Окно в Чужие Миры

      Сна лишённый, утрéнью чело я клоню,       И, едва ли очнувшись, в хваленья вступаю.       Мерность лауды медленной спать заставляет,       Но, умывшись водою, на приму иду.       Псалмы тертии длятся несчётно — позор,       Ведь сливаются с сикстой и ноной в потоке.       Утопаю я в вере душою… Пороком       Навсегда осенён.       Что за вздор?       Что за вздор?..       Вдруг свободы минуты, издёвкою злой,       В веренице молений так жданно взрастают.       В город выйти епископы нам позволяют —       И пропал я, пленённый.       Пленённый тобой.       Я бегу, словно агнец в родимое стадо,       Чтоб к пастушке прильнуть головою своей,       И Господь недоволен любовью моей…       И мне боле молитв, поклонений не надо.       Ярче злáтых крестов огнь прядей твоих,       Зеленей витражей очи леса густого,       И сама ты мне служишь по жизни остовом,       И твой голос — источник речей колдовских.       Я дрожу словно лист под порывом ветров –       Я не должен, не должен тебе поддаваться…       Но не должен ли Бог дозволять нам влюбляться?       Затворят предо мной врата Райских Садов,       Ведь разорвано сердце моё пополам:       Половиной одною я Господу верен,       А другая решает, что полностью скверен       День, коль руки твои я в своих не держал.       …

***

      — Ох! Здравствуй, здравствуй, мой хороший! — Старушка, что открыла дверь, плотнее запахнула тонкий халат. — Проходи, на пороге не топчись.       Даррен проверил адрес в заметках — не спутал. Пришёл туда, куда нужно, теперь уже точно.       — Добрый день. Спасибо.       Тяжёлым шагом вошёл внутрь и, увидев ковры на полу, сбросил рваные кеды, аккуратно поставив у самого входа. Хозяйка, совершенно не смущаясь незнакомца, тут же порхнула на кухню, послышался щелчок чайника и звон посуды.       — Глянь-ка, прямо перед тобой — дверь в ванную! Приходи как руки вымоешь!       «Интересная женщина. И ведь даже не боится… Хотя кого я вообще способен напугать?»       Ванная комната оказалась небольшой и очень уютной, выложенной цветочным кафелем и выполненной в приятных зелёных тонах, как и вся квартира. Прямо над раковиной висело зеркало, в которое мужчина старался не смотреть. При каждом взгляде на самого себя его тошнило, и даже не от того, что он был недоволен своим внешним видом.       Мать назвала его Дарреном, но имя казалось чужим. В каком возрасте он бы не видел себя — тело тоже ему не принадлежало, будто мог и должен родиться не в бедной семье бухгалтера, а где-то… Не здесь. Где — он и сам не мог ответить. Весь мир прятался от него за толстым мутным стеклом, все движения совершались на автомате, реальность он видел подобно записи с Ютуба. Прямо сейчас ладонь ловит мыльную пену под сенсорным диспенсером, рука моет руку, подставляется под поток едва тёплой воды, но всё происходящее не имеет веса и смысла.       Руки сами отираются о висящее рядом полотенце, затем лезут в карман за смартфоном и спутанный разум ещё раз проверяет адрес, сверяя с виденной накануне табличкой на доме.       «Успокойся. Ты ничего не спутал».       Смартфон грязный, и руки — тоже. Снова.       Но задерживаться в ванной комнате — признак дурного тона, посему Даррен вышел и направился на кухню. Встретили его большим куском шарлотки, дымящимся и ещё горячим, рядом стояла кружка такого же горячего чая. Старушка в принципе казалась странной, а сейчас и вовсе вызвала сомнение в здравомыслии. Кутаться в халат, пусть и тонкий, в разгар лета, да ещё и пить такие напитки… Но мужчина списал это на её возраст и недостаток уходящего из организма тепла. В переписке по поводу аренды квартиры хозяйка казалась более чем адекватной.       — Ну, рассказывайте, мистер. Как добрались? — Она уселась напротив, взяла свою кружку и улыбнулась, сощурившись от солнечного лучика в окне. — Ты, случайно, не один из организаторов, нет?       — О, нет-нет, миссис Польтер, я просто турист. Добрался… С переменным успехом.       Даррен не стал рассказывать о бешеной трёхлетке, что орала в «Сапсане» до тех пор, пока ей не выдали плюшевого уродца, а так же о карикатурном менеджере чего-то-очень-важного, что во всеуслышание проводил какой-то брифинг по видеосвязи.       — Но ты ведь привёз с собой костюм, факела? Роль, может, взял какую?       — Н-нет… Я не любитель нарядов, да и последние деньги ушли на поездку. Мне больше интересна информация, экскурсии, атмосфера.       — Как же это без костюма-то? — запричитала старушка. — Молодец, что интересуешься историей, но наряды и прочее — они ведь и создают атмосферу! Вот придёшь на праздник в джинсах и будешь как белая ворона.       За себя стало стыдно.       — Ты не подумай, я тебя не ругаю! Просто мэрия так старается, а ты вот… Ну да ладно. — Польтер махнула рукой и всё с той же улыбкой отхлебнула чай. — Я ж сама ведь лет с трёх каждый фестиваль помню! Меня ещё матушка водила, а отец-то тогда уж погиб давно. Каждый год весь Ковентри из кожи вон лезет и получается просто прекрасно! Будто мы и сами все в древности оказываемся, ну разве не волшебство?       — Волшебство, конечно.       Под живую речь мужчина немного расслабился и внимательно слушал, пожёвывая пирог.       — Вот, а я о чём? Вообще ведь сам праздник-то как называется? Фестиваль леди Годивы. Тебе, верно, на экскурсиях её историю расскажут, но в сути своей этого и не было никогда.       — Простите, не совсем понимаю.       Старушка вновь заохала и взмахнула руками.       — Это ты прости старую — сейчас объясню. Сама легенда города Ковентри очень красивая — мол, подданные графа Леофрика страдали от высоких налогов, а жена его, Годива, просила ослабить налоговый гнёт. На одном пиру в тыкву пьяный Леофрик возьми да и ляпни: «Налог снижу, да только пусть жена моя обнажённая проедет по улицам Ковентри на коне!» Все, разумеется, в ужас, но не Годива. Она что сделала? Предупредила жителей, что поедет, и они так любили её, что затворили все ставни и попрятались по домам, и десятого июля, на рассвете, вышла она на коне, и весь город обошла без одежды. Теперь черёд Леофрика оказался быть в ужасе, а налог он-таки снизил. Красиво же?       — Красиво, — кивнул Даррен и отломил вилкой очередной кусочек. — И звучит как правда — по крайней мере, я бы поверил.       — А не стоит, дорогой мой, не стоит. Согласно истории, Годиве на тот момент было точно больше сорока лет, и по средневековым меркам она считалась уже старухою, вот как я сейчас — а ведь в статуе её совсем молоденькой сделали, и таковой считают. Да и Леофрик настолько дурачком не был, чтобы жену свою позорить и налоги задирать. Он ведь близ Ковентри свой монастырь основал, и маленькое поселеньице сделал четвёртым по величине средневековым городом Англии, а сама Годива происходила из знатного рода и преподнесла Ковентри большие богатства в дар, так что город был очень богат. Брать такие налоги не имело смысла.       — Хм… Довольно интересно. Вы историк?       — О-о, совсем нет, — рассмеялась старушка. — Просто очень уж нравится мне история этого города. Пусть и не совсем правдивая, но благодаря ей мы можем окунуться в былые времена, и порой они приносят нам много неожиданных открытий.       Совсем успокоившись, мужчина закончил с пирогом и подвинул к себе свой чай.       — За открытиями я как раз и приехал, и очень на них надеюсь.       — Правда? Что-то конкретное ищешь или праздное любопытство? — Встав с места, миссис Польтер направилась к окну, дабы впустить внутрь немного свежего воздуха.       — Ну… Вообще я писатель, и…       Ахнув, хозяйка обернулась.       — Звучит неплохо! О чём пишешь? Крупно издаёшься или для себя?       — Издаюсь, но не крупными тиражами. Вы, наверное, даже вряд ли мои книги на полках найдёте. Так, парочка глупых историй… Страниц триста крупным шрифтом, не больше.       Даррен тяжело вздохнул. Писательству он нигде не учился, а тем более не был бизнесменом и не умел «продавать себя». Однажды поспорил с перебравшим другом, что всю свою писанину отнесёт в издательство — и будь что будет, но внезапно им заинтересовались. Нет, совсем не в качестве перспективного автора, а в качестве того, кто заткнёт дыры мусорных тиражей и закроет план выпуска. Ежемесячно он имел с творчества какие-то жалкие копейки, которых едва хватало на оплату жилья, но в этот раз мужчина даже не стал проплачивать свою комнату на будущий месяц и потратил все деньги на эту поездку — будто отправил себя в последний путь.       Однако с того самого момента, как детские мысли начали формироваться в нечто осознанное, а из-под разноцветных фломастеров вышли первые буквы, ему не давал покоя один единственный сюжет. Он повторялся во снах, перекликался с реальной жизнью и вселял в душу робкую радость вперемешку со страхом — но его, по правде говоря, даже нельзя было назвать сюжетом. Это были призрачные образы цветных витражей, острых готических шпилей, звон колокола сотрясал сердце и душу, а слух улавливал чей-то голос. Шепчущий, смеющийся, говорящий нечто неразличимое, зовущий криком… Перерастающим в агонию ужаса.       Размышляя об этом, обдумывая детали и вслушиваясь в воспоминания, Даррен по какой-то причине ощущал себя более живым, чем в момент проживания окружающих его событий. Стеклянная преграда сознания будто бы растворялась и пропускала его в мир, которого он никогда не видел, рисуя в душе место, в котором он никогда не был. Колокол, шпили и витражи позволяли думать о церкви, а в грядущем фестивале в честь леди Годивы его заинтересовало именно место начала. Карнавальное шествие, на которое он приехал, собиралось у кафедрального собора святого Михаила — точнее, в его руинах — и прокладывало маршрут по пути отважной всадницы, останавливаясь в центре города — в парке, посвящённом ей. Каждая церковь, особенно старая, манила Даррена как мотылька манит яркий свет.       Но каждый раз почему-то хотелось сказать не про свет, а про открытый огонь. Такая метафора ощущалась более правильной.       Завершив чаепитие, собеседники отправились в небольшую жилую комнату. Как и ожидалось, она пестрела изображениями цветов, вязаными салфетками и милыми картинками овечьих стад на зелёных полях, а за лёгкими занавесками пряталось окно, выходящее прямо на руины собора — тот стоял приблизительно в километре от дома.       — Мальчик мой, ты в телефоне-то в своём проверь, всё ли условиям соответствует. А то я, старая, может забыла чего — холодильник, вроде, работает, кран не течёт, ключи я выдам…       — Бросьте, вы не настолько старая, не ругайте себя, — улыбнулся Даррен.       Настолько. Обычная вежливость.       — Нет-нет, ты, как будет время, обязательно всё осмотри!       — Не переживайте. Я ведь могу позвонить если что?       — Конечно, конечно!       Миссис Польтер и здесь открыла окно, приглашая внутрь свежее июльское лето, и принялась взбивать вышитые крестиком декоративные подушки. Мужчина присел на кровать и положил рядом сумку.       — Вы сами куда-то уезжаете?       — Я к дочери переберусь, чтобы тебе не мешать — тут недалеко, но на подготовке к фестивалю мы будем, там и встретимся. А вот про свой костюм на праздник я тебе ничего не скажу, а то ещё идею своруешь, хитрец!       Кокетливо посмеявшись, старушка пожелала ему хорошего дня и, вопреки возрасту, легко упорхнула подобно прыгливым барашкам с картины.       Даррен чего-то подождал, послушал шум за окном и глубоко вздохнул. Польтер ушла — и унесла с собой ту зыбкую радость реальности, которая едва ли могла дотянуться до мужчины сквозь досадный недуг. Таблетки он перестал пить спустя полгода третьего по счёту курса, хоть психиатр и настаивал на дальнейшем лечении — деньги кончались, а положительных эффектов препараты не приносили. Опробовав всё, что только можно, Даррен малодушно сдался и просто плыл по течению, не ощущая веса проходящей мимо жизни.       Проблем было много, но две основные прижимали его к земле точно свинцовые плиты — извечная слабохарактерность и неизлечимая дереализация вкупе с деперсонализацией. Непонятно, что являлось причиной, а что — следствием, но этот вопрос Даррен уже давно перестал себе задавать.

***

      На следующий день он отправился на запланированные экскурсии, и сразу стало понятно, почему не вышло снять номер в бесконечных гостиницах, усеивающих исторический район города — туристов было столько, что гул голосов уже воспринимался как фоновый шум. Местный епископ-экскурсовод встретил их у входа в руины, которые выглядели как настоящее пристанище Бога. Каким же был собор, когда ещё являлся церковью и не утратил своего величия?.. Судя по внутренним ощущениям, он значительно отличался от всех церквей, в которых Даррен когда-либо был, но чем именно — не понял и сам. Только входя в руины, являющиеся разбитым после бомбёжки Люфтваффе остовом, открытым всем ветрам ввиду отсутствия крыши, ему казалось, что он когда-то здесь был…       Или это очередной бред больного сознания. Бесконечные дежавю уже даже не раздражали — лишь печалили.       Пока огромная группа туристов следовала за епископом от одного экспоната к другому, к ним присоединились ещё двое служащих церкви и как-то пытались контролировать пышную толпу. Даррен выскользнул из людского облака, чтобы присесть на чересчур современную скамью, стоящую поодаль, и раскрыть большой блокнот.       Стихи. Он писал их от безысходности. Неизменно в них сквозили церковные мотивы, но смысла их мужчина не понимал — о церквях знал мало, и узнать не стремился, только тянулся душой к чем-то родной атмосфере. Однако, как он сам проверял позже, все понятия и слова, использованные в странных виршах, всегда были к месту, да и вовсе выглядели так, будто писал их кто-то другой. «Может, у меня ещё и раздвоение личности, которое не успели диагностировать?» — посмеялся он про себя, но точно помнил твёрдость ручки в пальцах и каждую осознанно выводимую букву.       Витражи разбиты.       Перелив цветов       Не увидишь больше.       Остротой краёв,       Как клыками, зиет       Прóмежи дыра…       Только где осколки       Света алтаря?..       Ещё одна загадка легла на чистую страницу под шёпот туристов и мерный ход экскурсии.       Затем, пройдясь по всем важным местам, они поднялись на единственный уцелевший шпиль-колокольню. Шествуя по витой лестнице, Даррен то и дело спотыкался в толпе людей и замечал узкие окна, затянутые решётками. Двое сопровождающих перебегали от одного окна к другому, закрывая их собой и отгоняя особо любопытных. Но зачем? В такое отверстие не пролезть человеку, так для чего столько опасений? Вопросов становилось всё больше.       Когда мужчина в числе прочих оказался на вершине, нечто вдруг дёрнуло сердце огромным рыболовным крюком, вынуждая остановиться.       Он тут был.       Острый шпиль, что сужался над головой и вызывал лёгкую тревогу из-за огромного колокола, был до боли знаком, однако разрушенное окружение навевало глубочайшую тоску, а современные надстройки для всеобщей безопасности казались чужеродными. Хотелось вырвать металлические колья из камня, сорвать все пластиковые решётки и заграждения — заявить громогласно, что этому мусору в доме Господнем не место…       «Успокойся. Ты снова бредишь.»       Пришлось закрыть глаза и глубоко вздохнуть, прежде чем открыть снова. Шум толпы хорошо сбивал наваждение, и взглядом Даррен заметил ещё одно большое окно, в целый человеческий рост, выходящее на лишённую крыши площадь внизу — туда, где они были до этого. Разумеется, этот проход точно так же затягивался защитной решёткой, за которой проглядывался небольшой кованый балкон.       Вниз мужчина спустился в смешанных чувствах. Он никогда не пытался в них разобраться, но такое своё состояние ненавидел до зубовного скрежета, а вид пристройки к остову — новой, современной церкви — раздразил его ещё больше. Чтобы не сойти с ума, он сказал одному из сопровождающих, что плохо себя чувствует, а сам направился в парк виновницы торжества — леди Годивы.       Хаос всегда был тебе родным братом –       Хаос ума и речей твоих боль.       Хаос не буйный, манящий величьем,       А вялотекущий слюной под губой.       Точно овца ты идёшь на закланье –       Не знаешь, не помнишь. Обрезана нить.       И ничего в своей жизни не можешь       Взять и решить.       — Даррен, мальчик мой! — окликнул его знакомый голос, заставив покрутить головой. — А мы здесь, сюда-сюда!       Разумеется, это была миссис Польтер. Лишь её оклик вывел мужчину из глубоких раздумий — обнаружил он себя рядом с огромным газонным полем, на котором ставили сцену для выступлений, вбивая колки. Женщина же находилась в окружении людей, что пили чай у пластикового столика, периодически схватывая с него какие-то угощения.       — У нас как раз перерыв, почти закончили — вот, погляди.       Быстро окинув взглядом то, что Польтер обвела рукой, Даррен вежливо улыбнулся. Детские аттракционы по типу каруселей-лошадок, «рыбалки» и стрельбы из игрушечного лука, наполовину украшались яркими аппликациями, лентами и плакатами.       — Очень здорово.       — Перекуси, если хочешь!       — Нет-нет, спасибо.       Наполняясь радостной суетой, обращая на себя всеобщее внимание, старушка словно бы спохватилась:       — Ой, а познакомить-то? Мистер Николсон, вот, глядите, это моя дочь — Анна. Не замужем, кстати. Свободна, как и вы…       Женщина рядом подавилась шоколадной конфетой.       — Ну мама! Я сама человеку в матери гожусь! — Откашлявшись и смущённо улыбнувшись, она укоризненно взглянула на мать, после чего, уже более тепло — на мужчину. — Анна Польтер, очень рада знакомству.       — Взаимно.       Под пристальным взглядом сводницы они пожали руки.       — Экскурсия-то тебе как?       — Довольно… Интересно. Информации очень много, такое в «гугле» не прочитаешь.       «А ты ничего и не помнишь.»       — Только меня смущает то, зачем они всё завесили пластиковыми ограждениями. Выглядит отвратительно, для безопасности вполне хватило бы изначальных железных решёток.       Старушка как-то сразу подрастеряла всю весёлость и махнула рукой:       — Пойди их пойми… Чего ж сразу не спросил-то?       Было видно, что Польтер что-то знает, но говорить не хочет — это стало очевидным, когда она, оставив отдыхающих, вернулась к работе. За неё ответила Анна — тихо, почти шёпотом:       — Вы простите маму, она всё это слишком близко к сердцу принимает. Не хочет упоминать даже.       — Что именно?       Вздохнув, женщина покачала головой.       — Перед самым фестивалем, в ночь с восьмого на девятое июля, с башни разбиваются люди.       — Как это? Просто приходят и…       — Прыгают с колокольни. Прямо во внутренний двор.       — Такое случается каждый год?       — Нет, совсем нет. Между самоубийствами разброс где-то… — Анна пощёлкала пальцами, вспоминая. — Ну, самое меньшее — лет шестнадцать, по-моему. Власти города всеми силами стараются это предотвратить, даже ставят охрану, но при каждом таком случае повреждений решёток нет, предсмертных записок нет, а мертвец — есть.       — Звучит как полный бред. Снять пластик — пара секунд, но не могли же они пройти сквозь железные заграждения?       Она вздохнула ещё раз.       — Я работала в полиции, мистер Николсон, и однажды попала на такое самоубийство. Глаза у меня на месте, и могу поклясться вам, что решётки были целы.       — И как же тогда…       — Никто не знает. Большего рассказать не могу, но советую вам ни за каким интересом не подходить к этим окнам. Мало ли что.       — У меня и не получится — дверь в колокольню закрыта на ключ, просто так туда не попасть.       — Именно. И это ещё одна проблема каждого такого расследования.       Мужчина обдумывал этот разговор целый день, бесцельно гуляя по городу. Странная загадка заняла все его мысли и, как выяснилось из общения с местными, история о самоубийствах — городская байка. Может, и не работала Польтер-младшая ни в какой полиции, и просто решила с чего-то подшутить над новым знакомым? Но зачем бы ей это было нужно?       Ещё больше вопросов, которые, вероятно, никогда не получат ответов. И никогда не закончатся.

***

      Окончание того же дня ознаменовалось странным событием.       Даррен имел дурацкую привычку засыпать в районе трёх часов ночи, просыпался же к обеду и совсем не пытался выровнять сбитый режим. Разумеется, доктора говорили ему, что от этого дереализация развивается ещё больше, но взять себя в руки мужчина так и не смог.       Готовясь ко сну, он выглянул в окно — и застыл в шоке.       Город внизу, что, казалось, никогда не спал и всегда оставлял хотя бы вдольдорожные фонари в качестве освещения, был погружён в серую тьму. Может, выбило электричество? По всему городу?.. И даже людские голоса не были слышны, а они звучали и в столь позднее время — тихо, но показывали, что Ковентри фонтанирует жизнью. Теперь же он как-будто умер, и только вдали виднелся дрожащий огонёк…       Горел он на самой вершине колокольной башни собора, но был таким маленьким и беспокойным, что напоминал не фонарь и не современное освещение, а свечу. Которую совершено точно кто-то держал.       Не зная, что думать, Даррен встряхнул головой и быстро лёг в постель, отвернувшись и даже накрыв голову подушкой — лишь бы не видеть этого живого напоминания своей болезни и не слышать оглушительной тишины.       «Галлюцинаций мне ещё не хватало…»

***

      На следующий день всё повторилось.       Растрёпанный и уставший, Даррен в полном недоумении разглядывал густой пепел города и следил за крохотным тёплым отсветом. Теперь он двигался, в чужих руках спускаясь вниз по витиеватой лестнице, отмечая собой небольшие окошки третьего этажа, второго, и, наконец, мелькнув на первом, но мужчина этого не увидел — дома загораживали обзор.       Кто-то вышел наружу? Кто это мог быть, какой-нибудь смотритель?       Совершенно неожиданно в нём отключилась привычная трусость и взыграло любопытство — он наспех оделся и вышел из квартиры, а из дома — прямо на улицу.       И каково же было его удивление, когда город встретил Даррена яркими огнями, гуляющими в ночи подростками, через дорогу работало полуночное кафе, а мимо даже проехало такси!.. Света и шума было так много, что он растерялся. Постояв пару минут, поднялся обратно — но в окне его вновь встретил серый ночной пейзаж мёртвых домов.       «Ты сходишь с ума. Ты совершенно точно сходишь с ума.»       Очевидно, выход именно в эту версию города мог быть осуществлён только через окно. Огонёк, давно пропавший из виду, тянул за душу как за руку, манил изо всех сил, и Даррен окончательно сдался. Он выбрался наружу по пожарной лестнице, и, ступив на асфальт, поднял облако пепельной пыли.       Проходя вдоль улиц, он думал о том, что Ковентри выглядит так, будто и правда заброшен. Или, что пугало ещё больше, сожжён, но каким-то образом сохранил целостность всех современных построек.       На подходе к собору он услышал тихое пение, звенящее в тягучей тишине тоненьким колокольчиком, разбавляющее её кристально-чистым ключом. Заглянув за угол, увидел девушку, стоящую к нему спиной.       Одета она была в простое льняное платье, подвязанное плетёным поясом, и выглядела как средневековая монастырская послушница. Из-за её спины давала о себе знать свеча, и, что самое главное, она не просто горела, а будто являлась младшей сестрой самой девушки — пышная огненно-рыжая шевелюра, что спускалась до самого пояса, не скреплялась ничем и даже не сплеталась в косу, словно и служила в качестве приманки неизвестно для кого. Пламя дарило ей светящийся ореол, напоминающий то ли нимб, то ли восход солнца, отчего засмотревшийся Даррен неосторожно вздохнул.       Девушка сразу же обернулась в испуге.       — Кто ходит тут?! — шепнула она, прикрывая свечу ладошкой.       — Простите, мисс, не хотел пугать!.. Здравствуйте.       Выйдя из-за угла, мужчина не решился подойти, остановившись в нескольких метрах от незнакомки. Её личико было похоже на искусную, очень тонкую живопись, исказившуюся не страхом, но замешательством.       — Ой… — Девушка немного смутилась и сама подошла ближе, заправляя за ухо волнистую прядь. — Говор у вас чудной, сэр… Не Мисс я, меня Алисой звать.       Чуть присев в поклоне, она воззрилась на Даррена, и тот снова утонул в её образе, на этот раз — в необычности глаз. Полутьма мешала разглядеть как следует, но цвет свежей зелени упрямо пробивался сквозь неё своей яркостью.       «Как самая настоящая ведьма…»       — Очень приятно, — улыбнулся мужчина и протянул руку. — Даррен Николсон.       Немного отшатнувшись, Алиса опустила взгляд на протянутую ладонь, не понимая, что с ней делать.       — О, так и вы не сэр, вы — милорд? И что, предлагаете мне руки вам целовать?       Она рассмеялась — громко и заливисто, и этот звук казался единственным во всём опустевшем мире этого странного измерения.       — Нет-нет, вы не так поняли… — Понимая, что блеет подобно ягнёнку, мужчина приосанился, становясь чуть серьёзнее. — И вообще, вы слишком сильно вживаетесь в роль перед фестивалем. Если выгуливаете костюм и образ, то почему ночью?       Алиса вознедоумела:       — Почему же костюм? Не костюм это вовсе, платье моё завсегдашнее.       С края подсвечника, который она держала за маленькую латунную ручку, прямо на кожу закапал горячий воск, но рука её даже не дёрнулась. Даррена это насторожило, как и весь предыдущий разговор, порождая очень странные догадки.       — У вас свеча убегает.       — Не страшно. Я ж и боли-то не чувствую с тех пор, как…       Начав слишком весело, Алиса вдруг затихла и даже погрустнела.       — С тех пор как…       Странная догадка посетила мужчину, но была такой бредовой, что он не решился её озвучить. Мозг усердно пытался уложить происходящее в логическую картину мира — юная участница праздника решила разыграть доверчивых местных, притворяясь какой-то крестьянкой из шестнадцатого века, и сейчас совершенно точно откуда-нибудь выпрыгнут её друзья с телефонами, признаваясь, что всё это дурацкий пранк, а Даррена засмеёт всё население ТикТока…       Но что тогда за странное измерение? Почему город похож на бутылку с чернилами, почему он пуст и почему собор выглядит так величественно, будто…       Очнувшись от раздумий, он осознал, что Алиса держит его за руку, слегка склонившись вперёд и заглядывая в опущенное лицо. Мужчина даже немного отшатнулся, однако понял, что не хочет выдёргивать ладонь из горячих, цепких пальцев, а взгляд поймал его в самый настоящий капкан.       — Дóлжно было мне догадаться, что кто-то придёт.       — Ч-что?.. — неловко шепнул он, после чего девушка улыбнулась.       — Ты, главное, не страшись, Даррен Николсон.       Отпустив его, она снова повернулась спиной и неспешно пошла дальше, а весь облик странницы буквально оглушал зовом, манил за собой. Даррен устремился следом.       — Кажный раз удивляюсь, а удивляться и нечему… Я — дух убиенный.       — Вы шутите?       — Нисколько. Вам не кажутся странными дома, сэр? И что света нет, и остальное?       — К-кажется, конечно…       — Вот и ответ. Раз в год, перед праздником, есть у меня время, дабы могла я с миром живых связаться. Самой захотелось так, вот и Господь Бог соблаговолил уважить меня… Я же в церковь чуть не каждый день ходила.       — Вы имеете ввиду собор?       — Собор она теперь? Хм-м…       Задумавшись, Алиса остановилась на секунду и воззрилась на высокий шпиль, вслед её взгляду поднял голову и Даррен. Ныне церковь совершенно точно больше не являлась скелетом-остовом бомбёжки — круглая крыша покрывала большой зал, массивные дубовые двери немного отблёскивали лаком, а красные каменные стены напоминали пролитую кровь Христа, и всё здание молча вперялось прямо в душу своим образом.       — А как вы?.. — Замявшись, мужчина резко прервался.       — Как погибла я?       — Ага…       Вопреки характеру разговора Алиса вновь улыбнулась негасимой приязнью.       — Тоску нагоняешь ты своими вопросами, Даррен Николсон! Поведай лучше, кто есть ты? Живёшь чем? Не просто ведь так судьба свела нас, как думаешь?       — Даже не знаю.       Он почесал в затылке. С одной стороны, это просто чудо и совершенно необъяснимый случай — попасть в другое измерение к призраку, а с другой всё выглядело как странный сон, как видение больного сознания…       Однако Алиса, с которой они знакомы от силы минут пять, казалась самой настоящей из всех, кого Даррен когда-либо встречал. Он словно и вовсе не видел её глазами, но чувствовал сердцем, и это даже пугало. Будто он не встретил её только что, а просто вернулся.       — Самое главное, что могу о себе рассказать — я болен.       — У-у… А что же болит?       — Я не знаю, были ли у вас тогда такие болезни. Ты… — Зазвучал неловкий смех. — Ты в каком году родилась?       — Дай Бог памяти! Я уж и времени не считаю, существую будто в тумане каком-то! — рассмеялась Алиса. — Но если подумать, то… Тысяча пятьсот… В общем, тысяча пятьсот какой-то.       — Ничего себе! Тогда точно не было.       — Да скажи же! Интересно, что тревожит тебя.       — Ладно, ладно. В общем… Болит не тело. Болит разум, если можно так сказать.       — А-а, тягость ума! Знаем, видали, но не похож ты на блаженного.       Девушка подбоченилась и с требовательным озорством взглянула на мужчину.       — Нет-нет, это немного другое. Понимаешь, я как-будто… Не чувствую, что мир вокруг меня настоящий. И тело как-будто не моё, и всё, что происходит со мной — нереальное.       Снова задумавшись, Алиса, нисколько не опечаленная, отправилась дальше.       — Ты если ко мне ещё наведаешься, Даррен Николсон, я попробую поразмыслить над недугом твоим. Помнишь ведь, что дух «убиенный»? Так повесили меня — за то, что колдовством промышляла.       Она не прекращала кидать в собеседника огромные глыбы поражающих фактов точно гальку, но Даррен уже смирился.       — Ты же в Бога веришь.       — А одно другому не мешает! Подметила как-то я, будучи малышкой совсем, что цветы поникшие к солнцу тянутся, едва пальцы мои на себе ощутят, и животные хворь забывают, и людям дышится легче, стоит мне с ними заговорить. Подросла потом… Отец с матушкой всё ругали меня на чём свет стоит, в кожевенной заставляли работать, да только сбежала я, в Ковентри оказалась. Горожанам стала помогать тихо, примочки на кости сломленные варила, и срастались они в два дня, ушибы шепотками залечивала… Почаёвничает коль со мной моряк грозный, отвара испробует — так и силы в нём подрастают, побеседует ли ремесленница усталая — изнова кашеварить да дом держать готова! И всё думалось мне, что не зря Господь Бог силу такую в руки мои вложил. Прятать никак нельзя её, помогать людям нужно.       — А церковники тебя и казнили, да?       Девушка оскорблённо нахмурилась.       — Почему это?       — Прости, прости, если это не так. Нам говорили, что церковь ведьм ловила, вроде как… И сжигала, а не вешала.       Тоска всё же поймала её нежное личико в свой плен.       — Меня констебли схватили. Церковь ни коим разом и пальцем меня не тронула.       Вдруг её глаза вновь метнулись на Даррена.       — И не помогла никак. А уж на счёт сожжения ничего тебе не поведаю… Только удавки петлю по сей час на горле иной раз чувствую.       Они немного помолчали и отправились обратно. Оказалось, что всю дорогу воск свечи капал на землю, и теперь мужчина, робея, уставился на белёсые капли у себя под ногами.       — И что же ты, свою хворь душевную совсем не лечишь?       — Лечу, конечно… Точнее, лечил.       — Почему бросил?       — Лечение не даёт эффекта, совсем никакого.       Снисходительно вздохнув, Алиса положила свою ладошку на плечо Даррена — и стало вдруг так тепло, будто он оказался под самой надёжной в мире защитой.       — Надежды нет в тебе, загодя ты нос понуряешь. Знаешь… Надежда — она ведь равно как свет. В тьме непроглядной, в мраке густом стоит тебе свечку, спичку зажечь — и тьма тут же рассеется, от одного только огонька, и ты уже можешь видеть хотя бы свои ладони и путь под ногами. А коли свечек много, и вздумает кто вдруг одну затушить, то тьма не накроет тебя с головой в тот же миг.       В её словах не было ничего особенного, но они просочились глубоко в душу, впервые за много лет стало легче.       — С-спасибо…       — Ой! — вдруг спохватилась Алиса, взглядывая на подсвечник. — Мне пора!       И действительно — от свечи остался лишь крохотный плоский огарок, а фитиль тлел слишком уж близко к латуни.       — Ты возвращайся, ладно?       — Да, конечно…       — И не заплутай здесь!       Она сама, словно маленький огонёк, спиной вперёд отошла сначала одним шагом, потом ещё одним, и ещё, и всё не спускала смеющихся глаз с нового знакомца. В конце концов Алиса, спрятавшись за угол дома, ещё немного порассматривала Даррена — и была такова, и свет погас в то же мгновение, оставляя его один на один с пепельной ночью. Мужчина даже проверил, но за углом не увидел ни намёка на присутствие девушки.       Уже лёжа в постели, плотно задёрнув шторы и закрыв глаза, он всё прокручивал в голове случившееся. Разумеется, это было видением, не иначе… И все слова про надежду хоть и успокаивали, но никак не сподвигли его к действиям.       Проще было оставить всё как есть. Проще насладиться съезжающей крышей, ведь излечение Даррена, в сути своей, никому не нужно.       Даже ему самому.

***

      Весь следующий день Даррен вспоминал Алису.       Никого вокруг не существовало — ни руководителей подготовки фестиваля, ни обоих Польтер, инструктирующих его на правильное завязывание цветных бантов и расставление декораций — никого, кроме девушки, утверждавшей, что она давным давно мертва. И даже ощущая непреодолимый уют вдали от неё, храня её образ только лишь в памяти, мужчина ещё раздумывал над тем, что здесь что-то не так. Он осторожно выспрашивал у местных, не существует ли никакой легенды города про какого-нибудь призрака, но те не понимали его и отвечали отрицательно.       Его сомнения заметила и сама Алиса.       — Я вижу, что ты боишься. Страшишься чего-то, но сейчас ты в полной безопасности, Даррен Николсон.       Свечу, на этот раз гораздо длиннее, она держала на коленях, сидя на траве серого газона рядом с новым другом.       — Мне просто страшно, что всё вот это — лишь моя фантазия.       — А я? Меня ты тоже считаешь фантазией?       — Не знаю даже… В отличие от всех остальных, ты кажешься гораздо более настоящей.       — Я тебе вот чего скажу — осторожность без знания должного превращается в трусость.       — Ты меня трусом называешь? Вот и обменялись любезностями!       Каждый звук, даже парный смех, зазвучавший сейчас, словно бы пожирался голодной тьмой.       — Ну хватит тебе! Я то лишь имею в виду, что ты знаешь, кто я, и я знаю, кто ты. И ты знаешь, где находишься — значит, бояться нечего.       Вдруг фраза запоздало выдернула из памяти неприятный, гадкий и отвратительный инцидент. Мужчина поморщился, и от внимания Алисы это не укрылось.       — О чём замыслился?       — Да так… Тебе это не понравится.       — А ты пошто любопытие моё такими фразами греешь? Теперь уж точно рассказывай.       — Не веселилась бы ты так. Не уверен, что после такого ты меня не погонишь взашей.       — Не погоню! У меня тут друзей много что-ли?       Даррен вздохнул, собираясь с мыслями.       — Мне когда лет семь было, я ходил в бассейн…       — Куда?       — В место, где учат плавать. Нас там было много, почти одного возраста, но был один мальчик… Очень странный. Вечно глаза на выкате, пил какие-то лекарства, мать от него ни на шаг не отходила… Все над ним смеялись, и я был настолько безвольным, что тоже это делал, хоть и не хотел.       — Согласна с тобой, так себе случай.       — Но это ещё не всё. Однажды я зашёл в раздевалку…       — Куда-куда зашёл?       — Туда, где мы одежду оставляли перед плаванием. А он там на полу лежал… С пеной изо рта и трясся весь. Я не знал, что с ним, но суть в том, что я просто оставил его там. Мне стало настолько страшно, что я даже не сказал никому, что ему нужна помощь. А потом выяснили, что это была эпилепсия. Он захлебнулся рвотой и…       Алиса молчала. Лицо её было странным, будто и сама вспоминала что-то, и совсем стала на себя не похожа.       — Столько лет прошло, а я до сих пор чувствую себя убийцей.       — Преступное бездействие, — неожиданно холодно и отстранённо произнесла девушка.       — Знаю… Я же говорил, что погонишь.       Сморгнув странное состояние, знакомица улыбнулась через силу:       — Ты ведь совсем крошечный был, не стоит себя винить.       — Да, но это так хорошо подходило под сказанную тобой фразу. Про осторожность и трусость.       — Ну ты же узнал, что это за хворь. И потом ты не станешь стоять в неведении, если такое вновь повториться, да ведь?       Даррен неуверенно кивнул, невольно заметив, как дрожит пламя свечи.       — Да ведь?..

***

      В очередную встречу мужчина, наконец, признался Алисе, что является писателем, но от этого стало стыдно. Как-будто он хвастался совершенным пустяком, не имеющим значения. Она же так не посчитала.       — У-у, мастер пера! — подмигнула хитро и подбоченилась. — И каков же объект твоих творений?       — По разному, но, если честно, всё — бред. Я даже их не перечитываю и не правлю — сырыми отправляю в редакцию. Видеть не могу эту чушь. Да они их и сами особо не редактируют — только деньги дерут за тираж, я выхожу почти в ноль.       — Хм… — Девушка посмотрела в свинцовое небо, а потом снова обрадовалась. — Может, ты мне одну из книг твоих принесёшь? Вдруг она со мной здесь останется? Прочитать смогу, оценю, а коль встретимся через год, так и узнаешь, понравилось ли!       — Я искренне ценю твой порыв, но правда… Это полный мрак. Не хочу, чтобы ты видела.       Ответом ему послужило нешуточное недовольство.       — Слушай, будет рассказ. Делал у нас как-то плотник один фигурки из дерева — животных там всяческих, лошадок, коз, даже стражника одного сваял. Лицо — один в один, сама видела! Но фигурки он эти никому не показывал и скидывал в ящик на заднем дворе, рядом с хлевом. Ворчал, мол, не нужно сие никому — так, баловство. Жители в лавку к нему заходили, мебель кривистую скупали, и с ним соглашались, но то были взрослые, а вот дети… Выставил он как-то ящик этот к костру праздничному, на сжигание, но случайно кто-то из ребятни фигурки заметил — и полетела молва по городу! Игрушки резные непонятно откуда у малышей взялись, за милую душу опустел ящик! И казалось ему, что не пойдёт такая простая фантазия серьёзным табуретов любителям да стойл деревянных заказчикам, а вот так случайно и нашёл тех, кому она пригодилась! Как тебе история?       Даррен покачал головой.       — Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь.       — Клоню я к тому, что вы, сэр, не туда стараетесь. А ну как взять да и поменять тех прохвостов, что книги делать тебе помогают, на других, поумнее? Коль истории пишешь про бытность свою, то попробуй создать нечто за гранью этой бытности — то, чего, может, и не было никогда. Ребятне пиши, дети всеядные и честно видят, где тебя чёрт оступиться дёрнул. Вирши попробуй — вдруг получится? А то сидишь тут и на чём свет стоит себя ругаешь!       Выдохнув праведный гнев, она даже встряхнула своей пышной шевелюрой, чем рассмешила мужчину.       — Вирши? Ну, их могу попробовать!       Снова вспомнились стихи, написанные в состоянии полутранса. Сейчас строчки сами приходили в голову при одном лишь взгляде на Алису — трезвые, чёткие и совершенно точно принадлежащие ему самому.       Ты — пламя яркое, ты плавишь       Собою толстое стекло,       И превращается оно       В тончайший лёдный лист.       И каждый взгляд, что ты мне даришь,       Ценнее золота, тепло       Твоих касаний потрясло –       И я, как речка, чист.       Девушка слушала, не моргая, и смотрела на Даррена так, будто сейчас заплачет.       — Это… Это что, про меня что-ли?..       — Да. Тебе понравилось?       Алиса улыбнулась и ничего не ответила.       Конечно, легко сказать — сложно сделать. Чтобы сменить издателя, да и вовсе перевернуть свою жизнь на сто восемьдесят градусов, потребуется, как минимум, желание. Желания не было, да и страх провала никуда не делся. Вдруг и стихи перестанут выходить? Вдруг даже детям его писанина не зайдёт? Да и что интересного может им рассказать такой неудачник, как он?       Верно, даже пытаться не стоит.

***

      Теперь «сгоревший» ночной город вызывал в Даррене гораздо больше радости, чем город дневной, реальный, всё больше обрастающий украшениями и шумящими музыкальными инсталляциями. До фестиваля оставалось несколько дней.       За прошедшее время мужчина полностью увлёкся Алисой и, бодрствуя, только и делал, что собирал для неё какие-то новости, вспоминал истории, даже показывал свои записи — и от последнего она словно бы изменилась. Стала чуть более настойчивой, даже жёсткой, а Даррен упорно не понимал причины.       — Ты боишься умереть? — спросила она однажды посреди разговора.       Он чуть не свалился со скамьи, Алисе пришлось придержать за ручку подсвечника свою извечную спутницу, стоящую рядом.       — Конечно. Как все живые. Сам наш организм боится смерти — инстинкт самосохранения, все дела…       — Я не про тело, я про твой разум. Что о смерти думаешь ты?       В оглушительной тишине пустого мира пронеслось озадаченное мычание, что продолжилось паузой.       — Да. Я думаю… Всё-таки да. Боюсь того, что будет больно. Боюсь неизвестности.       — Получается, решиться на смерть — это смелость?       — Наверное. Но ведь чтобы продолжать жить, смелости тоже нужно немало. Справляться с проблемами, доводить дела до конца…       — Выходит, людям в любом случае нужно быть смелыми. И чтобы жить, и чтобы умереть. Да?       — Ну, звучит логично, по крайней мере. И я опять не понимаю, к чему ты клонишь.       — Мне интересно, что делать человеку, который боится жить, но и перед смертью трусит. Как думаешь, как он живёт?       На лице Даррена было написано движение каждой извилины.       — Наверное, он влачит очень жалкую жизнь. Довольствуется малым, но хочет большего. Страдает от самого себя, болтается где-то посередине как неприкаянный.       — Никого не напоминает?       И вдруг всё встало на свои места. Фраза не была издевательской, но взгрела в душе нешуточное возмущение — которое, конечно, Даррен постарался погасить.       — Если ты обо мне, то это очень обидно.       — Не на меня тебе нужно обиду держать, Даррен Николсон, а на себя самого. Ты сам пришёл к этому выводу, и сам же построил свою жизнь вокруг несчастий. Не при чём я.       Раздражение нарастало — лишь оттого, что Алиса говорила чистую правду.       — Я не… Я ведь говорил тебе — это из-за болезни. Лекарства не работали, у меня не было денег…       — А я тебе толкую, что рано сдался ты. Глядишь, стал бы порешительнее, к лекарям вашим сходил бы ещё раз пять, а на шестой бы и вылечился. Хочешь книгами состояние строить? И об этом мы говорили.       — Да, но…       — Оправдания ищешь?       Его рука невольно сжалась в кулак.       — Это не оправдания! Я тебе говорю о том, что некоторые проблемы не решаются обычной смелостью.       — И я соглашаюсь с тобой, но не стоит сдаваться. Коли мир тебе ненастоящим видится — чего же тогда бояться? Сдеешь что-то, успеха не возымеешь — и не страшно! Ведь это как будто и не ты вовсе, и всё вокруг нереальное.       — Ты несёшь какой-то бред и лезешь туда, куда не просили. Лекарша, ведьма, помогла бы лучше! Что-то я не вижу твоего лечения!       В ярости, которую так и не смог побороть, он ударил кулаком по скамье. Сидельная доска дрогнула, опрокинув свечу на землю, и в процессе полёта она погасла — с пламенем в воздухе рассеялась и Алиса, успев лишь испуганно разомкнуть губы. Даррен в ужасе раскрыл глаза, тут же теряя всякую злость, и зачем-то потрогал воздух руками.       — Н-нет… Нет, нет, нет!..       Он подобрал свечу, встал и оглянулся, словно решение могло прийти ему в голову из-за любого угла. Оглушающая тишина рассекалась лишь тревожным дыханием и безмолвно давила осуждением. Мир снова вставал за стеклянную стену, глаза заслезились.       Плана было два. Либо он сейчас вернётся в свой мир, отыщет зажигалку и попробует вернуть свечу к жизни, надеясь, что это поможет Алисе, либо войдёт в церковь, в которой они так и не побывали, и поднимет проводник души на самый верх колокольни, ведь именно там он видел её в первый раз и, вероятно, там призрак каждую ночь начинает свой путь…       Даррен оставил свечу на скамье и отправился к себе, торопливыми шагами поднимая серый пепел. Одолел пожарную лестницу, влез в окно, как можно сильнее затворил ставни и даже пристегнул задёрнутые занавески булавками друг к другу. Лёг в кровать и не спал до рассвета, дрожа и зажимая уши руками.       Кто знает, что сделает с ним разгневанный дух?

***

      В следующие ночи он не заглядывал в окно даже днём, теперь до ужаса боясь увидеть несуществующий, призрачный пейзаж. Весёлая комнатка в цветочках, барашках и пастельных зелёных оттенках стала кельей затворника. Подготовка к фестивалю отвлекала, но лишь на время — руки дрожали, а глаза со страхом искали в толпе рыжую шевелюру. Мысли об Алисе теперь покрылись ледяной коркой, а проходя мимо остова собора Даррен сам не знал, чего хочет больше — войти внутрь и лечь посередине, прямо на пыльный пол, врастая в него, или уехать в свой город ещё до начала праздника и забыть о случившемся как о страшном сне.       Однако что-то необъяснимое держало его здесь, как острая булавка держит на хлопке умирающую бабочку.       Мотылька.       В ночь перед фестивалем леди Годивы он услышал, как кто-то кидает в окно мелкие камушки. За занавесками дрожал отсвет слабого свечного огонька.       — Даррен! Даррен Николсон! Божечки святы… Сэр Даррен! Ты слышишь?!       Сначала душа ушла в пятки, но голос звенел совсем не гневом, а торопливой решительностью. Мужчина осторожно подкрался к окну и выглянул, слегка вздёрнув ткань. Алиса, сидя на корточках, шарила ладонями по слишком хорошо вкатанному асфальту, пытаясь найти ещё какие-то крошки камней. Вздохнув, он убрал преграды и отворил окно, выглядывая наружу.       — Ты не злишься?       — Я ждала тебя!       «Она не ответила на вопрос.»       — Ты сможешь выйти? Это последний день, когда я могу… Поговорить с тобой.       Разум снова подсказывал, что что-то не так, но тело послушно вынесло его наружу, почти самостоятельно переставляя ноги по кованым перекладинам, потому что сердце, будь оно неладно, неумолимо тянулось навстречу девушке.       «Может, забрать её с собой? Поднять к себе в комнату, протащить в свой мир? Она утверждает, что призрак, но ты чувствуешь тепло и плотность её тела, её запах — может, получится? А что если самому остаться здесь?..»       Думы он не довёл до конца, ибо успел спуститься, будучи сразу же схваченным за руку.       — Я хотела церковь тебе показать, коль твердишь ты, что любишь их. Может, напишешь чего, вдохновившись. Идёт?       — Конечно…       Голос Алисы звучал несколько отстранённо, ни толики озорства не мелькало в ярких глазах. Россыпь веснушек в полутьме почти сливалась с оттенком бледной кожи, и она отвернулась, утягивая его за руку. Шла неспешно, словно сотворяя какое-то торжество.       Даррен не видел, но она улыбалась.       Через время впереди выросли высокие деревянные двери.       — А ты сама внутри была?       — Была, но твоё общество в последние несколько дней совсем меня закрутило.       Алиса подошла и одной рукой попыталась открыть тяжёлую дверь — та едва поддавалась. Помявшись на месте, ещё беспокоясь, мужчина всё же помог ей.       — Прости.       — О чём ты?       — Я о прошлой нашей встрече. Я просто так разозлился…       Пауза давила на повышенную тревожность, девушка будто намеренно ничего не отвечала, стоя лицом к выходу и лишь держала у груди свечу. Спустя несколько бесконечных секунд она всё же соизволила посмотреть на Даррена — и взгляд казался добрым, прощающим, но только в первые пару мгновений.       — Обернись, христов человек. В церковь пришёл ты, а не на меня глядеть.       Сглотнув слюну, мужчина послушался — и обмер.       Он здесь был.       Вдоль огромного зала тянулись три плотных ряда деревянных скамей, выточенных со всей любовью, и стремились они к величественному алтарю, окружённому разноцветными витражами — тусклыми от отсутствия яркого солнца. Источников света внутри не имелось — даже свечная люстра над алтарём, висящая на длинной цепи, была пуста — но свет шёл незримо и неизвестно откуда, не имел цвета и плотности, рассеиваясь по всему пространству. Левая и правая стороны воздвигались стенами с большими остроконечными арками, в которых висели написные и резные образы, потолок прокладывался поперечными дубовыми балками, и каждая деталь здесь была родной, любимой и виденной сотню тысяч раз.       Как в первый день встречи с Алисой, очнулся Даррен лишь тогда, когда осознал ползущий вдоль проходов скамей огонёк.       — Нравится?       — Алиса, я… — Поборов ком в горле, он продолжил. — Я уже как-будто приходил сюда…       — Ты здесь жил, — отрезала она.       — Но как такое возможно? Это что-то типа реинкарнации?       — «Что-то типа»… Раньше ты говорил гораздо более складно, Эрнальд.       Имя.       Нет, что-то… Что-то здесь не так…       В одно мгновение иконописное лицо, окружённое огнём прядей, оказалось в дюйме от его собственного — и мужчина в испуге дёрнулся назад.       — Ты вспоминаешь? Эрнальд, ты помнишь?..       Тьма сгустилась над головой, утягивая в водоворот прошлого.       Он помнил.       Родители, отдавшие сына на обучение церковному служению. Но он не хотел быть послушником… Тягостные службы, строгие учителя, правила и чистая, боязливая, трусливая вера в Господа. Жизнь, что одним разом и нравилась, и была ненавистна до ужаса.       Он помнил, как всё сломалось в один только миг, стоило лишь увидеть этот живой, неугасающий свет зелёных глаз и почувствовать тёплую руку в своей ладони. Развесёлую буйную голову, льнущую то к плечу, то к груди, хрупкое тело в своих объятиях, топящий сердце смех, отважные речи. Пальцы, вкруг которых свивались потоки необъяснимого волшебства, поднимающего поникшие маки, без боли сшивающего раны и выравнивающего стук сердца…       Оно ни разу не билось ровно в её присутствии.       Помнил сомнения в своей верности Богу. Сказано ведь — не быть греху, и хотел бы поступить по своему, оставить как есть…       Но решили братья избавить несчастного аколита от мук.       На его глазах воплощение любви, истинной доброты, яркость этого мира грубой силой тащили на площадь, на сготовленный эшафот. Она кричала, срывая голос, вырываясь и роняя горькие слёзы, посвящённые лишь ему одному. Он мог выступить с заявлением, что церковь отпускает чистой душой и сердцем прихожанке грех колдовства, имел право просить старших об этом, был в силах вынудить горожан раскрыть свои рты и заявить о полезности сотворённой магии, ведь если силы не навредили — значит, и приговор недействителен…       Он ничего не сделал.       Решил, что так будет лучше для всех. Для обоих.       — Проклинаю тебя, проклинаю! За любовь твою — проклинаю тебя! Станет трусость пороком твоим, из тела в тело следуя неустанно, веками пройдёт за тобою она — и ко мне приведёт! Коли не сдюжишь, коли сердце своё железом калёным не скрепишь, коли твёрдостью речь не наполнишь — себя в себе не узнаешь, и не станет покоя тебе без меня, никогда! Никогда!..       За спиной затворилась дверь, от удара тряхнуло густеющий воздух. Горячее касание ладони обжигало лицо.       — Ты помнишь?       В нешуточной панике он отшатнулся, оборачиваясь. Рвануться к двери? Что сделает она с ним за это?       — Я… А… Алиса… Алиса, п-прошу, прости! Прости меня! Мне так жаль…       Ни одна черта лица её не дрогнула. Девушка лишь протянула руку.       — Пойдём.       — Куда?       — Сам как думаешь?       Дышать становилось всё труднее, брови молительно свелись к переносице, но дрожащая ладонь покорно сцепилась с её.       — Отпусти меня, прошу, пожалуйста…       — Я тебя не держу.       Звук шагов провожал их к двери колокольни.       — В-вообще-то… Вообще-то держишь…       — Много ли тебе сил надо, чтобы вырваться из моей хватки?       Глаза погрузились во тьму пролёта винтовой лестницы, лишь свеча разгоняла её. Медленно, ступень за ступенью, палач отсчитывал секунды до казни, ведя приговорённого на эшафот. Она как-будто чего-то ждала — чего-то, о чём не могла сказать.       — Знаешь… Ни разу ты не пытался вырваться.       — Ни разу?..       — Именно. Архитектор, погрязший в долгах, не пытался. Отрок, что застрял в бандитской компании, не пытался тоже. Даже солдат, которого сослуживцы, забавы ради, вынудили развандалить разбитую войной церковь… Ни разу не пробовал ты избавиться от проклятия моего, не осмелился повлиять на жизнь свою хоть каким-то образом.       Шаги одолели почти половину ступеней. Алиса вновь молчала, но сердце её кричало изо всех сил — «Оттолкни смерть свою! Решись, перед гибелью неизбежной — решись!» И был этот крик таким оглушающим, что спирал горло — и не выходил вовсе.       — Каждый раз я встречала тебя в своей мрачной обители — лишь тебя ждала, никто другой не имел шанса ко мне попасть. Каждый раз я пыталась тебе втолковать, что стоит лишь поднять руки опущенные — и будет всё радостно, безмятежьем наполнится разум твой… Но нет. Словно агнец идёшь на заклание ты, даже ответить ничем не можешь.       Колокольня сдавила душу отравленной теменью. Окна узкие, точно раны когтей, окружали её, и насквозь пролетел порыв ветра — первый, единственный. Погасла свеча, отброшенная в угол.       Алиса осталась.       — Ужасный я лекарь, Эрнальд… Хворь твоя не даётся мне. Из века в век трусость твою побороть я не в силах. Она и другим жизнь травит, и тебя заживо в землю сырую прикапывает. Не стерпела я твоего малодушия, мести возжелала, а только мочи несть боле смотреть на гниль пути под ногами твоими…       Ноги сами понесли Даррена к широкому проёму кованого балкона. Перед глазами легли виды плотного пепла, хрустящей пыли, серости и тревоги — как вся его жизнь, как все предыдущие. Поперёк тела обвились тонкие руки, в спину вжалась крохотная фигура.       — Люблю я тебя. Буду пытаться, пока не выйдет. Да простит меня Бог за месть за такую — и видно, обрёк он меня ошибку свою исправлять, — прошептала она.       Даррен, не покидая объятий, обернулся. Сблизил лица, всматриваясь в родные теперь глаза.       — Я буду ждать тебя.       — Я вернусь.       Нежность губ заставила опустить веки — медленно, впитывая каждый миг. Отдалились тела, меж протянутыми руками росли неумолимые дюймы, воздух подхватывал тело, качая его колыбелью. Призраком прошлого растворилась стоящая на пути крыша, летели бесконечные годы, выедая стены, колотя витражи, изгнивая дерево. Пол прорастал одуванчиками, вьюнами, выращивая мягкий ковёр, ударом встречая кости, плоть, впитывая алый ихор и бессмертную душу.       Разлетелись осколки мутной стеклянной стены, отразили в себе сотни пламеней крохотной, яркой свечки.       Не вернись. Заклинаю тебя — не вернись.       Крепче будь, чем калёная сталь.       Монструозным атлантом душой обратись,       Но не здесь. И мне будет не жаль.       Волей слов была скручена смерти петля –       Для меня, я тебе её — в дар.       И обоих она, по сей день, обвия,       Душит крепко.       Покинь эту марь.

***

      С самого утра Ковентри пел, танцевал, мигал огоньками и веселился на все лады. У входа в новейший собор Святого Михаила собрались дети в пёстрых костюмах — они, под руководством хореографов, репетировали праздничные танцы. Деятельные организаторы обходили ряженых, то поднося бутылки с водой, то помогая надеть громоздкие костюмы, а то и вовсе в несколько рук спешно дорисовывали праздничные плакаты. С переносной, облегчённой статуи леди Годивы на колёсной площадке сдували пылинки, по рации сообщили кому-то, что машина главного епископа и фестивальная конница полностью готовы.       Миссис Польтер тихо плакала в отдалении от всеобщего веселья. Анна гладила её по спине, нашёптывая увещевания о невинности доброй старушки.       У входа в остов стояли машины полиции и скорой. Озадаченные ночные охранники исторического места плотным кольцом окружили труп, накрытый белым — лишь бы никто больше не испортил себе торжество. Следователи поднимались на колокольню, тщательно проверяли заграждения и втихомолку хаяли «набожников» за отказ ставить камеры в странном месте.       Фестиваль начался через час.       Осколки стекла остывали под гибельным саваном.