Пленница

Северянки, развязанные лишь на время кормления, глотали эту жижу, стараясь не думать о ее вкусе и запахе. Вместе с жижей они глотали горечь поражения, отчаяние и надежду на то, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Иногда вместо жижи им доставался лишь снег, который они жадно ловили ртами, пытаясь утолить голод и жажду. Холодный и безвкусный, он лишь на время приносил облегчение, оставляя после себя ощущение пустоты и безысходности. Так они и шли, день за днем, лишенные всего человеческого. Голод, холод и унижение стали их постоянными спутниками, напоминая, что они — лишь пленницы, лишенные свободы и права на достойную жизнь. Пленниц пригнали в город, который больше походил на кошмарный сон. Кривые, покосившиеся дома, казалось, вот-вот рухнут под собственной тяжестью. Улицы кишели грязью и зловонием, а жители этого жуткого места, словно вороны, слетелись на пленниц, осыпая их градом грязи и оскорблений. Лира и другие женщины почти не успевали уворачиваться от летящих комьев грязи, чувствуя, как унижение и страх сжимают их сердца. В центре города их согнали в жуткий загон, где уже томились сотни таких же несчастных, как они. Ночь опустилась над городом, принося с собой холод и мрак. Изможденные женщины, пытаясь согреться, прижимались друг к другу, образуя живой кокон. Лира, впервые за долгое время, забылась сном, ища спасения от ужасающей реальности в мире грез. Утро разорвало тьму над загоном криками и лязгом железа. Несколько огромных женщин, чьи лица были скрыты под капюшонами, ворвались внутрь, размахивая плетьми, словно бичами судьбы. Их глаза, холодные и безжалостные, скользили по лицам изможденных женщин, выбирая жертв для предстоящего кошмара. Старых и больных отталкивали в сторону, словно ненужный хлам. Мускулистых женщин, чьи тела еще сохранили следы силы, грубо хватали и оттаскивали в другую часть загона, где их ждала, возможно, еще более страшная участь. Лира, хрупкая и нежная, как цветок, была выставлена вперед, словно на витрину. Ее сердце колотилось, как пойманная птица, готовая вырваться из груди. Вместе с другими молодыми девушками ее вытолкнули из загона и построили в подобие шеренги, где они стояли, дрожа от холода и страха, прижимаясь друг к другу в попытке найти хоть какое-то утешение и тепло. Затем последовало самое страшное — раздевание. С них сорвали и без того изорванные лохмотья, которые еще недавно служили им одеждой, оставляя их нагими и беззащитными перед жестокими взглядами надсмотрщиц. Девушки пытались прикрыться руками, но это было бесполезно. Их тела, истерзанные голодом и дорогой, выставлялись на всеобщее обозрение, словно куски мяса на рынке. Но на этом унижения не закончились. Другая женщина, с плетью в руке, начала обходить шеренгу, нанося удары по телам девушек, заставляя их опустить руки и расправить плечи. Она ощупывала их, как скот, изучая каждый сантиметр тел, проверяя на пригодность. Затем она заглядывала им в зубы, словно они были не людьми, а животными, которых готовили к продаже. Этот кошмар продолжался до тех пор, пока надсмотрщицы не выбрали тех, кто им был нужен. Остальных, словно мусор, отбросили обратно в загон, где они могли лишь оплакивать свою участь и ждать следующего дня, который, возможно, принесет им еще больше страданий. К Лире подошла сильная, мускулистая женщина. Она резко встряхнула девушку за плечи, заставив ее поднять голову. Грязными пальцами женщина грубо подняла подбородок Лиры, заглядывая ей в лицо, оценивая ее, как скотину на рынке. Затем, не обращая внимания на страх и отвращение в глазах Лиры, она открыла ее рот и заглянула в зубы. Но это было только начало унизительного осмотра. Женщина начала ощупывать Лиру, грубо хватая ее за маленькую аккуратную грудь, ощупывая бока, бедра и, спускаясь ниже, грубо вторгаясь пальцами внутрь девушки. Лира едва сдерживала порывы тошноты, ее тело дрожало от отвращения и унижения. Она не пыталась вырваться, зная, что это бесполезно, что любое сопротивление лишь повлечет за собой еще большее насилие. Когда этот унизительный осмотр закончился, женщина, не говоря ни слова, отошла от Лиры и принялась за другую пленницу, подвергая ее такому же грубому и унизительному осмотру. Лира, словно тень, отступила назад, пытаясь спрятаться от чужих глаз, от чужих рук, от этого кошмара, который стал ее реальностью. Лира не могла понять, сколько прошло времени, когда её, дрожа от холода и страха, загнали через город, как скот вместе с другими девушками. Им не позволили подобрать свое тряпье и опять куда-то погнали, только уже голыми и совершенно беззащитными. Лира чувствовала, как острые камни улиц колют её босые ноги, и сквозь туман страха замечала, как горожанки смеются, тычут пальцами, кидают грязью в их голые тела. Её кожа, бледная от холода и унижения, горела, обожжённая от стыда. Затем пленниц загнали в какой-то дом. Лира не понимала, что это за место, только чувствовала, как стены давят на неё. Это была баня, лире и другим девочкам приказали вымыться. Она лила воду на свою кожу, желая хоть как-то очиститься, но, казалось, это только усиливало тяжесть. Вода смывала грязь, и усиливала ощущение собственной ничтожности. Девушки пытались пить эту воду, заглатывая её, пытаясь утолить жажду. Вскоре им выдали серые тряпки, которые едва прикрывали их тела. Это было всё, что осталось от их достоинства — рваные клочки ткани, напоминающие, что они были когда-то людьми. Потом их загнали в другую часть дома, где на полу валялась солома. Лира рухнула на неё, как и другие девушки, почти без сил, бессильно отвернувшись от всего, что происходило вокруг. В этом забытье было единственное спасение. Но вот, когда усталость и отчаяние достигли своего апогея, им принесли миски с едой. Это была не еда, это было что-то, что невозможно назвать пищей, — отвратительная овсяная каша, пахнущая гнилью. Лира едва смогла оторваться от тени своего сна, и её рука дрожащей хваткой схватила миску. Она ела, не чувствуя вкуса, но это была еда… Это было первое её утешение за многие дни, и она, как жаждущий зверь, поглощала пищу. Заснув на соломе, Лира больше не видела света. Она впала в сон, который был путающим и неясным. Её разум растворялся в бреде, и она не могла понять, где была реальность, а где её мучительные видения. Она видела свою мать прекрасную королеву. Эльзу. Алию… они появлялись и исчезали как призраки. Голоса их звали её, но Лира не могла дотянуться до них. Она кричала их имена, отчаянно требуя помощи, защиты, любящего прикосновения, но её голос утопал в пустоте, как её тело среди этой ночной тьмы. Каждый момент размывался, как старая, невыразительная картина. Но она помнила одно — она кричала. Кричала за мамой, за Алией, за Эльзой. Кричала за тем, что утратила. Но никто не ответил. И, возможно, никогда не ответит. Лира спала долго и крепко, словно пытаясь наверстать все те бессонные ночи, полные страха и отчаяния. Проснулась она от тихих шорохов и вздохов. Девушки, сбившись в кучу, прижимались друг к другу, пытаясь согреться и хоть немного успокоить себя. Многие плакали, кто-то тихонько всхлипывал, кто-то, наоборот, пытался подбодрить подруг, говоря, что всё будет хорошо. Лира, не раздумывая, прижалась к девушке, лежащей рядом. Они обняли друг друга, ища тепла и поддержки в объятиях. В этот момент они были не просто пленницами, они были сестрами по несчастью, объединенными общей бедой. В голове Лиры зрело твердое решение — она никому не скажет, что она принцесса. Она понимала, что этот секрет может повлечь за собой только новые страдания и унижения. Сейчас она была не принцессой, а одной из многих, обездоленной и униженной. И это было ее спасением. Она решила быть сильной, чтобы помочь другим выжить в этом аду. Она не могла позволить себе сломаться, ведь тогда другие останутся без шанса на хоть какую-то поддержку.