Цветение

Во второй раз сотворять сон Рейгена было не так приятно, как в первый. Пропало ощущение безграничности, оттенки потускнели, материя сознания как будто стала менее гибкой. Экубо больше не чувствовал, что делает что-то, что делал всегда, что должен делать и с чем справляется блестяще — но всё равно нырнул в своё искусство глубоко и с рвением. И он превзошёл себя. Но самое главное, что он сделал хорошее дело для Рейгена. Очень, очень хорошее дело — как друг, знающий его и разделяющий с ним увлечения. Экубо сотворил для него бесконечность: бескрайняя толща океана, бесконечный стеклянный мост, бессчётное число гигантских медуз, плавающих вокруг него. Их головы — прозрачные, радужноватые, будто стеклянные шляпки грибов, — и ленты их щупалец, цветные, узкие и широкие, прямые и волнистые; они завораживали Рейгена. И он брёл по коридору своего личного сказочного океанариума, а Экубо следовал за ним и наблюдал, как водные блики высветляют его спокойное лицо. Полупрозрачный розовый, акварельный голубой, тюлевый лиловый; цвета медуз — все жидкие, но сочные, густые в сердцевине — искорки пульсирующей жизни, — а к краям бледнеют и становятся настолько тонкими, что растворяются в воде. Экубо особенно нравились цвета. А саму подводную жизнь он знал плохо — не доводилось много с ней сталкиваться, — поэтому за строительным материалом пришлось обратиться к памяти Рейгена. Почему-то там нашлось очень много медуз: образы получились очень хорошо, но движения всё ещё не хватало. И Экубо зачерпнул пригоршню из восприятия музыки, и сновидение сложилось полностью. Вокруг Рейгена плыли витые, волнистые мелодии; плавно колыхались шляпки, тягуче вздрагивали щупальца, и мотив лился умиротворённый, но немного печальный. И Экубо наблюдал, как через игру этих загадочных существ Рейген тоскует и отпускает свою собственную слабость. Они причудливы и даже в чём-то абсурдны: тут — зонтики, шапочки, светящиеся абажуры, там — праздничная мишура, и кружева, и растрёпанные шёлковые нитки, и кислая капуста. Ленты чередуются со жгутами. Плавленное стекло вливается в воду, и застывает, и тут же оживает. И музыка плачет, но слёз не видно под водой… Медузы — нелепые, но такие чувствительные и искренние. Хрупкие, будто вот-вот растворятся насовсем… но продолжают плыть в одном направлении. Экубо гадал, почему Рейгену они так нравятся. Но глубоко у себя внутри уже будто знал ответ. — Так приятно, что мне снятся эти сны… — сказал Рейген. — Я в последние дни… что-то как-то тяжело. Будто меня кто-то проклял. — Я бы уже давно заметил, будь это так, — попытался подбодрить его Экубо. — Я знаю. Просто… тяжело почему-то. Тяжело по утрам просыпаться. Тяжело каждый день слушать одно и то же. Тяжело просто быть… вот так. — Но так ведь не будет всегда. У тебя половина штата в отгуле: это изменится уже совсем скоро. — Разве? — Рейген замедлил шаг и напряжённо, горько усмехнулся. — Время от времени кажется, что ничего не поменяется. Потому что вот это — правильно. Всё остальное — неправильно. Иллюзия. Экубо хотел начать разубеждать его, сказать, какие это всё мелочи и глупости — или хотя бы что он справится, что бы ни случилось, — но замешкался. У Рейгена есть все основания, чтобы беспокоиться по поводу своей работы. Он начинал как мошенник, ему всё ещё временами приходится проворачивать мудрёные махинации. Но кроме этого — он теперь удерживает вместе целый офис и направляет тех, кто на самом деле защищает людей, а за последний год заказов, связанных с настоящими призраками, стало только больше. Заказов, с которыми Экубо по необъяснимой причине не всегда может помочь. Он и так не способен полноценно заменить человека в качестве работника — и при этом ему не удаётся заставить себя сделать крошечный шаг и поглотить какого-нибудь мелкого духа. Даже с этими фонарями… Он только и делал, что таскался за всеми, вставляя время от времени острые комментарии. Много ли толку от этого?.. В сложившейся ситуации есть и его вина… пусть даже Рейген иногда находит его советы полезными. Может быть, сейчас слова тоже помогут. — Этот мост — иллюзия, — сказал Экубо. — Он бесконечен, а значит — иллюзия. В реальном мире нет ничего бесконечного или абсолютного. Можешь мне верить, я убедился в этом со всех сторон… — Как бы это странно ни звучало, иногда мне трудно отличить реальность от выдумки. Всё ощущается реальным… Я иногда чувствую, будто люди видят меня насквозь. Но не так, как ты… — И чем я от них отличаюсь? — Ты привык ко мне, наверное, — пожал плечами Рейген. — А я привык к тебе. С тобой всё… всё по-другому, — произнёс он, отворачиваясь. — Иногда кто-нибудь смотрит на меня, и у меня появляется это ползучее ощущение под кожей. Все знают всё обо мне. Экубо смотрел на него и гадал: неужели что-то в нём надломилось после того, как он раскрыл Мобу, Томэ и Серизаве свой секрет? Или же так было задолго до того, как это произошло? Маленькая медуза проплыла перед его лицом, лёгкая и тонкая, будто сгусток света. Рейген заворожённо наблюдал, как подрагивают её внутренние уплотнения и жилки, и потом — как её уносит невидимое течение. — Я прозрачный, — сказал он. — У меня нет скелета. Только кишки и противные внутренности, и всё тяжёлое и грязное, что я не способен переварить... Экубо тоже смотрел за крошкой-медузой, и эта очевидная параллель, которую прочертил Рейген, показалась ему очаровательной и смешной одновременно. Он не смог удержаться и спросил: — Тебе это разве не кажется красивым? Иначе зачем бы тебе всё вот это снилось? — И правда, зачем?.. — пробормотал Рейген и внезапно взглянул на Экубо: — А ты думаешь, что это красиво? Тот обомлел и чуть сильнее слился с водой. Неужели всё раскрылось: откуда взялось сновидение, чьи силы замешаны, зачем это нужно… — А я вообще ничего не думаю, — заявил Экубо, стараясь оставаться невозмутимым. Рейген насмешливо хмыкнул, но остался удовлетворён таким ответом: видимо, его проницательности и познаний в сверхсилах всё-таки не хватило, чтобы раскусить гипноз. — Ага. Точно. Вот в чём разница между тобой и остальными. Остальные видят всё это… и рано или поздно они додумаются. Они сообразят… что от меня лучше держаться подальше. Потому что как можно иначе?.. Экубо совсем не нравилось, куда шёл разговор. — Ты хочешь сказать, что я остаюсь с тобой только потому, что глупый? — спросил он, скептически нахмурившись. — Нет! Конечно, нет! — воскликнул Рейген. — Ты… — процедил он, запнулся и проглотил что-то несказанное. По выражению его лица казалось, что оно было горьким. — Я совсем не это имел в виду… Экубо совсем не нравилось, как шёл разговор. Рейген начинал с меланхолических рассуждений, быстро пробежал хладнокровные торги и штопором прыгнул в какое-то пылающее, красное отчаяние, и не собирался на этом останавливаться. Экубо пришлось выскочить перед ним, чтобы вмешаться. — Притормози. Расслабься, — настойчиво попросил он. — Мне кажется, ты перепутал причину со следствием. Прямо сейчас с тобой что-то не так, потому что ты работаешь за трёх человек, потому что твои сотрудники ушли отдыхать. А не они ушли от тебя, потому что с тобой что-то не так. И если когда-нибудь им придётся уйти, то это будет не из-за тебя, а из-за них самих. Да и то, они не уйдут насовсем: посмотри на Шигео. Он мог уже десять раз другую жизнь построить. И всё же он сейчас по уши в этом нашем деле, потому что сам так захотел. Упоминание Шигео в разговоре с Рейгеном было своего рода козырем. Экубо старался не чересчур много его использовать — из-за непредсказуемых побочных эффектов, — но как же хорошо он лёг на стол в этот раз… Экубо с удовольствием наблюдал за искоркой, которая сверкнула в глазах Рейгена, как на остром ледяном осколке. Метнулась, погасла, сделав взгляд мягким и едва видимо влажным. — Да, но… — проговорил Рейген. — Да, ты прав. И замолчал, взявшись за перила моста и снова глядя на волнующиеся калейдоскопные переливы воды. — Моя мама всегда хотела, чтобы я был упорным и трудолюбивым, — сказал он неожиданно. — Она хотела, чтобы у меня было светлое будущее. Экубо помедлил, прежде чем ответить. Эта таинственная фигура — мать Рейгена — слишком редко появлялась в разговорах: настолько редко, что Экубо частенько забывал, что у Рейгена вообще есть мать и семья. И пока что они не заслуживали доверия. — У тебя собственный крупный бизнес, — произнёс Экубо, всматриваясь в струящиеся потоки щупалец. — Это не достаточно светло? — Крупный бизнес? — Ты вон еле успеваешь отдыхать! — И чья это «заслуга», бизнеса или моя? Экубо протяжно вздохнул, покачал головой и улыбнулся, лукаво глядя на Рейгена. — Любишь же ты присваивать чужие заслуги, а? Тот усмехнулся почти неслышно: нотки его голоса растворились в грустной мелодии цвета и мерцания. И посмотрел на Экубо в ответ. — Да, да... В самом деле… Я делаю, всё, что могу. Всё, что могу сейчас. Он машинальным движением попытался поправить галстук, но обнаружил, что одет в разгильдяйски помятую пижаму. Чуть-чуть прищурился: а чья это заслуга? — Я думаю, что всё намного сложнее, но… Спасибо, — сказал он в конце концов. — Приятно слышать эти слова, как бы там ни было. Было предельно ясно, что Экубо ни в чём его не переубедил, и настолько же очевидно — что ему стало легче. И этого пока что достаточно. Медузы кружились, вальсировали и пускали светлые блики по его спокойному лицу. В Рейгене тоже пульсировали мелодичные, водянистые цвета, когда он вдруг признался: — Знаешь, иногда я рисую тебя, чтобы успокоиться. И это помогает. Я расслабляюсь и ни о чём не думаю… Но, бросив встревоженный взгляд на Экубо, он тут же одёрнул себя: — Потом, конечно, я выбрасываю эти рисунки… Но один рисунок всё-таки оставил себе. Это уже непоколебимый факт — и Рейген понятия не имеет, что Экубо знает, а потому не может отрицать. Не отберёт, не обесценит: он навсегда останется глубоко внутри — Экубо теперь был в этом уверен — в груди, которой нет, на месте сердца, которое не бьётся, и будет гореть, и греть, маленький, но способный создавать целые миры, бесконечные иллюзии… И это всего лишь один рисунок, а было их… сколько? Сколько раз Рейген вытаскивал его образ из памяти, звал на помощь?.. И раз за разом он сминал свои труды, мысли, чувства и бросал в мусорную корзину. Досадно. Но почему-то сладко. И Экубо снова ощущал, как что-то ёкнуло внутри, переключилось, и нежность снова разливалась тягучим мёдом внутри его оболочки. — Хорошо, что у тебя есть, на что отвлечься, — сказал он. — Продолжай. Ты дал своим коллегам заслуженный отдых, ты работаешь усерднее и это — правильно. Ты молодец. И как только они вернутся, ты получишь свою передышку. — Да… как только, — эхом повторил Рейген и облокотился на перила. — Как только я распутаю это, дьявол его дери, сумасшедшее дело… Хоть бы одна новая зацепка… хоть бы одна… И когда он произносил эти слова, прямо перед ним проплывала огромная медуза. Несколько медуз помельче следовали за ней и путались среди её щупалец… пока вдруг не растворились в них. Одна, другая, третья — всех их поглотила исполинская родственница, несколько раз мигнула, будто лампочка, и продолжила путь как ни в чём не бывало. Экубо застыл в замешательстве и лёгком оторопении: он мало знал о морской жизни, но что-то подсказывало ему, что настоящие медузы так себя не ведут. Неужели его собственный жизненный опыт проник в это сновидение настолько глубоко, что начал изменять его?.. Однако Рейген абсолютно не выглядел удивлённым или смущённым. На его лице одна мысль стремительно сменяла другую, и он приоткрыл рот, соображая, какую из них высказать первой. Экубо понимал, что это означает. Рейгена озарило. — Ну конечно… — пробормотал он, отталкиваясь от перил. — Почему я раньше не додумался?! Я, дурак, считал, что всё началось с фонарей! Но на самом деле… на самом деле — всё как у медуз, маленькие оказываются поглощены первыми! Пока не доходит очередь до более крупных. Их сложнее проглотить, разве нет? — Медузы так делают?.. — Не важно! Что я хочу сказать: всё наверняка началось с домов. Просто никто этого не замечал, пока из них не высосали больше энергии… И… и вся моя хронология не верна. Всё случилось в другом порядке… это может стать прорывом, о, таким большим прорывом! Экубо не совсем понимал, какого именно развития событий ожидал, но произошедшее точно не соотвовало этим ожиданиям. Рейген выглядел как фонарик, которому заменили батарейки, и Экубо не видел его настолько энергичным ни разу за последние несколько дней, а потому постарался обрадоваться. Но Рейген внезапно посерьёзнел, опустил плечи и сказал: — Я должен проснуться. — Уже?.. — вырвалось у Экубо. Его голос недвусмысленно дрогнул, но на это уже было плевать: сон начинал тускнеть и распадаться; Экубо паниковал; мысли мелькали: этот сон — его творение, он может вывернуть его как угодно, он может заставить Рейгена остаться… Но волна чувств быстро схлынула. Экубо опустил руки. Всё равно ничего не изменится, пока Рейген не разберётся с фонарным кризисом: его можно только подтолкнуть к победе, а после неё, может быть… — Я должен проснуться… — повторил Рейген. — Но… Он снова взялся обеими руками за перила, но на этот раз стиснул их так крепко, что Экубо на мгновение испугался, не теряет ли он равновесие и не упадёт ли с моста. Тогда пробуждения точно не избежать. Но пока что у Рейгена оставалось то, за что можно хвататься. — Конечно, ты просто какой-то сегмент моего же сознания… — проговорил он. — Но, Экубо… скажи… Ты продолжишь работать со мной? Ты не уйдёшь? Не исчезнешь?.. Он ни разу не посмотрел в сторону, когда задавал вопрос: его остекленевший взгляд утопал в плывущем движении, но Экубо чувствовал, будто в эти мгновения Рейген вцепился в него, и действительно падает, и всё, и мост, и бесконечная толща воды, висит на одном только ответе, ещё не прозвучавшем, но таком надёжном… И уже начинало казаться, что эта тяжесть заключена не в ожидании ответа, который Рейген и так наверняка знает, а в обоюдном понимании того, почему вопрос вообще был задан. И, к своему же удивлению, Экубо пришлось приложить усилие, чтобы слова звучали легко и ободряюще. — Конечно, нет, — ответил он. — Мне нравится работать с тобой! Я мог бы провести с тобой вечность. У меня и есть вечность, — утверждал он, ощущая, будто давление и вязкость воды становятся настоящими. — Я обещаю, что никуда не исчезну… пока она не кончится. Он улыбался, но ему стало непереносимо грустно от того, с каким напором он минутами раньше объяснял Рейгену, что не стоит путать иллюзию с реальностью. Но уверенность, что огонь может гореть всегда — разве не есть самая наивная иллюзия?.. Даже если топливо для него никогда не иссякнет. Чувства не иссякнут… а вот злой дух без цели — может. Но вся тяжесть и все сомнения рассеялись, как только Рейген повернулся к Экубо. Он отпустил перила. Он был невесомым, но всё ещё материальным. За последние дни Экубо уже успел немного приглядеться к себе. Он расшифровал сигналы огней, которые горели у него внутри. Найдя в кошельке тот рисунок, он хотел увидеть, он хотел ощутить вживую… как Рейген смотрит на него. Как вырисовывает взглядом каждый штрих, как разбирает на лёгкие, послушные линии, которые вьются под его пальцами… В этот момент на бесконечном мосту Экубо знал, что его желание сбылось. Он нашёл тот самый взгляд. — Экубо… Рейген шагнул вперёд. А Экубо успел только заметить, как он мельком облизнул губы, неловко прикрыл глаза и из-за этого сначала нашёл его щёку вслепую, коротким, сухим полукасанием задев её красноту. И Экубо было стыдно и досадно зажмуриться, когда Рейген поцеловал его, но по-другому просто не мог — иначе рассеялся бы в горячую пыль. И всё же он хотел видеть его в последние мгновения перед пробуждением. Он хотел видеть его так жгуче и отчаянно.