Окно в Чужие Миры

      Пастор Константин стоял у алтаря, выпрямив спину, как подобает священнослужителю, и проводил проповедь. Его речь была хорошо поставлена — он никогда не ошибался в словах и интонациях. Его голос звучал умиротворяюще, и каждый раз прихожане слушали его с большим интересом. В свою очередь, Константин наблюдал за прихожанами. Многих из них он знал уже давно — даже был наставником в церковной школе для их детей. Некоторые прихожане были незнакомы ему, но Константин верил, что со временем каждый, приходящий на его проповеди, станет истинно верующим и смиренным.       В этот дождливый день на проповеди Константина было что-то необычное. Среди прихожан он заметил девушку, сидевшую в одиночестве на скамье и державшую Библию в красной обложке. Это казалось странным — обычно такие книги издавались в чёрных переплётах. На голове девушки был белый платок, повязанный косынкой. Из-под него на плечи спускались золотистые локоны, резко контрастирующие с её тёмной одеждой. Губы девушки едва заметно шевелились — вероятно, она тихо молилась. Это зрелище так заворожило Константина, что он впервые в жизни запнулся, читая проповедь, и замолчал.       Минуту в церкви царила полная тишина. Прихожане замерли, не решаясь даже пошевелиться, пытаясь понять, что случилось с пастором. Но Константин, будто опомнившись, продолжил речь как ни в чём не бывало. Его ровный голос вновь разлился по залу, и люди, успокоившись, продолжили внимательно слушать своего пастора.       Когда Константин закончил проповедь, он снова взглянул на ту девушку. На её лице было выражение тихого почтения. После службы пастор спустился с кафедры, пробираясь сквозь расходящуюся толпу к тому месту, где сидела незнакомка. Он изучал её поведение, пытаясь найти любой признак слабости или сомнения. В свою очередь, девушка по-настоящему занервничала, когда поняла, что пастор пристально смотрит именно на неё.       — Вы выглядите обеспокоенной, сестра, — заметил он. Его тон был строгим, но доброжелательным.       Девушка встала со скамьи и сделала шаг назад, опустив взгляд в пол.       — Простите, пастор Константин. Но откуда вы уже знаете, что я новая сестра? Ах, прошу меня простить за бестактность. Вы ведь должны всё знать, — стушевалась девушка.       Константин не знал, что она новоиспечённая сестра. Но он не стал уточнять, что не осведомлён.       — Мы все братья и сестры для нашего Отца Небесного.       Константину очень хотелось узнать имя незнакомки, но его будто что-то сковало, не давая вымолвить и слова. Он отвёл взгляд, наблюдая за сползающими каплями дождя по оконным стеклам.       Девушка сжимала в руках Библию в обложке красного цвета и ждала, когда на улице хоть немного утихнет непогода. Она не смела поднять глаза, смущаясь и краснея под взором человека, которого считала самым лучшим проповедником в их городе. В свою очередь, Константин делал вид, что также ожидает, когда кончится дождь, но его взгляд то и дело зацеплялся за фрагменты её фигуры — светлые волосы, напряженные кисти рук, вздымающаяся грудь от частого дыхания. Пространство между молодыми людьми становилось всё напряжённее и тягостнее.       Наконец дождь перестал барабанить по карнизам, лишь изредка роняя тяжёлые капли на ступени. Будущая монахиня встрепенулась — теперь можно было уйти, наконец скрывшись от этого пронизывающего взгляда.       — Благословите, отец, — прошептала она, вежливо склонив голову. Не дождавшись его ответа, она почти выбежала из церкви, даже не обернувшись.

***

      На следующий день Константин пришёл на собрание Капитула раньше всех. Он знал, что увидит её — ту самую девушку с Библией в красном переплете. Обычно он избегал этих собраний, считая их нудными и бесконечно затянутыми, но сегодня… Сегодня всё было иначе.       — Сестра Анастасия! — разнёсся голос настоятеля под сводами зала.       Константин замер. Так вот как её зовут…       Анастасия покорно подошла к алтарю. Её руки слегка дрожали, когда она произносила обеты Послушания, Бедности и Целомудрия.       Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Настоятель вручил сестре Анастасии новые чётки и благословил, возложив руки на её голову.       Константин наблюдал, как девушка отступает назад, опустив глаза. Теперь она официально стала частью их общины.       Женская половина монастыря, где поселилась сестра Анастасия, строго отделялась от мужской. Хотя совместные молитвы и исповеди разрешались, в быту монахини и монахи почти не пересекались.       Каждый день с утра до вечера — работа на кухне. И только вечером молодых монахов и монахинь допускали на общую молитву.       Работа на кухне требовала сосредоточенности: каждый овощ нужно было отмыть до безупречности. Чем больше девушка намывала продолговатые овощи, тем чаще у нее возникали грешные мысли и воспоминания о мерзком случае в отчем доме, отчего её щеки розовели от неловкости.       На вечерних молитвах и перед сном Анастасия истово молилась, впиваясь пальцами в деревянные чётки, пока бусины не оставляли отпечатки на коже.       В обязанности пастора Константина входило не только чтение проповедей, но также инспекция кухни на предмет тщательной проверки качества продуктов, снятие пробы с приготовленных продуктов, а также запись выявленных нарушений и недочётов.       — Качество… удовлетворительное, — пробормотал он, глядя, как её пальцы скользят по длинному корнеплоду.       Константин не заметил, как задержал свой взгляд дольше, чем положено, на том, как девушка тщательно делает свою работу. Движения руками вверх и вниз, вправо и влево… твёрдая хватка… Мужчина встряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, и поторопился уйти с кухни как можно скорее.       Мысли об Анастасии никак не покидали светлую голову пастора. Он начал больше думать о ней, искать её глазами каждый раз, когда проводились вечерние молитвы. Он ловил себя на том, что ищет её фигуру на кухне, и сдержанно улыбался, когда его взгляда касался её образ мойщицы овощей.       Анастасия же молилась ещё усерднее, чтобы отогнать порочные мысли прочь, но руки, омывающие твердые овощи, действовали как по шаблону, и в голове то и дело возникали фантазии о некоем мужчине, который берёт руку девушки в свою и медленно прижимает к рясе в месте паха. Затем Анастасия чувствует что-то твёрдое… Она знает, что грешно думать об этом в храме Божьем, но всё равно думает. Девушка встряхнула головой, открыла глаза и посмотрела на свои руки, которыми держала внушительного вида морковь. Анастасия бросила плод в ведро с водой и отшатнулась от того места, где только что работала.       Её разум будто заволокло пеленой от гнева на саму себя. В чаянии избавиться от грешных мыслей она взяла первое, что попалось, и ударила по своей левой руке. Благо кухонный нож ещё не успели наточить, и он оставил на ладони всего лишь неглубокий, но кровоточащий порез.       Девушка испугалась вида крови, схватила полотенце и обмотала руку. В лазарете медсестра наложила стерильную повязку, строго-настрого запретив мочить рану водой. Анастасия поняла, что не сможет работать на кухне в ближайшие несколько дней. Она поспешила сообщить об этом матери-настоятельнице, на что та освободила молодую монахиню от работы на кухне. Но, чтобы девушка не болталась без дела, мать-настоятельница выдала ей разрешение на посещение молитв утром и днём.       Дневная молитва в почти полном храме давалась нелегко из-за окружающих её незнакомых прихожан. Повязка мешала нормально сложить руки, а мысли упорно возвращались к вчерашнему видению — тому самому незнакомцу, который позволял себе так похотливо манипулировать руками Анастасии. Молодая монахиня фантазировала себе невесть что. Ей казалось, будто окружающие специально смотрят на её перевязанную руку, и уже догадываются, что произошло и о чём она думала и думает. Девушка старалась прикрыть рану рукавом рясы, но Библия мешала ей сделать это в полной мере. Дискомфорт, смятение, страх, что её разоблачат, — всё это не давало Анастасии в полной мере помолиться. Она была вся как на иголках: необоснованно суетилась, прятала руки, оглядывалась по сторонам, пытаясь убедиться, что на неё никто не смотрит.       Когда время молитвы подошло к концу и все начали расходиться из церкви, девушка с облегчением выдохнула — наконец-то закончились эти напряжённые часы.       На вечерних молитвах людей было меньше, и можно было спокойно молиться, не задумываясь о том, что её кто-то осудит за раненую руку.       Пастор Константин всегда приходил на вечерние молитвы раньше положенного времени. Мужчина был погружён в свои мысли и прошёл мимо Анастасии, не заметив её. Только когда он встал за кафедру, его внимание привлекло небольшое красное пятно на фоне чёрной монашеской рясы. У Константина пересохло в горле, и сердце стало биться чаще. Он попытался ослабить колоратку, но попытка была тщетна — воротник плотно прилегал к шее.       «Анастасия? Что она здесь делает так рано? Молитва начнётся только через полчаса, а в это время она должна ещё работать на кухне. Неужели её выгнали? Значит я не смогу видеть её каждый день, пользуясь своим служебным положением проверяющего?» — пронеслось у Константина в голове.       Мужчина постарался взять себя в руки, готовясь провести молитву, как он обычно это делал. Анастасия слушала пастора, не поднимая на него глаз. Она внимала каждому звуку и пропускала через свои мысли каждое слово. Несмотря на веру в свою стойкость, девушка невольно допускала слабость и позволяла неподобающим мыслям возникать в голове: тот же загадочный мужчина снова держал её руку в своей и медленно прислонял к груди, а затем вёл вверх по телу к шее. Сердце застучало интенсивнее, девушка испугалась такого состояния и выронила Библию, которая с грохотом упала на пустую скамью перед ней. Неловкость, стыд, смущение — эти чувства одновременно обрушились на хрупкую молодую монахиню.       Пастор, услыхав шум в зале, на секунду замолчал. Он быстро соображал, что же произошло.       «Как разрешить неловкую ситуацию? Как не потерять своё лицо, если я тут же поспешу на помощь смущённой девушке?» — лихорадочно соображал Константин.       — Сестра Анастасия…       Девушка не дождалась, что дальше скажет пастор, и перебила его:       — Пастор Константин, прошу вас простить меня за причинённый беспорядок, — голос Анастасии дрожал, когда она потянулась за упавшей Библией, но вдруг она поняла, что перегибаться через спинку скамьи неприлично для женщины, и убрала руку.       Константин обошёл скамью с другой стороны и поднял книгу. Он протянул её девушке. Когда она хотела взять книгу, то пастор заметил кровавое пятно на белой повязке.       — Что с вашей рукой? — его брови сдвинулись, придавая лицу ещё больше суровости. Он не дал Анастасии взять Библию перевязанной рукой.       — Я… случайно порезалась ножом, — солгала девушка, отводя взгляд. — Мать-настоятельница освободила меня от кухонных обязанностей и наказала молиться утром и днём, чтобы я не была без дела.       Пастор наблюдал, как её пальцы теребят край бинта. Между ними повисло молчание, нарушаемое только трепетом пламени свечей. Он взял её перебинтованную руку в свою и чуть приподнял, чтобы осмотреть. Конечно же, пастор ничего не смог увидеть в вечернем полумраке церкви, но сам его жест говорил Анастасии уже о многом. От его мягкого прикосновения возникла волна мурашек, пробежавшая по всему телу. Девушка смущённо отвела взгляд в сторону.       — Сестра Анастасия, — его голос стал тише, но твёрже, — тебе нужно исповедаться. Я чувствую, что-то гложет тебя изнутри. Ты достаточно скована, когда говоришь со мной. Возможно, после исповеди ты приведёшь свои мысли в порядок и решишь проблему с тем, что тебя тяготит.       — Вы… вы будете принимать мою исповедь? — с ноткой недоверия спросила Анастасия.       — Исповедь проходит тайно. В конфессионале мы не видим лиц, — он вложил в её руку Библию в красном переплёте. — Только слышим голоса. Твои слова останутся между тобой и Богом.       Анастасия резко вдохнула от укола боли, когда книга чуть надавила на повязку. Она сильнее сжала красную обложку Библии в руке, мысленно уговаривая себя поверить пастору. После минутного раздумья девушка медленно кивнула.       Пастор провёл Анастасию в боковую часть церкви к конфессионалу, а сам отправился попросить кого-нибудь из священников срочно провести исповедь их сестры.       К большому разочарованию Константина, никто из братьев не нашёл времени для несчастной девушки. Кто-то сослался на занятость в изучении священных писаний, кто-то посчитал просьбу Константина выдумкой, кто-то отказался из-за того, что именно в данный момент решил совершить вечерний перекус. Разочарованный Константин направился обратно, чтобы сообщить Анастасии о переносе исповеди.       Когда он подошёл к конфессионалу, его тело вдруг словно сковали невидимые цепи — рука отказалась повиноваться и открыть дверь. Мысленно выругавшись, Константин решил пойти другим путём. Он зашёл в кабинку со стороны слушателя и открыл заслонку:       — Отец, благословите меня. Кажется, я согрешила… — дрожащий голос Анастасии прозвучал прежде, чем пастор успел заговорить.       Константин замер, затем сделал свой голос максимально похожим на исповедальный.       — Господь да будет в твоём сердце, чтобы ты искренне исповедала свои грехи. — Он почувствовал, как его собственные ладони стали влажными. — Что ты имеешь в виду? Говори прямо.              Константин почувствовал, как по ту сторону решетчатого окошка повисло напряжённое молчание.       — Грех — это тяжкое дело, — продолжил он, неосознанно понизив голос до шепота. — Если ты действительно поддалась искушению, ты должна признаться во всём. Только тогда начнётся путь искупления. Расскажи всё подробно. Будь честна не только со мной, но прежде всего — с самой собой и с Богом. Каждая деталь имеет значение.       Его последние слова прозвучали странно натянуто, будто он говорил их не только ей.       Девушка не заметила, что голос священника ей знаком — она искренне верила, что по ту сторону стены находится незнакомый человек, не знающий её имени.       — Святой отец, меня посещают греховные мысли. Это началось несколько дней назад. Я… — она хотела сказать о работе на кухне, но боялась быть узнанной, — я всё время думаю о незнакомом мне мужчине… Я не вижу его лицо, но явно представляю его… — голос её дрогнул, — обнажённые части тела.       — Что же стало причиной таких мыслей? — внешне спокойно спросил Константин, хотя его лицо покрылось румянцем.       Анастасия поведала историю своего подросткового возраста — как стала свидетельницей отчима, ублажавшего себя, подглядывая за её сестрой в ванной через замочную скважину. Тот самый человек, который воспитывал их обеих, предавался самоудовлетворению, смачно хлюпая рукой и стоная. Когда Анастасия случайно скрипнула половицей, отчим повернулся на звук, являя ей свой большой член, охваченный такой же большой ладонью. После того случая она покинула отчий дом и нашла приют в монастыре.       На лице Константина мелькнуло удивление, быстро сменившееся суровой маской священника. Он внимал каждому слову, отмечая, как меняется её голос при произнесении слов: «член», «самоудовлетворение», «подглядывал». Его пальцы невольно сжали складки мантии, будто пытаясь ухватиться за что-то устойчивое. В груди под рясой учащённо забилось сердце — он буквально физически ощущал её боль и унижение.       — К таким поступкам окружающих, особенно близких людей, нельзя относиться легкомысленно. Это было испытание твоего духа и благочестия. Господь ожидал, как ты отреагируешь. — Пауза между его словами стала ощутимо тяжёлой. — Тебе следует усерднее молиться о чистоте помыслов. Наш Господь ждёт от своих детей целомудрия и сосредоточенности на духовном пути.       Анастасия прижала тонкие пальцы к решётке перегородки, её дыхание участилось.       — Но я не могу сосредоточиться, когда… когда он постоянно рядом… — она резко замолчала, прикрыв рот ладонью, будто поймав себя на опасной откровенности даже в анонимной исповеди.       Константин ощутил, как его тело напряглось при виде её пальцев на решётке. Сердце забилось чаще, а в груди разгоралось незнакомое доселе чувство — жгучее, как адское пламя.       «Неужели в монастыре есть кто-то, кто ей нравится?» — эта мысль пронзила его острее, чем скальпель хирурга.       В конфессионале повисло долгое молчание. Он даже на секунду не хотел допускать мысли о том, что Анастасии может кто-то понравиться из мужчин в монастыре. Ведь она ему самому понравилась.       «Ревность? Конкуренция?»       Он прижал свои пальцы к решётке напротив её руки. Анастасия вздрогнула, почувствовав тепло сквозь деревянную преграду, и мгновенно отдёрнула руку. Этот почти физический контакт испугал её больше, чем собственные признания.       — Святой отец, что мне делать? — её голос звучал надломлено.       — Бог простит, — ответил он и сам удивился резкости в своём тоне. — Но тебе нужно больше молиться и думать только о Боге.       В последних словах прозвучало что-то большее, чем просто духовный совет — в них слышалось почти что личное требование.       Константин медленно отнял руку от решётки и бесшумно покинул кабинку. Он почти бежал по залу церкви, казавшейся ему ещё мрачнее, чем до исповеди девушки, боясь, что Анастасия может случайно увидеть его и понять, кто принимал её исповедь.       Девушка оставалась в конфессионале, пока тишина вокруг не стала оглушающей. Когда она наконец вышла, то ощутила странную лёгкость — будто тяжесть молчания наконец свалилась с её плеч. Воздух, ещё недавно казавшийся душным и спёртым, теперь благоухал ладаном и прохладой наступившего вечера. Она перекрестилась, и дрожь в пальцах на этот раз была от облегчения, а не от страха.       «Бог простит тебя», — эти слова теперь звучали в голове как обещание. Но когда взгляд упал на красную Библию в её руках, по спине пробежали мурашки. Эта книга давно перестала быть просто священным текстом — она превратилась в орудие самоистязания, в напоминание о том, что глаза видели, но видеть не должны были.       Анастасия сознательно выбрала этот кроваво-алый переплёт, чтобы каждый раз, беря в руки Писание, вспоминать. Вспоминать и каяться. Эта книга была для неё будто плётка для раба, подгоняющая работать над собой и не знать покоя и блаженства. Это был её крест — нести это знание и смотреть в лицо своему искушению каждый день.       Красный цвет обжигал пальцы, даже когда книга была закрыта. Он напоминал и о другом — о том, что даже в святости есть место страсти, а в покаянии — тайному сладостному трепету. Она сжала Библию сильнее, чувствуя, как обложка вдавливается в свежую рану на ладони. Боль была чёткой и ясной — в отличие от смятения в её душе.

***

      Следующую неделю Анастасия прожила в странном ритуале. Каждый вечер — сначала молитвы, потом тайная исповедь в полутьме конфессионала. Её ладонь заживала медленно, будто сама плоть сопротивлялась исцелению. Она повторяла слова пастора как заклинание, даже не догадываясь, что Константин, провожая её, лишь притворялся, будто ищет другого священника.       Их игра продолжалась день за днём. Анастасия излагала самые сокровенные мысли, подробно описывая каждую. А Константин, притворяясь посторонним священником, бормотал стандартные слова отпущения, в то время как его пальцы сами собой скользили по бёдрам под рясой. Когда волна желания становилась невыносимой, он резко обрывал исповедь, назначая ей духовное исцеление в виде прочтения молитв Розария не менее десяти раз до тех пор, пока пальцы не онемеют от перебирания чёток. Особенно священник просил обратить внимание на молитвы «Отче наш» и «Радуйся, Мария».       После этого они оба спешили исчезнуть. Он — чтобы в одиночестве справиться с дрожью в руках и стыдом. Она — чтобы не встретиться взглядом с тем, кто знал её самые постыдные тайны.       Парадоксально, но эти исповеди действительно приносили Анастасии облегчение. Не полное очищение, но достаточно, чтобы дышать свободнее. Для Константина же каждая встреча становилась пыткой. Днём и вечером он изнурял себя чтением проповедей, ночью — молился на коленях, пока ноги не онемеют. Но стоило только услышать сладкий шёпот Анастасии за решеткой, как все его усилия рассыпались в прах.              Он называл это духовным наставничеством. На деле это было похоже на совместное падение в пропасть, где каждый тешил себя иллюзией, что ещё контролирует ситуацию. Анастасия верила, что очищается. Константин убеждал себя, что просто помогает заблудшей душе. И оба старались не замечать, как с каждым днём их игра становится для них дорогой к эшафоту.

***

      Рана на руке Анастасии наконец затянулась, оставив лишь тонкий светлый шрам. С возвращением на кухню прекратились и её посещения церкви — теперь некогда было отвлекаться на молитвы утром и днём, а вечером она делала работу на кухне за тех сестёр, которые работали за неё, пока рука заживала.       Константин заметил это отсутствие сразу. Без их тайных исповедей он стал нервничать, запинался во время проповедей, терял нить мысли. Его профессиональная выдержка давала трещину, и это беспокоило его больше всего.       В свой обычный час, проводя проверку кухонных запасов, Константин наконец-то увидел её. Сердце бешено застучало, будто вырываясь из груди. Сделав несколько глубоких вдохов, он приблизился почти бесшумно.       — Сестра Анастасия…       Девушка вздрогнула так сильно, что ведро выскользнуло из рук, обрызгав водой подол её платья.       — Пастор… — её голос сорвался на писк.       Константин не смог сдержать улыбки — картина вышла поистине комичной.       — Не пугайся так, — мягко сказал он. — Мы ведь не чужие люди, — мужчина постарался успокоить девушку. — Ты перестала приходить на вечерние службы. Могу я узнать почему?       — Моя рука больше не нуждается в лечении, — она автоматически повернула ладонь вверх, демонстрируя бледный шрам. — Меня вернули к обычным обязанностям. И я должна выполнить ту работу, которую за меня делали мои сёстры.       В этот момент сознание Константина будто отключилось. Почти автоматически его пальцы потянулись вперёд, коснулись нежной кожи её ладони. Тёплая дрожь пробежала по его спине.       Анастасия замерла. Разум кричал, что нужно отдёрнуть руку, но тело будто онемело от этого внезапного прикосновения. Это касание показалось ей знакомым, похожим на то, которое было на первой исповеди. В груди разлилось странное тепло, пугающее и манящее одновременно.       Очнувшись первым, Константин резко отстранился. Его пальцы сжались в кулак, будто пытаясь сохранить это мимолётное ощущение. В воздухе повисло напряжённое молчание, в котором слышалось только частое дыхание Анастасии.       — Как твои исповеди? Чувствуешь ли облегчение? — Константин не смог сдержаться, хотя понимал, что этот вопрос звучит слишком лично.       Анастасия опустила глаза, сминая складки ткани передника.       — Я… не исповедовалась несколько дней, — прошептала она. — Работа отнимает всё время. И, возможно, это к лучшему — когда занята, меньше дурных мыслей… — Её щёки залились румянцем.       Константин почувствовал, как сжимается его горло. Он сделал шаг ближе, понизив голос.       — Если хочешь, я могу договориться о внеочередной исповеди…       — Нет! — Анастасия резко вскинула голову, затем сразу смутилась своей резкости. — Простите, пастор. Святой отец велел мне читать молитвы Розария. Пока этого достаточно.       В груди Константина закипела странная смесь разочарования и ревности. Эти тайные исповеди стали для него как наркотик — он жаждал слышать её срывающийся голос за перегородкой, представляя, как он воплощает в реальность все её грешные фантазии.       — Исповедь необходима, — настаивал он, стараясь сохранить ровный тон. — Не обманывай себя — в таких вопросах нужен наставник.       Анастасия встрепенулась:       — В каких… «таких» вопросах, пастор?       Константин почувствовал, как вспотела его спина под рясой.       — Сестра, любой человек, прибегающий к исповеди, уже находится на грани совершения греха, — быстро ответил он. — Какую бы проблему ни требовалось разрешить, нужен кто-то, кто поддержит и направит в случае, если исповедуемый собьётся с истинного пути. Здесь нет ничего предосудительного. Или ты считаешь, что тот священник, который исповедовал тебя, нарушил тайну исповеди и всё рассказал именно мне? — Его слова прозвучали так, будто он предъявил обвинение девушке.       Анастасия побледнела. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю кухню.       — Нет! Я верю в святость таинства! — она внезапно рухнула на колени, ломая руки в молитвенном жесте. — Я грешна… мне нужно молиться усерднее…       Константин опустился перед ней, его пальцы обхватили её локти, поднимая. Он почувствовал, как дрожит её тело.       — Сестра, я не осуждаю тебя, — быстро проговорил мужчина. — Господь милосерден и любит всех своих детей. Даже если у тебя закрались такие мысли, молись и исповедуйся. Наша работа состоит в том, чтобы молиться Господу нашему об искуплении грехов и наставлении на путь истинный. — он наклонился к ней и понизил голос до шепота, обдавая ее кожу теплым дыханием: — Ничего не бойся. После ужина приходи в конфессионал. Я всё устрою.       Его тёплое дыхание казалось обжигающим, что заставило Анастасию содрогнуться. В этот момент у неё промелькнула мысль — она бы хотела, чтобы тем священником оказался именно Константин, но чувство стыда оказалось сильнее, поглотив её сладостное возбуждение.

***

      Вечерний сумрак окутал церковь, когда Анастасия вошла в конфессионал. За перегородкой послышалось ровное дыхание. Она начала традиционно:       — Благословите, отче, ибо согрешила…       Она рассказала о том, что её старания по избавлению от грешных помыслов напрочь перечёркиваются, когда она видит того мужчину воочию. Она в деталях рассказала, что представляет, как его руки проникают под её рясу и сжимают её бёдра, притягивая к себе, а затем она чувствует его тёплые губы на своей шее. Константин вспыхнул яростной ревностью и в порыве гнева повысил тон.       Внезапно раздался резкий возглас:       — Анастасия!       Она замерла.       Константин осознал, что совершил грубейшую и непростительную ошибку, нарушив анонимность исповедуемого. Он соображал какие-то доли секунд, что девушка тоже это поняла и прямо сейчас просто сбежит из конфессионала. Он толкнул свою дверь, за два длинных шага преодолел расстояние, подходя к двери, за которой находилась девушка, резко распахнул её и схватил Анастасию за руку, выволакивая наружу и прижимая спиной к холодной каменной стене церкви. От неожиданности девушка уронила на пол свою Библию в красной обложке. Он смотрел в её глаза, яростно и часто дыша, будто обезумевший зверь, поймавший свою добычу.       Девушка от испуга не сопротивлялась. Её анонимность была раскрыта. Стыд, жалость к себе, и страх по очереди сменяли друг друга. Она отводила взгляд в сторону, чтобы еще хоть на мгновение отсрочить момент раскрытия личности священника.       «Как же так? Как он узнал её имя? Неужели пастор Константин проговорился кто она?»       Девушка до последнего старалась не верить тому, о чём думала, но, когда мужчина взял её подбородок пальцами и поднял вверх, рявкнув, чтобы она открыла глаза, Анастасия удивилась ещё больше.       «Пастор?»       В её голове тут же пронеслись все исповеди, все мысли, вся голая правда, обнажающая её душу. Всё это с ещё большей тяжестью, чем до исповеди, упало на её плечи и давило.       — Пастор… — тихо прошептала Анастасия, сдвигая брови к переносице, задавая немой вопрос: «Что вы здесь делаете?»       — Анастасия, — прошипел он, сжимая её подбородок, — ответь мне! Кто тот мужчина, о котором ты говорила в своих исповедях? — Константин уставил яростный взгляд в глаза девушки.       Анастасия не узнавала своего наставника — перед ней был одержимый ревностью дьявол. Когда он держал её подбородок, заставив встретиться взглядом, её будто окатило холодной водой.       — Пастор… — её голос дрожал. — За стеной… были вы?       — Отвечай сейчас же! — настойчиво потребовал мужчина.       — Пастор, зачем вам требуется знать об этом? — прошептала Анастасия.              Между ними возникла тишина, нарушаемая только частым и тяжёлым дыханием Константина. Он разжал пальцы на её подбородке, а затем прислонил ладонь к ее тёплой щеке.       — Потому что меня разъедает ревность от осознания того, что ты думаешь о ком-то другом. Я… — Константин запнулся, собираясь с духом, чтобы признаться ей, — ты занимаешь все мои мысли ещё с той первой встречи в дождливый день. Твой образ не выходит из моей головы. Ты искусительница… Ты… дьяволица, — прошептал он голосом полным обожания, скользя пальцами к её затылку.       Она положила ладонь на его грудь. «Дежавю», — подумала девушка, но руку не убрала, а провела вверх по груди, коснувшись оголённого участка шеи мужчины, отчего он тяжело выдохнул и притянул её за талию к себе.       — Всё, что ты говорила на исповеди, останется строго между нами. Никто другой не знает о твоих грешных тайнах. С самого первого дня это был я. Я знаю всё, чего ты хочешь, но боишься себе в этом признаться. Скажи мне, почему ты думаешь о ком-то другом, но не обо мне? — Константин застонал, прижав её ещё плотнее к своему телу. Его губы были так близко к её, но никто из них не осмеливался сделать первый шаг на пути к окончательному падению в пропасть страсти.       Наконец Анастасия нарушила молчание.       — Сначала это был мужчина без лица и имени. Но со временем я стала видеть именно вас в своих мечтах. — Девушка почувствовала, что Константин замер, ослабляя хватку на ее талии.       Мужчина мысленно готовился, что ему предстоит долго и мучительно замаливать грех возжелания жены ближнего своего, когда он узнает имя соперника. Но, услышав её ответ, он не поверил в это.       Всё было на поверхности и так близко, что просто возьми и прикоснись. Всё было настолько просто и понятно. Всё было очевидно, но никто из них не хотел признаваться в этом самому себе. Она думала именно о нём.       «Любовь ли это? Божий промысел испытания веры? Дьявольское искушение запретным плодом в храме Божьем?»       Константин не знал ответов на эти вопросы. Всё, чего он хотел в данный момент, — почувствовать себя обычным мужчиной, желающим предаться страсти и похоти с женщиной, занимающей все его мысли.       Неторопливым движением он снял с её головы вимпл, любуясь как светлые волосы обрамляли её лицо. Он положил ладонь на её щеку, почувствовав жар от прикосновения. Она горела тем же огнем страсти, что и он. Медленно он прижался губами к её лбу, а затем к её щеке, и, наконец, поцеловал. Её губы были мягкими и влажными, отчего Константин почувствовал возбуждение в области паха, но ему уже было всё равно на стыд: он еще сильнее прижал её к своему телу. Поцелуй был горьким, как раскаяние, и сладким, как запретный плод. Это одурманивало, и уже не имело значения, где они находились, чему они служили и что проповедовали.       Константин оторвался от монахини и отошёл на шаг назад. В полумраке церкви их лица пылали одинаковым стыдом и желанием.       — Мы не должны продолжать это… — начал он, но голос предательски дрогнул.       — Да, святой отец, — кивнула она, опустив глаза.       — Мы прекратим наши встречи. Молись на благо прославления Господа нашего и трудись на благо общины, — пастор всё еще пытался сохранять профессионализм.       — Да, святой отец, — беспрекословно соглашалась монахиня, но то было показное послушание.       Ложь висела между ними тяжёлой завесой. Он видел — в её покорности таился вызов. Она знала — его отречение было напускным.       Девушке слишком понравилось предаваться страсти в стенах храма Божьего. Она чувствовала себя словно пробудившейся ото сна дьяволицей, которая ещё недавно глубоко дремала в ее душе. Подняв взгляд и пристально смотря в глаза мужчины, она решила для себя, что не остановится ни перед чем, пока не соблазнит пастора вкусить запретный плод вместе, тем самым отплатив ему за обман тайны исповеди.       Константин поспешил покинуть Анастасию. Когда его шаги затихли, девушка подняла с пола свою Библию и прикоснулась губами, хранящими вкус греха, к кресту на красной обложке. Она дьявольски рассмеялась, сверкнув глазами во мраке.       Игра только начиналась.