почувствует его решимость. Юнги отворачивается, но Хосок успевает заметить, как уголок губ дёргается в улыбке, а в глазах кометой пролетает надежда. Слабая, едва заметная. Но этого достаточно.