век-волкодав

чтобы намеренно делать ошибки, нужно знать поле игры как свои пять пальцев, — сириус понимал это лучше всех. у него было удовлетворительно по всем предметам, где профессор позволял себе расистские штучки, даже если сириус мог с закрытыми глазами пересказать содержание экзаменационного листа и исполнять заклинания невербально. но он так не хотел думать об этом, так не хотел. у сириуса была свобода, и жизнь, и звуки, и он часами лаял на белок, чтобы слышать себя и свой лай, непохожий на голос отца. он скулил, и рычал, он визжал и носился по лесу. наконец-то было лето. ребра прогрелись. ему одному принадлежал весь подкронный мир. ребра прогрелись, и бледное солнце британии топило его грудь желанием, которого он был лишён. он был собакой, и он лаял на белок, и носился по чаще, и никакие слова в его голове не горели сильнее, чем воспоминания и желания, отвоёванные у щербатых башен. и, ох. воспоминания. он скулил, потому что собаки скулят, когда им грустно, и печально, и внутри все саднит, и хочется просто радоваться и играть, но мысли мельтешат, как запахи, и внутри все так воняет предательством и непониманием, что… сириус собака, и это значит, что счастье граничит с тоской, что после гонки за белками он часами лежит на холодных камнях, не хочет ни есть, ни пить, и с первыми лучами солнца он снова рассекает воздух, прыгает так, что захватывает дух, а потом снова ищет тихое место, как будто — чтобы умереть, и собака плачет. собака думает просто, а мысль о том, что есть вещи хуже расистских штучек (мысль о гарри, и дамблдоре, и о попытке похоронить его тело вместе с разумом в азкабане), эта мысль сложная. она больше его груди и сильно больше сердца, и она саднит, отторгаемая. это хуже, чем питер. предать — так мало, так сильно меньше его глупого собачьего сердца. воспоминания на вкус как драже, в них лили и джеймс и ремус заботятся о питере, и потом драже взрывается, и сириус умирает в ритм каждому вздоху по пути в азкабан. мысль о питере — мертворождённая, потому что собака думает просто, а сириус — нет. он скалится, когда приходит сон. ему все равно на вальбургу, и ориона, и регулуса, и питера, ему все равно на каждого чёртового труса, не имеющего ни головы, ни сердца; гордящегося этим, пока не кончится война. война, которую вели они, дети, дети, дети, которая оставила других детей сиротами, вырвала из домов жизнь, и которая не была закончена. этого много для собачьего сердца. оно бьётся, защищает. крадёт в горячую кровь его пылкую мысль, тушит искры костра, рёв мотора, запах земли и плоти на шерсти. оно напоминает: им семнадцать, асфальт разбит временем, и фонари тлеют, чтобы скрыть их пьянящие объятья. сигарета оставляет полосы на стене, и завтра их смоет дождь, — все так просто в этом по-маггловски волшебном мире, когда они крадут мгновения у шагающей войны. сердце тушит пылкую мысль, но только для того, чтобы выковать из неё что-то острое, вложить сириусу в руки и дать проткнуть чужую грудь. он идёт собачьими лапами, двигает собачьими мышцами, рвёт плоть собачьей пастью. он рядом с лондоном, и — лето. собаке не тепло. кости вставляются в пальцы, в конечности, в грудь. челюсть щёлкает, и он думает, как дамблдор отправил на смерть детей, а потом отправил сириуса гнить, позволив существовать питеру. и он думает о том, как дамблдор поставил себя во главу сопротивления, а потом перенял правила игры, цинично отдавая приказы. И дети — против детей, и дети — против взрослых, и их могилы — ярды новых могил. кровь бурлила в его собачьих сосудах, и он скулил, и он бежал, и он, наверно, забыл, какого быть человеком, но собака плакала вместо него — горечью от того, как сильно человек её подвёл. он принёс себя из азкабана, потому что обещал. он — даже частями, калейдоскопом собачьих глаз, сириус смотрит на гарри глазами джеймса и лили и плачет за них (он, бесполезный, не пускает свои слезы) — и, ох, как он хотел показать им его. гарри тринадцать. у него плохая одежда, отросшие волосы, джеймсовские руки, джеймсовский нос, очки, волосы, смуглая кожа. у него глаза лили и голодный несчастный взгляд. собака часто смотрела на детей, которые опасались её дёргающегося хвоста, и неумелой улыбки, и остатков мяса на шерсти. собаку боялись, хотя она скулила, и молчала, и лаяла звонко и радостно, а гарри было тринадцать, и он был добрым ребёнком, плохо выглядящем и таким жадным, полным любви. и когда собака ткнулась мокрым носом в ладонь, гарри засмеялся.