век-волкодав

если хоть раз тебя сажали в клетку, ты будешь знать это чувство. как будто падаешь, и падаешь так ужасно долго, что с каждым вздохом переживаешь смерть. и он знал это чувство. он знал все клетки, все прутья, весь металл — треск заклинания, которое сделано только для того, чтобы впитывать звук. это место... щёки болят из-за долгого смеха. мысли крошатся с плесневелого потолка — всё это так выразительно, бьёт наотмашь, когда ты блэк, и кровь твоя сгущена вековым безумием. ты падаешь так ужасно долго, и ты должен умереть. никаких чар на замкé. только хорошая еда. и никаких, никаких звуков — ты должен, должен, должен начать двигаться, бросаться на стены, избивать себя, ты должен окуклиться в ненависти, апатии, в своей вони, и грязи, и рвоте, и моче, и, в конце концов, умереть. слышишь? ты должен у-ме-реть. как и все они. на запястьях и щиколотках так много царапин. звук мятого хвороста — скрежет грязными ногтями по коже, по костям, — этот звук поглощается стенами, и ты сгибаешься, ты сворачиваешься в клубок, чтобы услышать его, обнаружиться живым. строение из локтей-коленей скрипит, как обветшалая хижина. и горло болит. очень. но ты же слышишь? никаких звуков, кроме щёлканья зубов, и стены упиваются им; у стены пропитаны твоей глупостью, и однажды они начинают смеяться твоим смехом, ме и однажды они начинают смотреть твоими глазами на всю свою грязь, и рвоту, и мочу, в которых ты должен стать трупом, реть и однажды они крадут твои воспоминания. их не существует — не в твоей голове ни того, как регулус пробирается сквозь заросли сада, следуя за ним так упрямо, что воздух дрожит; ни того, как улыбка превращает лицо джеймса в сплошные вспышки восторга, когда лили обнимает его; ни того, как морщинки у глаз юфимии заставляют её глаза сиять так радостно — из-за него; ни того, как чувствуется раннее зимнее утро, когда он завернут в одеяло и чужие руки и ноги, и только хочется вжаться в чужие ребра, и снова уснуть. есть только хорошая еда, бредовые сны, запах немытого тела. а тебя — нет, тебя не существует. улыбки стен путают твою глупую голову, и стены скалятся, стены хмурятся, стены стонут; стены делают, сумасшедшие — туки-тук, туки-тук. тебя поймали и съели, а расцарапанные кости поставили в будущую смерть — кирпичом на кирпич. слышишь? стук. стены снова взрываются смехом. воспоминание о том, как они устроили цветочный салют, сжёвывает щербатыми башнями. звонок в телефонной будке, в трубке шорох рыжих волос, пластик трещит, отчего-то тёплый. звук на вкус — сигареты. дрожь мотоцикла под бёдрами, и этот совсем ненужный рёв, и весь этот пот, который был пролит, чтобы заставить ужиться магию и механизм. запах машинного масла такой густой, что оседает на языке. он хвалит его за проделанную работу, а сам ничего, ни-че-го не понимает в мотоциклах, и он выторговывает поцелуй. а ты — ты ничего не слышишь. Твоей головой пробит асфальт на маггловской улице, где в таинстве фонарей и далёких сирен совершался поцелуй, и шла война, и они украли у неё только мгновения. мысли не приживаются, и башни скалятся, оскаливая твой рот. щели-губы пропускают неуютные сквозняки, принесённые поцелуями смерти. оттуда, куда они отправились (где не будет всего прокажённого, трясущегося, жалкого.) они, ох (и свист и рёв и клёкот лёгких), так далеко, и так невозможно молоды. а стены скалятся, и стены клацают щербатой пустотой, высвистывая то, что щели-губы упустили. все поцелуи, улыбки, сказки. они ничего не подарят их мальчику, и они не подарят их жизнь словами, не сделают ничего для него одного, такого маленького и такого прекрасного, пахнущего лили так сильно и так чисто, и пахнущего смертью, как они. ты помнишь? стены скалятся, щурятся, клокочут, превращают мысли в этот пот, эту кровь, эту грязь, покрывают плесенью твои кости. и ты слышишь вой. и не спишь.