The Wind Turns Cold

Храм Пристанища Души Храм стоял высоко в горах, словно вросший в скалу, покрытую мхом и седыми соснами. Его крыши были покрыты серой черепицей, местами потемневшей от времени и дождей. Деревянные балки хранили следы столетий: трещины от суровых зим, отполированные ладонями монахов перила, потускневшие узоры, вырезанные вручную. Узкая тропа вилась между валунов, и Чонгук, спрыгнув с Каэна, шёл пешком. С каждым шагом воздух становился холоднее, тише, чище, насыщеннее ароматом хвои и благовоний. Где-то вдалеке раздавался глухой удар монастырского колокола — тот самый, что звучал каждое утро его детства. Когда-то давно, ещё мальчишкой, он поднимался по этой же тропе, дрожа от холода и страха. Его отец — властный и холодный — отдал его сюда, сказав: «Император должен познать пустоту прежде, чем наполнится властью.» Чонгук тогда не понимал, зачем его лишают семьи. Но здесь, среди отрешённых от мира мужчин, он впервые научился слышать тишину — и самого себя. Оставив поводья подбежавшему слуге, он ступил на знакомые каменные плиты. Ворота храма были приоткрыты, и за ними раздавался мерный шелест — веник, скользящий по деревянному полу. — Ты стал выше, чем я запомнил, — раздался голос изнутри. Чонгук остановился и опустил голову. — Учитель. Из тени вышел пожилой монах в простом, поношенном кимоно. Его лицо было покрыто морщинами, но взгляд — по-прежнему тёплый и внимательный. Именно этот человек когда-то заменил Чонгуку отца. Он учил его завязывать пояс, держать кисть и катану, сдерживать ярость и смотреть в себя. Они поклонились друг другу. Низко, с уважением. — Я слышал, ветер в столице снова неспокоен, — сказал монах, внимательно всматриваясь в лицо бывшего ученика. — Я приехал не как Император, — ответил Чонгук тихо. — Я приехал как сын. Монах кивнул. Его ладонь коснулась плеча Чонгука — короткое, почти незаметное прикосновение. Но в нём было больше тепла, чем в любой церемонии. — Тогда пойдем, сын. Сначала ты расскажешь, что тревожит твоё сердце. А потом… мы будем молчать вместе. И они вошли в храм, где всё — от запаха благовоний до скрипа половиц — хранило следы мальчика, что когда-то боялся темноты, но научился слушать свет. — Так что тревожит тебя, сын? — спросил альфа. Он опустился напротив за маленький столик с чайником чая. Чонгук нахмурился, а потом он выдохнул разом. — Я запутался. Я не знаю, где правда, а где ложь. Чёрные глаза встретились с такими же, но теплыми. Отец Син вглядывался долгие мгновенья в эти глаза, а после его губы тронула лёгкая улыбка. — Что легче: быть узником или надзирателем? — Зависит от человека. — Не зависит. Надзирателем быть намного сложнее. Он обречен провести всю свою жизнь в тюрьме. Сейчас у тебя есть два пути: стать узником или надзирателем. Отдаться любви или сторониться её, не подпуская. — Задумчивость на лице младшего альфы сменилась удивлением, — Не смотри на меня так, сын. Я вижу тебя. Или ты станешь её узником и познаешь счастье, или станешь сам себе надзирателем и не заметишь, как жизнь пролетит перед глазами, потому что всегда будешь убегать. Чонгук вновь стал задумчивым. Отец Син, как всегда, ударил в цель. — Совет выбрал мне супруга. Им оказался юный омега. Он не боится смотреть мне в глаза, даже если внутри трясётся от страха. Отец Син медленно, почти бесшумно, отпил из своей пиалы. Потом поставил её обратно и, не спеша, произнёс: — Страх и смелость — не противоположности. Они братья. Один держит тебя на краю, другой — позволяет сделать шаг. Иногда самые смелые — те, кто дрожит, но не отступает. Ты видишь в нём не просто омегу, Чонгук. Ты видишь своё отражение. И это тебя пугает. Император чуть заметно вздрогнул. Его руки сжались на коленях. Отец Син посмотрел в окно, где медленно падал снег. — Ты можешь оттолкнуть его. Можешь заставить себя забыть. Ты Император, тебе позволено всё… кроме одного. Жить в страхе от самого себя. Потому что страх — это тоже власть. Только направленная внутрь себя. — Я не хотел чувств. Я не выбирал его, — глухо сказал Чонгук. — Как семя, брошенное в плодородную почву, любовь прорастает даже там, где, казалось, нет ничего, кроме камня. Альфа внимательно посмотрел на учителя. — Ты не выбирал его. Но ты можешь выбрать, как с ним быть, — спокойно ответил монах. — Истинная власть — не в выборе других. А в своём собственном. Твоя душа звенит, как струна — я слышу это. Ты боишься не его. Ты боишься того, кем можешь стать рядом с ним. Чонгук отвёл взгляд. Его горло пересохло. — Кем? Слабым? — Живым, — просто ответил Отец Син. — А жизнь — она куда страшнее смерти. Потому что требует быть открытым. Быть ранимым. Быть настоящим. И если ты позволишь себе быть настоящим рядом с этим омегой — не важно, что подумает Совет, история, даже Небо. Важно — кем ты станешь сам. Чонгук долго молчал. Снег всё шёл, словно само время в горах замедлилось. — А если я всё испорчу? Монах мягко усмехнулся. — Тогда испорти красиво. Без страха. Без сожалений. Скажи себе: «Я рискнул». Потому что если сердце твоё закрыто, ты уже проиграл, даже не вступив в бой. Он налил ещё чаю, тонкой струйкой, не пролив ни капли. — Иногда любовь не приходит как награда. Она приходит как урок. Чтобы ты вспомнил, что ты не только Император. Ты человек. Мальчик, что когда-то боялся темноты. Мужчина, который боится света. Не отвергай свет, сын. Он больно режет глаза… но в нём видно самое главное. А коль ты позволишь себе любовь, то люби как мужчина. Тот, кто полюбил тело — мальчик, полюбивший же душу — мужчина. Так будь мужчиной. Отец Син замолчал, выжидая. Его морщинистое лицо оставалось спокойным, но взгляд — внимательным, чутким. Он чувствовал: Чонгук пришёл не только за ответами сердца. Что-то ещё тревожило его глубже, чем страх быть увиденным настоящим. Чонгук провёл рукой по лицу, задержав пальцы у висков. — Всё меняется, — тихо сказал он, — но не так, как я надеялся. За улыбками и поклонами зреет предательство. Я чувствую его. Совет шепчется. Самураи начинают тянуться к другим именам. На севере — тревожное движение, а в столице — замирание. Как будто кто-то затаился, ждет... удара. Отец Син поставил пиалу на стол, слегка наклонившись вперёд. — Ты знаешь, кто за этим стоит? — Нет, — ответил Чонгук. — Только тени. Имена, слухи, косые взгляды. Один из моих самых преданных — теперь молчит, как будто сам не знает, где его место. Советник шепчет мне о лояльности, но я чувствую: он что-то скрывает. А ещё… Он помедлил, но потом всё же выдохнул: — Айны. С ними было заключено хрупкое соглашение, но теперь их воины всё чаще появляются у границ. Кто-то подталкивает их. Кто-то хочет войны. Отец Син кивнул, будто всё это уже слышал от самого ветра в горах. — Заговор — это не только дело клинков. Это зеркало. Оно показывает тебе, кого ты боишься больше: врага… или самого себя. — Я боюсь предать страну, — тихо сказал Чонгук. — Боюсь сделать шаг не туда. Отец Син снова улыбнулся — тепло, чуть грустно. — Если ты будешь пытаться защитить всех, но не сохранишь себя — страна останется без Императора, даже если ты ещё жив. А если потеряешь того, кто заставляет тебя быть живым… твоя победа будет пустой. Он замолчал, потом добавил уже мягче: — Твои враги плетут сети, потому что боятся. А ты боишься, потому что сомневаешься. Преврати сомнение в знание. Внимание — в мудрость. Но главное — не прячь от себя того, кого любишь. Потому что в день, когда ударят, рядом с тобой должен быть не только воин. А тот, ради кого ты держишь меч. Чонгук глубоко вдохнул. Впервые за долгие месяцы внутри стало тише. Не спокойнее, но тише. До праздника весны было время, чтобы что-то поменять.

_____

Сейчас Плотные шёлковые занавески были раскрыты, но свет уже не казался золотым — он стал холодным, рассеянным. В помещении царила тишина, прерываемая лишь тихим потрескиванием углей в камине. Четверо мужчин стояли вокруг низкого стола, усыпанного разложенными свитками, картами и клочками ткани. Чонгук — на одном конце, спиной к окну, скрестив руки на груди. Намджун и Сокджин напротив него, Исао стоял чуть в стороне, у двери, сложив руки за спиной. Хикару держал один из свитков и время от времени бросал взгляд на Императора. — Следы ведут к югу дворца, в сторону покоев Тэхёна, — сказал Сокджин, указывая кистью на карту. — Там обнаружили отпечатки босых ног, судя по размеру — омега. Дальше они теряются в мягком грунте, будто кто-то подхватил его на руки. Намджун мрачно кивнул: — Там нет охраны. Мы убрали самураев, пока идет реконструкция стены. Легко было проскользнуть незаметно. Хикару положил на стол свернутую в клубок ткань — кусок тонкой белой ленты. — Это нашли в бамбуковой роще, неподалёку. Его пояс. Или, по крайней мере, очень похож. Чонгук смотрел на карту, но взгляд его был далёк от бумаги. Он не произнес ни слова. Лишь сквозь зубы незаметно сжал челюсть. — Это был не побег, — наконец произнёс он. — И… Он не ушёл сам. Он не кричал. Не звал на помощь. Всё было слишком… чисто. Быстро. — Могли использовать усыпляющее масло, — тихо сказал Исао, наконец подавая голос. — Это объяснило бы, почему никто ничего не слышал. И почему он не сопротивлялся. Намджун кивнул, и взгляд его задержался на Исао чуть дольше, чем нужно. — Кто-то, кто знал дворец. Знал, куда идти. Знал, где слабые места в охране, — сказал Чонгук, снова обводя взглядом всех присутствующих. — Это значит, что он был здесь. Внутри. Всё это время. — Думаете, заговор? — Хикару выпрямился. — Кто-то из слуг или самураев? — Не исключено, — тихо ответил Намджун. — Или… кто-то, кто считает, что омега — слабость для Императора. Чонгук резко поднял глаза, холодно впившись взглядом в старшего советника. Тот спокойно выдержал его взгляд. — Кто бы это ни был, — заговорил Чонгук, — он совершил большую ошибку. — Мы должны действовать быстро, — вставил Сокджин. — У нас есть несколько часов, максимум день, пока его не увезли слишком далеко. — Я пойду, — неожиданно сказал Исао. — Возьму людей и проверю весь лесной массив. От озера до горных троп. Если они ушли туда — я их найду. Намджун посмотрел на него с лёгкой тенью подозрения. — Один? — Кто лучше знает те тропы, чем я? — спокойно ответил Исао. — Пусть другие прочёсывают южные дороги. А я возьму след в горах. Если он там — я его вытащу. Чонгук кивнул после короткой паузы. — Возьми лучших. И будь осторожен. Если найдёшь его — немедленно привези обратно. Исао молча поклонился и вышел. Его шаги затихли в коридоре, и с ними будто улетучилось всё тепло из комнаты. Чонгук остался у карты, не двигаясь.

_____

Ветер нес с собой запах сырой земли и дыма. Где-то впереди мерцал свет — неровный, как дыхание, зажатое в горле. Исао спешился, привязал коня к кривому дереву у тропы и пошёл пешком, неслышно ступая по влажным корням и мху. Он знал эту дорогу. Когда-то давно сам её прокладывал — в те годы, когда двор ещё называл его «теневым псом Императора». Теперь же он шёл по ней как чужой, но не слепо. Его цель была ясна. Деревня айнов пряталась среди холмов, как старая рана под рубахой. Несколько жилищ из дерева и камыша, маленькие огни в хижинах, пара костров на склоне. Он двигался уверенно, пока не заметил тень у крайней постройки. Из неё вышел мужчина — высокий, с грубым лицом и татуировками на щеках. Он узнал Исао и не стал тянуться к оружию. — Пришёл рано, — сказал он на ломаном наречии, перекинув через плечо накидку из шкуры. — Я пришёл узнать, всё ли по плану, — ответил Исао, не теряя взгляда. Мужчина фыркнул и откинул накидку. Под ней — перевязь с ножами. Но жесты его были мирными. — Всё тихо. Омега жив. Спит. Мы дали ему отвар, он не просыпался всю дорогу. Наши — молчат. Даже дети. — Никто не следил? — Один гонец на западе. Ушёл по тропе — его отвлекли. Лисов много в этом лесу, кто заметит лишнего? Исао кивнул и подошёл ближе. Свет от костра окрасил его лицо в медно-красный. Он выглядел уставшим, но в глазах — сосредоточенность охотника. — Он не должен понять, что мы заодно. Ни слова. Ни взгляда. Вы не знаете меня, ясно? — А потом? — прищурился айн. — Когда ты приведёшь его обратно? — Потом я скажу, что нашёл его в одной из пещер, где он прятался от похитителей. Что он сбежал. Будет дрожать, молчать — поверят. Главное, чтобы не слишком быстро пришёл в себя. Держите дозировку — но не переборщите. Я не хочу, чтобы он умер. Айн тихо хмыкнул, разглядывая его. — Ты сильно изменился, воин. Говоришь, как человек, которому нечего терять. Исао на мгновение задержал взгляд на костре. — Я был предан всю жизнь, но эта преданность никому не нужна. Поэтому теперь я делаю, что пожелаю, а желаю я этого омегу.

______

Ночь опустилась на дворец тяжёлым покрывалом. Ни один светлячок не мерцал в садах, ни одна свеча не горела в коридорах без нужды. Даже ветер казался тише обычного — будто сам воздух затаил дыхание, не решаясь потревожить тишину. Внутри зала совета царил полумрак. Лишь пара фонарей у колонн отбрасывали тени на каменные стены. Чонгук сидел во главе, в том же тёмном хаори, в котором был весь день, с распущенными по плечам волосами. Его руки были сцеплены в замок перед собой, спина прямая, взгляд устремлён куда-то мимо. Перед ним стояли Намджун, Сокджин, Хикару и Исао. Тишина тянулась слишком долго. — Говорите, — наконец произнёс Чонгук, тихо, но не менее требовательно. Первым заговорил Намджун. Он выглядел усталым, на одеждах остались следы пыли и веток. — Все внутренние павильоны и сады проверены. Следов борьбы нет. Слуги, в том числе и ночные, никто не видел Господина после того, как он покинул вашу спальню. Его комната пуста. Окно закрыто. Следов на подоконнике — никаких. Сокджин продолжил: — Ближайшие небольшие храмы, подземные коридоры, склады, даже водостоки — всё осмотрено. Самураи не заметили ни одного постороннего. Животные, лошади, все на месте. Ни одна калитка не была открыта снаружи. Хикару опустил голову: — Мы допросили всех, кто был в ночную смену. Некоторые помнят, что он шёл через внутренний двор с подносом — в сторону ваших покоев. После этого — ничего. На мгновение повисла звенящая тишина. Чонгук сжал челюсть. На виске заиграла жила. — Лес? — спросил он, глядя на Исао. Исао шагнул вперёд. Его голос был ровным, даже немного сухим: — Прочесали до самого ручья и южной гряды. Ни следов, ни троп. Ни один из разведчиков ничего не заметил. Я отправил лучших — тех, кто не вернётся без результата. — Но результата всё же нет, — глухо произнёс Чонгук. Он поднялся. Его тень легла на пол, как тень зверя — широкая, угрожающе спокойная. Он прошёлся до колонны и снова замер, прижавшись лбом к прохладному дереву. — Он не ушёл сам, — выдохнул Чонгук. — Он… не мог. — Мы это понимаем, Ваше Величество, — мягко сказал Намджун. — Тогда кто? — голос Императора стал тише, но в нём слышалось внутреннее пламя. — Кто посмел? Кто вошёл в мой дворец и прикоснулся к нему? Ему никто не ответил. В зале звучало только дыхание — глухое, гнетущее. Через несколько мгновений Чонгук выпрямился. — Продолжайте искать, — сказал он. — Вдвое, втрое тщательнее. Расширьте зону. Пусть воины идут до самых деревень на границах. Если нужно — до побережья. Он повернулся к Исао, взгляд — ледяной: — А ты, — тихо. — Поезжай на юг. Проверь те пещеры, что ты упоминал весной. Исао склонил голову. — Да, Ваше Величество. Когда все вышли, Чонгук остался один в зале. Он стоял в полумраке, будто высеченный из камня, не двигаясь, пока за окнами не растаял последний отблеск луны.

_____

Сначала — тишина. Не та, что во дворце по утрам, наполненная дыханием садов и шелестом занавесок. А чужая, густая, тяжелая, как сдавленный вдох. Тэхён вздрогнул. Тело не слушалось сразу. Руки лежали будто отдельно, ноги гудели. Воздух пах землёй, дымом и чем-то прелым — то ли мхом, то ли старым деревом. Он зажмурился, а потом медленно открыл глаза. Потолка не было — только грубо сколоченные деревянные балки, между которыми торчали клочья сухой травы. Он лежал на жёстком покрывале. Под ним — земля, сверху — старое, выцветшее одеяло, насквозь пропитанное чужим запахом. Он попытался приподняться — резко кольнуло в висках. Всё плыло. Он помнил… Помнил как целовал Чонгука в покоях, потом, как смущенный своими же действиями выбежал из них, а потом… Шаги. Рука. Запах. Тьма. А потом — ничего. — Ты очнулся, — прозвучало где-то рядом. Он обернулся слишком резко — сердце ударило в горло. В углу сидел человек. Невысокий, с кожей цвета меди, с кольцом в носу и татуировками на шее. Говорил он с акцентом, но понятно. — Спокойно. Никто тебе здесь зла не сделает. Пока. Тэхён приподнялся, опираясь на локоть. — Где я? Айн пожал плечами. — Вдалеке от дворца, это главное. Остальное тебе ни к чему. Отдыхай. — Сколько я уже здесь? — Пошел третий день. Омега прищурился. Горло пересохло, но голос звучал ровно: — Ты с ними? — С кем? — С тем, кто меня похитил. Мужчина усмехнулся, не подтвердив и не отрицая. — Не все войны ведутся только мечами, принц. Иногда люди просто устают быть молчаливыми. Иногда даже омеги могут стать оружием, если их правильно поставить на доску. Тэхён замолчал, чувствуя, как в грудной клетке нарастает тошнотворная тревога. Он медленно опустил взгляд на запястья — свободны. Никаких верёвок. Но и это пугало больше: значит, они были уверены, что он не сбежит. Значит, это место — ловушка. — Что вы хотите? — глухо спросил он. Айн не ответил. Он просто встал, открыл покосившуюся дверь, впуская в хижину холодный ночной воздух, и бросил напоследок: — Скоро он придёт. Тот, кто тебя «нашёл». Он ушёл, оставив дверь приоткрытой. Тэхён остался в полумраке, подрагивая от холода и дурного предчувствия. Дверь снова приоткрылась — не резко, угрожающе, а тихо, будто кто-то старался не спугнуть. Тэхён резко поднял голову. В проёме показался силуэт. Высокий, знакомый. Он не сразу поверил глазам. — …Исао? Воин вошёл внутрь, закрывая за собой дверь. На лице — тревога, на одежде — пыль и следы долгого пути. Он выглядел так, будто сражался с бурей. — Тэхён, слава небесам, ты жив… Такое обращение насторожило омегу. Тот хотел привстать, но тело по-прежнему отзывалось слабостью. Он смотрел на Исао широко раскрытыми глазами, не зная, что чувствовать: облегчение или страх. — Вы… Вы меня нашли? — голос дрожал, как и пальцы, вцепившиеся в край покрывала. Исао приблизился, опустился на колени рядом и взял его за руку. — Тсс… всё хорошо. Я пришёл за тобой. Я шёл по следам всю ночь. Нашёл их лагерь, но было уже поздно — они тебя увезли. Пришлось договариваться с айнами. Перенёс тебя сюда. Они согласились помочь… временно. Здесь безопасно, они обещали, что никто не тронет тебя. Альфа говорил спокойно, ровно, но в его голосе была тень того самого контроля, который Тэхён знал с детства — мягкая сила, натянутая, как лук. Омега смотрел на него, словно не узнавая. Он всё ещё дрожал. — Почему вы не привели самураев? Почему не сообщили Его Величеству? Исао опустил взгляд, и на лице появилась горечь. — Потому что я не уверен, кому сейчас можно доверять. Похитители действовали слишком точно. Кто-то из внутренних. И если бы я сделал хоть шаг не туда — тебя бы уже не было. Я… я не мог рисковать. Он поднял взгляд и посмотрел в глаза Тэхёну. — Я должен был быть первым, кто тебя найдёт. Кто спасёт. Я клянусь, я верну тебя обратно… но только когда это будет безопасно. Сейчас — ещё нет. Тэхён медленно выдернул руку. Он не знал, что правда, а что ложь. В голове пульсировали обрывки — холодный голос айна, дверь, «он придёт». Но сейчас перед ним был Исао, что обращался без почтения, словно они старые друзья или ближе. — Я… не понимаю, — прошептал омега. — Всё так быстро… Исао поднялся. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра я всё объясню. Обещаю. Он подошёл к двери, на мгновение задержавшись. — Спи спокойно, Тэхён. Я рядом. Всегда рядом. Он вышел, оставив омегу одного, в полутьме. Тэхён смотрел в потолок, сердце его колотилось. Он не верил. Ни единому слову. По щекам потекли горячие тихие слёзы. Он боялся. Он не хотел здесь быть. Он хотел вернуться во дворец, что стал домом. И даже… Он хотел вернуться к Императору, спрятаться в его руках. Там, где было безопаснее всего. Прикрыв глаза, он стал тихо молиться, чтобы этот кошмар поскорее закончился.

_____

Следующий день, вечер Зал собраний был залит мягким светом фонарей. Несмотря на поздний час, здесь не было ни тени сонливости — все, кто собрался, были на грани. Чонгук сидел на возвышении, спиной к высоким свиткам с изображением тигра. Его лицо было неподвижным, но пальцы под подлокотником подрагивали. Намджун стоял рядом, опустив руки за спину. Хикару молчал, бледный. Слуги не осмеливались даже дышать громко. Сокджин шагнул в центр зала, сжав в руках свиток. — Я допросил людей на кухне. Смотрел на их лица, следил за дыханием. Один из юных слуг… ломался. Я чувствовал это. И я надавил. Он поднял глаза. Говорил чётко, спокойно. — Его заставили помочь. Угрожали семье расправой. Он не знал всех деталей, лишь, что должен был оставить настежь одну из задних дверей и не задавать вопросов. Но он слышал имя. Только одно имя. Наступила тишина, и Чонгук медленно поднялся на ноги. В зале стало будто холоднее. — Говори, — тихо произнёс он. Сокджин взглянул ему прямо в глаза: — Исао. Как молния. Намджун обернулся, Хикару сделал шаг назад. Сердце Чонгука ударило с такой силой, что он едва не выдохнул. Он медленно прошёлся по залу, будто надеясь, что это — ошибка. Ошибка, которую можно будет стереть. Но в его лице проступала ярость, растущая, как надвигающаяся буря. — Где он сейчас? — Он собирался прийти сюда с отчётом, — ответил Хикару, наконец найдя голос. — Сказал, что искал следы в южной роще. Должен был быть уже здесь… Слуга у входа побледнел, как только понял, что Исао опаздывает. Но Исао не шёл. Он уже слышал. Он стоял в коридоре, чуть в тени. Всё услышал. Каждое слово. Имена. «Исао». Он выругался про себя. Не теряя времени, обернулся и скользнул в сторону запасного прохода. Протиснулся между занавесями, вышел в тень. Охрана ещё не усилилась — никто не ожидал, что предатель внутри. Шаг за шагом, сдерживая дыхание, он двигался прочь от зала, прочь от дворца, к черному ходу, к старым тропам, что вели вглубь леса. Он исчез в темноте, пока во дворце поднималась тревога. — Да, Ваше Величество, мы начнем поиски Исао сегодня же, — высказал Джун. Воздух был густым, как перед грозой. Намджун стоял у карты, разложенной на низком столе. Сокджин прислонился к колонне, задумчиво глядя в пол. Хикару, скрестив руки, не отходил от двери, явно не зная, как себя чувствовать — его доверие к Исао было искренним. Император стоял, оперевшись обеими руками о стол, над самой картой дворца. Его брови были нахмурены, губы поджаты, взгляд метался между отметками. — Это не может быть делом одного человека, — тихо сказал он, почти себе под нос. — Исао не мог справиться в одиночку. Намджун поднял взгляд: — Ты думаешь, у него был сообщник во дворце? — Не только во дворце, — Чонгук выпрямился, глядя на схему. — И за его пределами. Вспомните нападение. С чего начался хаос? Хикару моргнул, вспоминая: — Западная стена. Айны. Они прорвались быстро… слишком быстро. — Вот именно, — Чонгук кивнул. — Они ударили именно в ту точку, где охрана была ослаблена. Где недавно сняли часть стражи на переназначение. Они не могли знать об этом. Хикару с трудом сглотнул: — Кто-то дал им информацию? — Нет, — голос Чонгука стал ниже. — Кто-то повёл их. Направил. Знал, где пробить брешь. Он обошёл стол и уставился на флаг с изображением феникса — символ Императорской семьи. Его глаза стали почти чёрными от сосредоточенности. — Айны были пешками. Или союзниками. Всё больше похоже на то, что они действовали с Исао заодно. Намджун медленно кивнул, прокручивая в голове услышанное: — Он мог договориться с ними. Он же был на границах, участвовал в переговорах. Он знал их язык, знал их обычаи. — И знал, как использовать их, — тихо добавил Сокджин. Чонгук обернулся. В его голосе больше не было сомнений: — Он мог спрятать Тэхёна в деревне айнов. Всё, что мы считали случайным, было частью одного плана. Он резко повернулся к Хикару: — Отправь гонцов к южным дозорам. Пусть проверят каждую деревню айнов в ближайших лесах. Любая странность — пусть докладывают немедленно. Особенно если кто-то из айнов вдруг стал… слишком разговорчивым. — Есть! — Хикару поклонился и выбежал прочь. — Мы были слепы, — сказал Чонгук, глядя на окно, где отражалась ночь. — Но не будем дальше. Он не сказал больше ничего, но сжал ладонь в кулак. Впервые за всё это время он не чувствовал боли от раны на груди. Только ярость. И цель.

_____

Следующий день. Полночь. Деревня айнов Тэхён сидел у стены, прижав колени к груди. Его взгляд был усталым, но всё ещё твёрдым. Он слышал, как за дверью кто-то идёт — шаги были тяжёлыми. Исао вбежал в хижину и захлопнул за собой дверь. Он был бледен. Влажные волосы прилипли ко лбу, а пальцы дрожали. — Они начали прочёсывать деревни… — почти прошептал он. — Они близко. Если найдут нас — всё. Мне… мне не сбежать. Омега молчал, не сводя с него взгляда. — Ты не понимаешь, — с надрывом сказал Исао, подходя ближе. — Чонгук всегда имел всё. Признание. Власть. Народ, который его боготворит. И тебя… В его голосе дрожало что-то опасное. Тэхён медленно встал, стараясь держать дистанцию, но Исао уже смотрел на него с какой-то болезненной тоской, почти одержимостью. — Я вырос с ним в монастыре. Он защищал меня, когда другие ребята обижали, и тогда я поклялся, что стану его верным слугой. Я буквально боготворил его. Он стал моей семьей, а когда он назвал меня братом, я понял, что готов умереть за него. Ты не поймешь меня. Человек, сын советника. У тебя было всё, чего бы ты не пожелал. А у меня не было ничего. Даже семьи. Чонгук стал этой семьёй. — Которую вы предали. — тихо отчеканил омега. Исао улыбнулся какой-то немного одержимой улыбкой. — Ты прав. Я предал. А знаешь, почему? Потому что он предал меня из-за тебя. С появлением тебя, когда он заметил, как нам вместе хорошо, он сказал, что убьёт меня, если я прикоснусь к тебе. Что ты его, и он не позволит тебя забрать. — Я не вещь, — тихо сказал Тэхён. Исао рассмеялся, горько и коротко. — Не вещь… Но смотри, где ты. Я забрал тебя. Ты теперь мой. — Он сделал шаг вперёд. Омега отступил. — Ты стал бояться меня? С каких пор? А его, значит, не боишься уже? Я видел, как ты ночью вошел в его покои, — голос окрасила злость, и альфа сделал ещё шаг вперёд, заставив Тэхёна прижаться спиной к стене. — Сквозь приоткрытые сёдзи я также видел, как он целовал тебя, а ты так и прижимался ближе. Понравилось тебе? А? — альфа подошел слишком близко и ударил по стене позади омеги. — Не подходи, — голос Тэхёна дрожал. Альфа улыбнулся и с улыбкой провёл тыльной стороной ладони по щеке. Тэхёну было неприятно чувствовать прикосновения Исао. Даже когда Чонгук первый раз насильно поцеловал его, он не испытывал столько отвращения, как сейчас. Омега задрожал сильнее и поднял голову выше, стараясь уйти от прикосновений. — Меня ждет казнь, если Чонгук, конечно, не убьет меня сразу, как увидит. Мне терять совсем нечего. Он забрал тебя у меня, а я заберу тебя у него. Ты никогда не будешь его. Слышишь?! — последнее слово он прокричал. А после улыбнулся и прижался сухими губами к губам Тэхёна. Омега на мгновение замер, а после стал отталкивать и бить альфу, но Исао перехватил руки за запястья и поднял вверх над головой, прижав к стене. — Небеса… Как же ты пахнешь… — оторвавшись от губ, альфа заглянул в заплаканное лицо, — Жасмин… Вот, почему Чонгук теперь не может удержаться от чашки чая с этим цветком. Даже здесь ты с ним. — Нос спустился к шее, вдыхая соблазнительный аромат с кожи. С губ омеги сорвался первый всхлип. От возбуждения запах альфы усилился и омегу обдало лимоном. Удушающим и резким. Альфа принялся покрывать влажными поцелуями шею, а по щекам Тэхёна потекли слезы. Он стал вырываться сильнее, бить ногами, но альфа всё пресекал. Когда ему надоело, он оторвался от шеи и, замахнувшись, ударил по щеке ладонью. Жгучая боль прошла по левой стороне лица и омега упал на пол. Прижав ладонь к месту удара, он поднял заплаканные глаза на Исао. — Он найдет тебя, — почти прошептал омега. — И убьет, как одного из тех айнов, что напали на нас. — Возможно… но сначала я нанесу ему удар, который он не вынесет. Ты будешь умолять, просить о жалости. Но никто не услышит этого, кроме меня. Исао опустился коленями на пол, а после повалил омегу на спину. Тэхён сопротивлялся, бил руками, ногами. Альфа задрал полы хаори, обнажив белые штаны. Омега стал бить отважнее, но альфа, разведя бёдра и сжав его руки, навалился сверху, не оставляя Тэхёну шансов. Исао снова захотел поцеловать омегу, но тот укусил за губу, за что получил ещё одну пощёчину. Пока омега приходил в себя, мужчина снял пояс, что держал верхнюю накидку, и перевязал запястья пленника тугим узлом, а после завёл над головой, привязав в какому-то гвоздю, что торчал из стены. Тэхён не позволял себе кричать и молить о пощаде. Он не собирался дарить воину такое удовольствие. Омега только плакал, сопротивлялся и молился про себя, лишь бы у него были силы дожить до утра. Теперь альфе ничто не мешало воплотить месть. Он снова принялся осыпать поцелуями шею, распустил пару слоёв одежды, а после руки коснулись бёдер и, распустив узел, спустили штаны с тела. К этому мгновению у омеги уже не осталось сил на борьбу. Он принял свою судьбу, поэтому, оставшись обнажённым по пояс, лишь всхлипнул. Альфа грубо пробрался пальцами между ягодиц. — Сухо. Неужели тебе не нравится? Думаешь, он был бы нежнее? — спросил Исао. — Он зверь. Он не умеет нежно, он всегда только берёт. Ты бы видел, как он брал одного омегу в захваченной деревне пару лет назад. А потом ещё одного, и ещё. Он тогда словно с цепи сорвался. Омега мог только продолжать всхлипывать. — Подожди здесь, — поднимаясь, улыбнулся Исао и вышел из домика. Тэхён не знал, куда мужчина пошёл, но у него было время, он попытался расшатать гвоздь. Альфа вернулся раньше. — Ты не убежишь, Тэхён. Смирись, — ухмыльнулся самурай, подходя ближе с небольшой чашей в руках. Поставив её около омеги, он обхватил бёдра Тэхёна и резко перевернул омегу на живот. — Не трогай меня, — прорычал омега, и попытался подняться на коленях. Альфа надавил на спину, пригвождая к земле. — Сегодня я делаю, что хочу. Поэтому я хочу показать, как он брал тех омег, и как взял бы и тебя, стань ты его супругом. С этими словами альфа задрал одеяния, открывая вид на обнажённые ягодицы. Пальцы окунулись в чашу с принесённым маслом, и он провел ими по колечку мышц. Омега снова завозился, стараясь скинуть с себя руки, но все было тщетно. Силы покидали его, их просто не осталось. Скользкие пальцы проникли внутрь, порождая боль. Тэхён только всхлипнул и чуть не задохнулся слезами. Масло потекло между ягодиц, капая на одежды и пол, после послышался шорох ткани. Через мгновенья омега почувствовал, как Исао приставил плоть ко входу, а после внизу все залило болью. Тэхён завыл. — Ты мой! Вот так он их брал, — прошипел в удовольствии альфа. — Но я буду добрее и дам тебе привыкнуть ко мне. Исао замер на несколько минут, а после снова толкнулся. Из уст омеги срывались только стоны боли и всхлипы, а альфа вошёл во вкус и стал двигаться быстрее. Тэхён не помнит, сколько времени это длилось, в какой-то момент он потерял сознание от напряжения. Он чувствовал, как его ударили по ягодице, и слышал шипение Исао. Затем толчки стали невыносимыми, и он погрузился в забытье. Он пришел в себя в самый ужасный момент, когда альфа захлестнулся в удовольствии и замер, изливаясь в омегу. В комнате наступила тишина. Исао, отойдя от своего удовольствия, наконец, вышел из омеги. Поднявшись и приведя себя в порядок, он отвязал руки Тэхёна и вышел из домика, оставив того на полу в грязи, масле и семени. Ночь казалась бесконечной. Воздух в хижине был тяжёлым, как будто стены знали, что случилось, и не могли дышать. За окном медленно качались чёрные силуэты деревьев, бесстрастные и безмолвные. Тэхён лежал на боку, не двигаясь. Простыня смялась вокруг его тела, словно пыталась защитить, укрыть, стереть прикосновения, которые он хотел забыть. Но кожа всё равно помнила — каждую деталь. Каждый момент. Память больше не была его союзником, она оборачивалась врагом, возвращая его снова и снова в тот миг, когда всё пошло не так. Тело казалось чужим. Словно оно больше ему не принадлежало. В груди стоял ком — вязкий, тугой, как будто горло затянули ремнём. Он не плакал. Он не мог. Ни одна слеза не скатилась. Только взгляд, устремлённый в стену, мёртвый и немигающий, выдавал, что он ещё жив. Внутри было пусто, и одновременно — слишком много. Тошнотворное, плотное ощущение грязи, которую не смоет даже самая горячая вода. Время текло вязко, ночь ползла, как чёрное масло по полу. Каждый звук снаружи заставлял сердце биться сильнее, но он не вставал. Не мог. Он боялся даже пошевелиться. Боялся снова почувствовать — хоть что-то. Хоть себя. Он чувствовал себя сломанным. Не внешне — внутри. Словно кто-то открыл его, заглянул внутрь и испачкал всё, что там было. И это чувство не отпускало. Тэхён пролежал так до рассвета. Не сомкнув глаз, не двинувшись ни разу. Утро казалось невозможным. Как и спасение. Эта же ночь. Летний дворец Чонгук сидел в зале совета, в полутени ширм, склонившись над картами и отчётами. Лицо его оставалось неподвижным, но каждый, кто входил, чувствовал напряжение, как от натянутой до предела тетивы. Никто этой ночью не спал. Двери скользнули в сторону, и в зал вошёл один из разведчиков. Он поклонился и подал письмо с печатью. Чонгук узнал её сразу — один из агентов Намджуна, направленных в южные земли. В письме не было лишних слов — только факты. Один из дозорных, проверяющих окрестные деревни, услышал разговор старейшин в деревне Вуа. Говорили шёпотом, на своём наречии, но слишком многое совпало: незнакомец с мечом имперского образца, прибывший на рассвете; юноша с темными волосами, которого привезли поздно ночью; запуганные дети, которые видели, как кто-то носил еду и воду в дом, который обычно пустует. А дальше — имена. Один из старейшин обронил имя. Исао. Сначала никто не обратил внимания — имя могло быть совпадением. Но когда позже, в другой деревне, один из купцов упомянул, что видел самурая, очень похожего на Исао, в сопровождении двух айнов, сомнений не осталось. Всё начало складываться в чёткую картину. Намджун молча прочитал письмо, а потом передал его Чонгуку. Тот не дрогнул, только глаза стали темнее. Он поднялся, прошёлся к окну. В груди росла ярость — не слепая, не бушующая. Холодная. Ледяная. Такая, от которой деревья трескаются и земля покрывается трещинами. Сокджин положил перед ним ещё один лист. Карта. Крестик. Деревня Вуа. Отмечено место, где видели странные следы, ведущие вглубь леса — те, что они не заметили с первого раза. Исао был центром этого. Предатель. Лицемер. Волк, что вошёл в дом под маской защитника. И всё это время он был рядом. — Готовьте самураев, — коротко бросил Чонгук. — Через пару часов мы отправляемся в Вуа. И в голосе его уже не было сомнений. Путь к деревне пролегал через мрачные леса и изломанные тропы, изрезанные старыми корнями и затоптанные копытами. Ночь стояла беззвёздная, и только факелы отбрасывали дрожащие отблески на лица воинов. Дорога не терпела слов — каждый знал: каждый вдох может быть последним, если затеряется в этой тишине. На рассвете над деревней Вуа поднялся крик. Гул шагов, скрежет оружия, крики женщин и детей — всё это сливалось в тревожную симфонию пробуждения. Армия Императора ударила стремительно, как весенний гром, расколовший небо. Несколько амбаров уже полыхали — дым поднимался к утреннему небу, окрашивая его в багряный. Чонгук ехал впереди, словно буря в человеческом обличии, и каждый шаг коня под ним отзывался эхом в груди тех, кто встречался на пути. Его не останавливали ни испуганные лица, ни старики с дрожащими руками — всё это уже не имело значения. Вместе с Сокджином и Намджуном, под прикрытием самураев, Чонгук углубился в сердце поселения — туда, где возвышалась деревянная платформа, украшенная перьями, когтями и черепами зверей. Здесь их ждал вождь айнов — высокий альфа, обвитый ожерельями из кости и камня, с тяжёлым копьём в руках. Его одежда, сплетённая из шкур и ткани, шуршала на ветру, а лицо было непроницаемо, как скала. Император спешился одним плавным движением. Его плащ взметнулся, как крыло хищника, и осел за спиной. Он подошёл к вождю. — Вы нарушили наши границы, самурай, — негромко сказал вождь, не двигаясь. Его голос был ровным, но в нём слышалась скрытая угроза. Вокруг, как по команде, замерли воины — самураи Императора, натянутые, как луки перед выстрелом. Дым от пылающих амбаров стелился по земле, окрашивая утро в багряно-серый, и каждый вдох был полон пепла и напряжения. — Отдайте омегу, которого вы скрываете, — голос Чонгука был ровным, но в нем уже звучал металл. — И мы уйдём. Вождь едва заметно улыбнулся — криво, снисходительно. — Мы никого не прячем. Ты напал на наш народ без причин, Император. Тебе показалось. Ты ищешь призраков, ведомый страхами. Чонгук медленно сделал шаг вперёд. — Имя твоего союзника известно мне. Я знаю, кто привёл сюда пленника. И я знаю, что он ещё здесь. — Ты слышишь звуки, которых нет, — безмятежно произнёс вождь. — Мы не враги. И если в вашем дворце что-то пошло не так — не ищи виноватых среди нас. Молчание повисло между ними. Чонгук смотрел в глаза вождя, как будто пытаясь заглянуть за маску спокойствия. Внутри него уже пылала ярость — не вспышкой, а медленно нарастающим огнём, как пожар в глубине леса. — Обыщите каждый дом, а потом сожгите, — не отрывая взгляда от айна, проговорил альфа. Самураи двинулись без колебаний, как волна, готовая смести всё на своём пути. Айны заволновались — кто-то побежал, кто-то закрыл детей в домах, кто-то достал оружие. Вождь остался стоять, но в его глазах впервые мелькнула тень. — Это война, — произнёс он негромко, почти беззвучно. — Нет, — бросил Чонгук, даже не оборачиваясь. — Если вы боитесь огня — не прячьте в своих стенах того, кто его разжёг. Люди Императора обыскивали каждый дом, а потом сжигали его. Отовсюду слышались крики и плач. Женщины плакали, а мужчины боялись ослушаться вождя айнов. С десяток домов были охвачены пожаром, когда один из айнов прокричал: — Хватит! Что же вы делаете? Вы лишаете крова детей. Неужели вам их не жалко? — Меня тоже лишили важного. Я пришел забрать, но вы не отдаёте. — Слова срывались с его губ спокойно. — Так в чем же моя вина? Вините своего правителя. Он повернулся спиной к огню, не реагируя на жар, не отвлекаясь на вопли. Где-то внутри него горело другое — то, что не затушить водой. То, что нельзя было обнять, успокоить или отпустить. Он пришёл вернуть своё. И если для этого нужно было сжечь деревню дотла — так тому и быть. — Господин! — сквозь шум пламени, скрежет разрушаемого дерева и людские крики прорвался голос Сокджина. Он звучал резко, тревожно, рассёк воздух, наполненный дымом. Чонгук обернулся мгновенно, сердце болезненно сжалось. Он сразу понял — что-то нашли. Не сказав ни слова, он пошёл за Сокджином, как тень. Огонь, стоны, беспокойные взгляды айнов — всё стало не важным. Он вошёл в дом. Полумрак. Сухой запах сена и старой древесины. Тишина. Где-то на заднем плане продолжали бушевать крики, но здесь — безмолвие. Жестокое и вязкое. На полу, среди раскиданного сена, лежал Тэхён. Он был жив. Но это единственное, что сразу бросалось в глаза. Всё остальное... словно умерло. Омега не шевельнулся, не поднял голову. Даже когда шаги Чонгука приблизились, даже когда воздух в комнате изменился от его присутствия — Тэхён не отреагировал. Будто не услышал. Будто не поверил. Глаза его были открыты, но пусты. Веки опухли, кожа под глазами налилась тяжестью ночных слёз. Губы дрожали, побелевшие, потрескавшиеся. Одежда — грязная, смятая, местами разорванная. Полы хаори задрались, обнажая щиколотки и икры — неприемлемое зрелище, особенно для дворца, особенно для него. Чонгук застыл на месте. Сердце колотилось — в горле, в ушах, в висках. Тишина между ними была громче любой битвы. Он не знал, как приблизиться. Как дотронуться. Что сказать. Его тело рвалось вперёд, но душа остановилась. Тэхён был найден. Но часть его — потеряна. Альфа не приблизился сразу. Стоял, как перед алтарём, на котором покоилось нечто священное и сломленное одновременно. Дыхание сбивалось, гнев и отчаяние поднимались внутри клубами — тяжёлыми, густыми, но не находили выхода. Всё, что он чувствовал, — ужас. Бесконечный, всепоглощающий ужас от того, что сделали с омегой. Чонгук медленно опустился на колени. В его движениях не было спешки — лишь трепетная осторожность. Он сбросил с плеча верхний слой одежды — широкую накидку — и, не касаясь кожи, укрыл ею Тэхёна. Закрыл всё — икры, бёдра, плечи, будто только это сейчас могло вернуть ему хоть каплю покоя. Тэхён не отреагировал. Лишь дыхание, неровное, едва заметное, выдавало в нём жизнь. Император наклонился ближе. Его пальцы сжались, и он задержал их на мгновение в воздухе, прежде чем осторожно коснуться плеча омеги. Он аккуратно поднял его, будто Тэхён был из стекла, и прижал к себе. Даже боль от незажившей ещё раны показалась ничем по сравнению с тем, что он видел перед собой. Тот не сопротивлялся, не вздрогнул, не издал ни звука. Его тело было вялым, почти невесомым — и это пугало ещё сильнее. Отголоски запаха лимона сорвались с тела, и альфа точно убедился, кто это сотворил. Гнева внутри не было, только тихий тлеющий огонь, что разгорится позже. Чонгук вынес его из дома на руках. — Сокджин, — обратился альфа к советнику, выйдя на улицу. — Сожги его. Чтобы даже нельзя было узнать место. Огонь гудел по сторонам, воздух был густ от дыма, но люди расступались. Никто не осмелился взглянуть в глаза Императора. Ни воины, ни айны, ни даже Сокджин — все молчали, опустив головы. Слишком громкой была тишина, с которой он шёл. Он подошёл к лошади, аккуратно устроил Тэхёна в седле впереди себя. Тело омеги бессильно обмякло, и Чонгук крепко прижал его к себе, обмотав поясами собственной одежды, привязывая к себе, чтобы больше никуда и никогда. За всю дорогу омега не проронил ни слова, он обмяк в руках, голова покоилась на плече альфы, легкие наполнились ароматом кедра, а внутри была пустота. Ему было теперь всё равно, что с ним сделают, как посмотрят, как прикоснутся. Он чувствовал себя мёртвым. Дворец встретил их тишиной. Никаких фанфар, никаких громких возгласов. Только Хикару, Намджун и несколько доверенных стражей ожидали у ворот. Один из самураев молча подал руку, чтобы помочь Чонгуку спешиться, но тот лишь отрицательно качнул головой. — Ваше Величество! Господин! — шептали губы Хикару пока он быстрым шагом шёл к коню. Альфа стал отвязывать пояса. — Я помогу, Господин, — проговорил смотритель с влагой на глазах. Чонгук сам снял Тэхёна с седла, не доверив никому прикоснуться к нему. Как будто любое чужое касание могло ранить сильнее. Омега не издал ни звука, не взглянул ни на кого. Его лицо, опустошённое и тихое, будто утонуло в каком-то глубоком сне, в котором нет спасения. — В личные покои. Лекаря срочно, — только и сказал Чонгук. Голос был хриплым, низким, срывающимся. Альфа стоял у окна, сжав ладонь в кулак так, что побелели костяшки. Солнце постепенно клонилось к закату, и комнату заливал приглушённый свет, словно боясь потревожить. Когда наконец лекарь подошёл к нему, тишина стала почти невыносимой. — Ваше Величество, я осмотрел Господина, — тихий голос рассёк пространство. — Говори, — голос альфы был словно сталь. — Господин слаб и истощён. Смею предположить, что он несколько дней не ел. Я осмотрел его тело. На нем есть синяки и красные полосы, словно его руки были связаны верёвкой, — взгляд альфы почернел, а ладонь сжалась в кулак. — Я позволил себе осмотреть тело дальше, так как меня смутил характер синяков. Их расположение и… — Не тяни, — звучало угрожающе. — Я смею предположить, — голос опустился до шепота, — Что господина взяли силой. Следы масла и семени на бедрах, синяки от пальцев… Чонгук утонул в гневе и лишь резко отвернулся. — Также смею предположить, что он сопротивлялся, поэтому его руки перевязали верёвкой. Из-за этого при касании к кистям есть боль. Омега в тяжёлом душевном состоянии, он не говорит, не реагирует. Он... он не спит, но будто и не бодрствует. Я не могу знать, когда он начнёт возвращаться к себе. Это займёт время. Возможно, много времени. — Достаточно. — Хриплый голос, полный скрытой злобы. Альфа развернулся, — Никто, слышишь, никто из живых не должен узнать о том, что ты видел. Этого не было. Забудь. Для всех — омега запуган, истощён. Если я узнаю, что это вышло наружу, я лично убью каждого, кто будет шептать. — Да, Ваше Величество. У меня и в мыслях не было болтать. — Хорошо. Сейчас иди и делай все необходимое, лечи его. — Да, господин. Нужно позвать слуг, вымыть его, а я пока приготовлю ранозаживляющую мазь. Альфа лишь кивнул. Следующий час Суми с другими слугами-омегами обмывали тело Тэхёна. Купали со всевозможными маслами, прочёсывали волосы. А омега был живой куклой. Он делал всё, что ему скажут. Ему было всё равно, как и что увидят, ведь его жизнь закончилась. Как только Тэхёна положили на мягкую постель Императора, вошел лекарь, принявшись обрабатывать ссадины и ушибы. А после он дал какой-то экстракт и омега уснул. Чонгук больше не мог дышать во дворце. Кровь в висках гудела, мысли путались. Каждая минута, проведённая рядом с Тэхёном, превращалась в тягучую агонию: он не мог ни тронуть, ни спасти, ни забыть. Всё внутри полыхало. Он вышел в лес под покровом ночи, будто сам дьявол вырвался на свободу. К руке была привязана катана — острие сияло в лунном свете. И он, как безумец, сражался с тенью. Бил по веткам, разрезал воздух, оставлял следы на деревьях и себе. Гнев застилал глаза. Он чувствовал себя ничтожным, слабым, беспомощным. Не защитил. Не догадался. Не спас. А перед глазами стояло лицо Исао. Улыбка. Предательство. Кровь. Он кричал в темноту, размахивал клинком, пока руки не начали дрожать. Пока не сменилось лицо — с предательского на то, что он боялся забыть. Потерянное, измученное, безжизненное. Лицо Тэхёна. К утру Чонгук вернулся. Одежда была разорвана, волосы спутаны, взгляд — стеклянный. Он вошёл в покои тихо, как вор. В комнате стояла полутьма. На постели, укрывшись с головой, спал Тэхён. Его дыхание было ровным, тело — почти невесомым под одеялом. Чонгук сел рядом. Рука сама скользнула к забинтованному запястью, подняла его бережно, будто хрупкий цветок, и он прижал к нему губы. Долго. Неосознанно. Омега под действием отваров проспал двое суток. Когда он наконец открыл глаза, в висках гудело, словно кто-то колотил по ним молотом. Глаза пекло, во рту пересохло. Он медленно сел, едва сдерживая стоны. Комната была незнакомой… нет, он знал эти стены. Это были покои Императора. Была ночь. Он вспомнил всё. Каждую секунду, каждое прикосновение, каждый вздох, что хотел бы вычеркнуть. Всё это вернулось за одно биение сердца. И показалось ему адом. На столике стояли пузырьки и экстракты. Он поднялся, шатаясь, подошёл к зеркалу и замер. В отражении был кто-то чужой. Сломанный. Пустой. Уголки губ дрожали. В глазах — стекло. Волна жалости к себе и одновременно ярость за то, что он позволил дойти до этого — накрыли. Он отвернулся. Не мог смотреть. Шагнув к кровати, он вслепую схватил первый попавшийся пузырёк. Даже не глядя, опустошил его залпом. Он просто хотел… не проснуться. В это время Чонгук возвращался с совета. Голова болела, рана ныла, напоминая о себе, но всё, о чем он мог думать, это омега. И он спешил к нему. Войдя в покои и пройдя к постели, он застыл. Тэхён лежал на полу. Его лицо было мертвенно-бледным. Открытый пузырёк катился рядом, едва звеня стеклом о дерево. — Хикару! — голос Чонгука был громом. Страх вцепился в грудь когтями. Через несколько мгновений смотритель вбежал в покои, а за ним и лекарь. Комната наполнилась тишиной и горьким запахом настоек. Лекарь отряхнул руки от трав. — Ваше Величество, мы промыли желудок. Дали все необходимое. Осталось только ждать. Он посмотрел на Императора с сочувствием. — Это был экстракт белладонны. В малых дозах — лекарство, в больших — яд. Сильный. Коварный. Он был на грани. Чонгук стоял, не двигаясь. Он сам будто превратился в камень. Он смотрел на Тэхёна, лежащего без движения, и не знал, как жить, если тот не проснётся. Следующая ночь, Летний дворец Ночь была тягучей, как сгустившийся дым — ни звёзд, ни лунного света. Только мерцание фонаря на столе и ровный шелест бумаг, что медленно перелистывались под пальцами Императора. Он не мог позволить себе сон. Не после того, как омега лежал перед ним, безжизненный, отравленный, сломленный. Не после того, как чуть не потерял его вновь. Чонгук читал, делал пометки, но разум блуждал между строк. Каждое движение Тэхёна он ощущал кожей — даже когда тот не двигался вовсе. И вот — едва уловимый шорох простыней, словно дыхание просыпающегося мира. Бумаги мгновенно были отложены. Император поднялся и подошёл к постели. Свет скользнул по его лицу — уставшему, но собранному. Он опустился рядом, сдерживая каждую эмоцию. — Ты проснулся, — голос был ровным, почти шепотом, как будто боялся спугнуть эту хрупкую реальность. Тэхён лежал, будто между сном и болью. Губы едва шевелились. — Зачем, — прошептал он. — Зачем вы… спасли? Чонгук молчал мгновение. Его взгляд скользнул по чертам лица омеги, по тусклым глазам, в которых было слишком много — страх, боль, обида, равнодушие к себе самому. Он знал: слова должны быть точными, не лживыми, не высокими. Но пока что — важнее было другое. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он. — Где-то болит? Омега не ответил сразу. Он просто смотрел. Не как раньше — не с доверием и интересом, а будто пытался понять, кто перед ним. И почему он всё ещё рядом. — Нет, — прошептал он наконец. — Вы не ответили на вопрос. Больше нечего было терять. Всё, что могло быть отнято — уже забрали. Чонгук медленно вдохнул. Его взгляд оставался неподвижным, твёрдым, но в нем мелькнула та самая боль, которую он не позволял себе показывать при других. — По той же причине, по которой ты спас меня, — ответил он. Спокойно. Просто. Эти слова повисли в воздухе. И впервые за долгое время — стало почти тихо. Не в комнате, а внутри. Потому что правда, даже если она была болезненной, могла хоть немного согреть. Тэхён отвёл взгляд, и в следующий миг всё, что он так долго держал в себе, разом прорвалось. Сначала дрожь. Потом — сдавленный всхлип. И как будто внутри оборвалась последняя ниточка, державшая его на поверхности. Он судорожно втянул воздух, схватился за простынь, пытаясь сдержать себя, но всё было напрасно. Тело трясло, дыхание сбилось, слёзы текли по щекам, срываясь на одежду, руки, всё вокруг. Это истерика, это было отчаяние, застывшее в горле, наконец-то прорвавшееся наружу. Чонгук медлил лишь секунду. Потом — осторожно, словно подбираясь к хрупкому зверю, подался вперёд и обнял его. Притянул к себе, позволив Тэхёну уткнуться лицом в плечо, в шею, в грудь, куда угодно — лишь бы не оставаться одному в этом ужасе. Его руки были теплыми, широкими, надёжными. Не сжимали — удерживали. Не уговаривали — просто были рядом. — Я здесь, — прошептал он, почти беззвучно. Тэхён не отвечал, но его пальцы судорожно сжались на ткани хаори Императора. Он не умел просить защиты. Но сейчас — не нужно было. Ему её уже дали. Слёзы ещё текли. Всхлипы вырывались наружу. Но с каждым мгновением дрожь ослабевала, дыхание становилось ровнее, а тело переставало сжиматься в напряжении. Чонгук держал его долго. Не отпускал. Тэхён постепенно успокаивался. Его слёзы не прекратились вдруг — они просто перетекли в тихую, выгорающую печаль. Тело всё ещё было напряжённым, но больше не так судорожно, как в первые минуты. Он уже не сжимался в комок — теперь он просто лежал, прижавшись к Чонгуку, будто вся боль могла раствориться в тепле его кожи и запахе кедра. Слёзы ещё стекали по щекам, но глаза начали медленно закрываться. Он устал. Физически, морально, душой. Рука Чонгука мягко касалась его волос, обводила пальцами линию затылка, будто зашивала невидимые раны. Он склонился, коснулся губами макушки — и остался так. Между ними больше не было слов. Они стали лишними. Тэхён перестал всхлипывать. Его дыхание выровнялось. Пальцы, которые цеплялись за хаори, расслабились и безвольно соскользнули вниз. Его щека осталась на груди Чонгука, глаза были закрыты, а лицо — впервые за долгие дни — без страха. Он уснул. Не резко. А будто постепенно уходя под воду, в тепло, где его больше никто не тронет. Чонгук не шелохнулся. Он остался сидеть с омегой в объятиях, сдерживая даже собственное дыхание, чтобы не спугнуть этот хрупкий покой.

________

Токио, Северный зал советов, дом семьи Ким В зале, куда не ступала даже пыль, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом шёлковых одежд и едва слышным потрескиванием восковой свечи. Это место не знало шумных приёмов. Здесь не звучали громкие речи — только тихий скрип пергамента под пальцами да ленивое покачивание дыма от курильницы в углу. Бледные лучи света, пробиваясь сквозь узкие оконные прорези, ложились рваными пятнами на потёртые свитки и потускневшие статуэтки предков, высвечивая золотые прожилки в тёмном дереве стола. Мужчина сидел в неподвижной позе, его длинные пальцы с безупречно подстриженными ногтями медленно скользили по развёрнутому плану дворца. Когда он наклонялся ближе, тени играли на его высоких скулах, подчёркивая холодную геометрию его лица. Губы были плотно сжаты, едва заметная вертикальная складка между бровей выдавала напряжённые мысли. — Я слушаю, — его голос прозвучал низко и ровно, но в нём звенела сталь, заставляя воздух вибрировать от скрытой угрозы. Из глубины комнаты, будто материализовавшись из теней, вышел человек в чёрном хаори. Его лицо скрывал глубокий капюшон, но когда он склонился в почтительном поклоне, мелькнул острый подбородок и тонкие, как лезвие, губы. — Войска в провинции Китагава готовы, — его голос шипел, как ветер в бамбуковой роще. Пальцы в чёрных перчатках сложились в ритуальный жест. — Нам остаётся лишь ждать вашего сигнала. Но для полной уверенности... нужен повод. Хозяин кабинета едва заметно сузил глаза, золотистые искры мелькнули в его тёмных зрачках. Он кивнул, не разжимая сцепленных пальцев. — Повод... будет. Тишину внезапно разорвали торопливые шаги. Дверь с глухим стуком распахнулась, и в зал ввалился альфа — его взъерошенные волосы липли ко лбу, на щеке алела свежая царапина, а расширенные зрачки беспорядочно метались по комнате. Хозяин медленно поднял голову. Его брови чуть приподнялись, уголки губ дрогнули в намёке на презрение. Пришедший буквально рухнул на колени, его пальцы впились в пол так, что костяшки побелели. — Хороших новостей, видимо, не ждать? — голос мужчины стелился, как туман над болотом. Его пальцы постукивали по столу — ровно, методично, словно отсчитывая секунды до приговора. — Господин... — альфа закашлялся, его горло судорожно сжалось. Глаза заблестели неестественным блеском, веки дрожали, сдерживая слёзы. — Меня... меня повсюду ищут. Люди Императора... Они как тени! Я... не могу от них скрыться… Его пальцы судорожно сжали край стола, ногти оставили царапины на полированном дереве. Мужчина медленно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул от дрожащих рук гостя к его перекошенному от страха лицу. — Я хочу знать всё, Исао. От первого слова до последнего. — Его губы искривились в холодной полуулыбке. — Иначе... не надейся на мою помощь. Альфа глубоко вдохнул, его ноздри раздулись, грудь вздымалась под рваным кимоно. — Три месяца назад... — он замолчал, прикусив нижнюю губу до крови. — В Летний дворец привезли омегу... будущего супруга Императора. Хозяин едва заметно наклонил голову, тень скользнула по его лицу, подчёркивая резкие скулы. — Император заявил... что не нуждается в нём, но все же позволил остаться при дворце. Мы... — Исао зажмурился, морщины у глаз стали глубже. — Мы стали близки. Я... Я чувствовал... Я хотел, чтобы он стал моим. Его руки сжались в кулаки, сухожилия выступили как верёвки. — Но потом... Император обратил на него внимание, а после получил и ответное. Тишина стала гуще. — Около недели назад... — голос Исао сорвался на шёпот, — я похитил этого омегу. Хотел тайно обвенчаться и убежать в островные провинции, но… В углу комнаты упала капля воска со свечи, звук прозвучал неестественно громко. — Чонгук нашёл нас. — Исао закашлялся, его плечи дёргались. — Он... он смотрит на него, как... Он настолько ослеплён чувствами к этому омеге, что не позволяет никому к нему прикасаться, а сам на руках носит. Мужчина замер. Его глаза сузились до тонких щёлочек, губы искривились в странной гримасе, смеси ярости и... удовлетворения? — Это всё? — Д-да... — Ты лжёшь. Исао вздрогнул, его веки затрепетали, как крылья пойманной бабочки. — Что ещё ты сделал?! — голос хозяина взорвался, словно удар грома. Его ладонь ударила по столу, свитки подпрыгнули. — В ту ночь… Когда я понял, что меня ищут… — Исао сжался, словно ожидая удара, — я овладел им. Тишина стала абсолютной. Хозяин медленно поднялся. Его тень, уродливо вытянувшись, поползла по стене. — Ты... изнасиловал... будущего супруга Императора? Каждый звук звенел, как удар клинка по льду. Исао только кивнул, его подбородок дрожал. И тогда мужчина... улыбнулся. Это была улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Губы растянулись, обнажив ровные зубы, но глаза оставались мёртвыми, как у акулы перед атакой. — Мы можем это использовать. Пауза. — Хорошо. Я помогу тебе. Ты можешь остаться здесь, но вскоре мне потребуется твоя помощь взамен. — Господин, — улыбнулся Исао. — Безмерно благодарен и готов сделать всё, о чем бы вы не попросили меня. Мужчина кивнул. — Можешь идти. Исао поклонился и вышел. Когда дверь закрылась, мужчина резко повернулся к тени у стены. Его пальцы сжались так, что суставы хрустнули. — Разве я не приказал вам уничтожить ту повозку? Ты солгал мне? — Нет, Господин. Мне доложили, что повозка, что шла в Летний дворец, разбита и все мертвы. — Ты сам слышал, что сейчас нам рассказали. Это может подорвать всё то, над чем мы работали годы. Предыдущие две были уничтожены и всё больше людей стали верить, что новый Император — зверь. Фигура сделала шаг вперёд. — Господин, я всё проверю и виновные будут наказаны. Но, думаю, и этой ситуацией мы можем воспользоваться, — улыбка окрасила губы, а альфа приподнял бровь, — Император не даёт даже дотронуться до этого омеги. Мы нашли его слабость. Уберём слабость — уберём Императора. — Мне нравится, Орочи. Так и сделаем. — Благодарю, Господин, — поклонился альфа. — Как мне поступить с омегой? — Делай, что считаешь нужным. — Всё? Даже если это ваш сын? — Даже если это мой сын. Но об этом никто не должен знать. — Как Вам угодно, — снова поклонился мужчина. Орочи склонился, его улыбка стала шире, неестественно широкой, как у кошки, поймавшей птицу. Дверь закрылась беззвучно.

_______

Утро выдалось тихим. Солнечные лучи мягко пробивались сквозь шёлковые занавеси вокруг постели, освещая покои рассеянным, мягким светом. Тэхён проснулся не сразу. Сон его был глубоким, каким бывает только после истощения — когда не тело, а сама душа требует забвения. Он открыл глаза медленно, будто с опаской, словно боялся, что всё вокруг — лишь обман, призрак, что растворится при первом движении. Но нет. Всё было реально. Подушка под щекой пахла древесной золой и кедром. Одеяла были тяжёлыми, просторная комната встречала тишиной — не гнетущей, а охраняющей. Он лежал в покоях Императора. Чонгука рядом не было, но его присутствие ощущалось в каждой мелочи. В сложенном на краю кровати хаори, в чашке с отваром, уже остывшей, в беспорядке подушек, говорящем, что кто-то провёл ночь, не отрываясь от него. Тэхён медленно сел. Тело ныло, но уже иначе. Без рвущей слабости, без холода под кожей. Голова ещё была тяжела, но разум — ясен. И сердце, впервые за долгое время, не било тревогу, а просто билось. Ровно. Спокойно. Он опустил ноги на тёплый пол и потянулся, ощущая, как за ночь из него будто вытек яд. Не только тот, что был в отваре белладонны, но и другой — незримый, горький, накопленный за долгие дни страха, боли и молчаливого одиночества. Он вспомнил, как не сдержался — как плакал, дрожал, уткнувшись в грудь Императора, как цеплялся за его одежду, будто в ней была единственная нить к спасению. И как тот молча держал его, не требуя ничего взамен, не требуя даже слов. Тэхён не стыдился этого. И не боялся. Не сейчас. Что-то в нём изменилось — тихо, неуловимо. Как лёд, что треснул в сердце и начал таять. Он накинул чёрное хаори, повязал пояс и, вдохнув глубже аромат кедра, что хранили одежды, вышел из спальни. В животе негромко заурчало — жизнь, возвращаясь, требовала простого: еды, тепла, света. Но внутри у него было нечто большее, чем голод — необходимость найти того, кто стал причиной этого мира, в который он вновь возвращался. Ему нужно было увидеть Чонгука. Словно только после этого он окончательно проснётся. В теплой утренней тишине Тэхён шел босыми ногами по гладким деревянным полам переходов, что простирались от одного павильона до другого, и каждый его шаг отдавался мягким стуком. Хаори слегка спадало с плеч, затягивая за собой запах трав, остатков сна и далёких благовоний. Воздух был свеж, в нём витала лёгкая дымка пара — где-то в кухне топили воду. Он свернул за угол, и перед ним открылся знакомый вид: большая кухня с низкими очагами, глиняной посудой и суетой. Слуги в простых кимоно сновали от одного края к другому, из глиняных мисок поднимался пар, в углу шелестел рис в бамбуковых корзинах. У очага стоял Хикару. Его волосы были собраны в высокий пучок, а рукава плотно завязаны. Он говорил вполголоса, но с напряжением, и даже когда услышал лёгкие шаги за спиной, не сразу обернулся. — Хикару, — произнёс Тэхён негромко. Хикару замер, обернулся, и на лице его сначала промелькнуло удивление, а затем — облегчение, смешанное с улыбкой. Он склонил голову: — Господин. Слава Небесам, вы встали. Как вы себя чувствуете? Что-то подать? Омега мягко улыбнулся. Он чувствовал, как тело еще не до конца слушается, но желание понять, что происходит, было сильнее усталости. — Спасибо. Мне уже лучше. Простите за беспокойство, — тихо сказал он. — Но я… можно мне что-то поесть? — Конечно-конечно. Что же вы молчите! Идите сюда, — альфа засуетился. Он был слишком рад видеть омегу. В памяти еще жили те серые дни, когда Тэхёна не было в этих стенах. Хикару взглянул на поваров, коротко кивнул, и те сразу принялись за дело. Один достал тарелку с горячим рисом, другой — налил тёплого супа из мисо с тофу. Тэхён кивнул и опустился на подушки, сложив руки в рукавах. Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая только звоном посуды и стуком ножей. Хикару подошёл и поставил перед ним блюда, — Приятного аппетита. Сейчас еще подадут маття с горячими сливками, как вы любите, и медовое печенье. — Спасибо, — омега смущенно улыбнулся и кивнул. — А где… Его Величество? — спросил Тэхён после паузы. Его голос был мягким, почти неслышным. Хикару улыбнулся и присел рядом. — Он покинул дворец с рассветом, господин. Вместе с советниками Намджуном и Сокджином. Кто-то принёс известия… следы повели их на юг. В леса, близ границы старых территорий. — Голос Хикару не выдал ни тени эмоции, но пальцы сжались в кулак. — Следы? — губы Тэхёна едва заметно дрогнули. Хикару кивнул и более не проронил ни слова. Другой слуга подошёл и поставил на столик чашу с мяття и печенье. Омега кивнул в знак благодарности. Хикару заметил, как взгляд омеги потускнел, как пальцы на мгновение сжались на ткани хаори. Молчание повисло между ними — тонкое, уязвимое, как лёд на весенней воде. — Как вы себя чувствуете? Омега оглядел людей вокруг. — Пусто, — тише шёпота сказал омега. — Я же… Я теперь… — Тэхён поднял глаза, без слов прося его понять. Хикару смотрел в эти потухшие глаза и всё понимал. За эти месяцы он настолько привык к Тэхёну, что стал относиться к нему, как к собственному сыну, которого никогда не имел. — Когда вас не было, он толком не сомкнул глаз. Все время сидел с бумагами, слушал отчеты и искал. Дворец словно умер, — тихо заговорил смотритель. — Когда лекарь осматривал вас, он никому не позволил присутствовать, и никто не знает, что тот мог увидеть. Омега опустил взгляд. Внутри были боль и сожаление. — Я знаю Императора еще с тех пор, когда он был ребёнком, — Тэхён поднял глаза. — Я видел, как он из ребёнка становится юношей, а после и мужчиной. Я видел его и в гневе, и в радости. Но таким тихим — никогда. Словно вы ушли и забрали всю жизнь, что была в нём и в этих стенах, — голос был едва слышен, не нарушая их уединенную обстановку. — Я слышал, что о нем говорят в народе и, думаю, вы тоже, но это ложь. Кто-то хочет смены власти. Будет война. Императору сейчас нужна вся наша поддержка и сила. Если вы, ведомый своими терзаниями, покинете его… Он ожесточится, и тогда разразится настоящая бойня, ведь ему нечего будет терять… И в ней он может погибнуть. Тэхён сидел неподвижно, пальцы его вцепились в ткань хаори так, что суставы побелели. Губы дрожали, но слёзы не падали — будто все они уже выплаканы вчера, в императорских покоях. — Я... Я не хочу его терять,— прошептал он наконец, и в этих словах была вся боль мира. Хикару медленно опустился перед ним на колени, нарушая все правила этикета. Его грубые, покрытые шрамами руки осторожно накрыли дрожащие пальцы омеги. — Тогда останьтесь. Даже если вам кажется, что вы больше не нужны. Даже если стыд жжёт грудь. Потому что без вас он… — Смотритель замолчал, глотая комок в горле. — Без вас он станет тем чудовищем, каким его хотят видеть враги. Тэхён поднял глаза — в них медленно возвращалось что-то живое. — Как... как мне смотреть ему в глаза после... — Так же, как он смотрит в ваши, — перебил Хикару. — С болью. Со стыдом. С надеждой. Омега задержал взгляд на смотрителе, но после Хикару позвали, и тот, сжав в ладонях руки омеги, поднялся и пошёл на зов. А Тэхён остался сидеть, думая о своём. Спустя минуты альфа вернулся и, словно не было того тяжелого разговора, опустился напротив и с легкой улыбкой заговорил: — Вы ведь не слышали, Господин, что вчера натворил младший повар Дзэн? — в голосе его появилась лёгкая улыбка, едва заметная, почти шепчущая. — Он, вообразив себя достойным, попытался приготовить пирог с бобовой пастой… но перепутал сахар с солью. Да так щедро посыпал, что попробовавший его Соквун молча встал и ушёл. Мы думали, он пойдет звать лекаря, но он вернулся… с катаной. Шутка ли. Тэхён моргнул, а потом — впервые за несколько дней — слабо улыбнулся. — И что было дальше? — Дзэн побледнел, как холщовая скатерть, и начал кланяться так часто, что едва не стукнулся лбом о казан. — Хикару вздохнул, изображая тяжёлую обречённость. — А потом сбежал в кладовку и спрятался там до заката. Только после вечерней службы вытащили, пообещав не ругать. Хотя главный повар сказал, что следующий пирог он будет пробовать первым — перед старшими. Тэхён тихо рассмеялся, прикрыв рот рукавом. Смех был короткий, чуть хриплый от усталости, но живой. — И всё же… жизнь продолжается, — сказал он негромко, глядя в чашу. Хикару склонил голову. — Жизнь — как вода в реке. Она течёт всегда. Служить вам — честь, господин, — ответил Хикару спокойно и искренне. — А теперь, прошу, подкрепитесь. Император велел позаботиться о вас. Он не простит, если вы останетесь голодны. День Тэхён провел в размышлениях. Он бродил по дворцу, садам, и вспоминал каждое мгновенье в этих стенах. За эти чуть более чем три месяца он прожил здесь целую жизнь. Столько людей, событий. Хороших и плохих. Но они были. Они все и составляют нашу жизнь. Как мозаика. С наступлением сумерек в омеге проснулась тревога. Император еще не вернулся, да и Тэхён теперь боялся ходить один в тёмное время суток. Поэтому он разместился в покоях Императора и просто смотрел на сад. А сумерки всё сгущались, превращая день в ночь. Омега не заметил, как задремал. Когда он вновь открыл глаза, за окном стояла глухая ночь, а он лежал в постели среди подушек, укрытый одеялом. Повсюду горели масляные лампы, освещая помещение мягким светом. Внутри поселилось волнение. Если он лежал в постели, значит альфа вернулся. Никто другой не осмелился бы сделать такое. Встав, он вышел во двор и увидел, как Хикару несёт стопку одежды и полотенец. — Хикару! — окликнул омега. — Господин, вы проснулись, — с тихой улыбкой произнес смотритель. — Я несу Его Величеству вещи в купальню, он не хотел вас тревожить, поэтому пошел в главную. — Его Величество давно вернулся? — Около двух часов назад. Советники уже помылись и едят. Омега ничего не ответил, лишь кивнул. Альфа поклонился и пошел дальше. А Тэхён стоял на улице и жевал губу, думая о своём.

Florence and the Machine - Never let me go

Пар от горячей воды поднимался к потолку, клубился меж деревянных балок, обволакивая воздух вязкой тишиной. В купальне почти не было света, только масляная лампа у стены, да колеблющиеся отблески на поверхности воды. Чонгук сидел по грудь в воде, с закрытыми глазами, откинув голову на деревянный бортик купели, будто хотел смыть с себя не только пыль дороги, но и злость, вину.

Взгляд вверх из самой глубины —

Изломанный лунный свет на воде.

Он не услышал шагов — или не захотел услышать. Но чьё-то присутствие вспыхнуло, как огонь под кожей. Сначала альфа подумал, что Хикару что-то забыл, но когда не послышалось более ни слова, ни шага, он распахнул глаза.

Отражения видятся мне такими же,

Как до того, как я ушел вниз.

Тэхён стоял у входа. В простых хлопковых одеждах, с распущенными волосами. Бледный и измученный, но по прежнему красивый. Но в его взгляде было что-то новое. Что-то острое, почти дерзкое. И очень живое. — Тэхён? — голос был тихий, хриплый, но удивленный. Омега был последним, кого Чонгук ожидал здесь увидеть. Юноша не ответил. Он лишь сделал пару шагов ближе и принялся развязывать узел на черном верхнем хаори. Ткань упала с плеч ненужной грудой на пол. Он остался лишь в тонких белых хлопковых одеяниях, что служили его ночной одеждой. Глаза Чонгука скользили по силуэту и не могли насытиться, он не ожидал такого, поэтому лишь молчал. Тэхён, глубоко вздохнув, подошел ближе и ступил на первую ступень, ведущую в купель с горячей водой. Он приближался медленно, неуверенно, но не отводя взгляда. Чонгук поднял голову, смотря снизу вверх, а омега сделал еще шаг и опустился в воду напротив него. Горячая вода мгновенно обняла тело. Юноша не сводил глаз с альфы, и в этом взгляде было что-то неумолимо зрелое. Как будто за несколько дней он прошёл путь длиною в год.

На глубине так спокойно,

Это собор, в котором невозможно дышать.

Не нужно молиться, не нужно говорить.

Чонгук не двигался, не говорил, только смотрел. В глазах — тревога, чувства, вина. Он был готов отвернуться, если омега попросит. — Я хочу, чтобы вы были последним, кого я запомню, — прошептал Тэхён, глядя прямо в глаза, не прячась. Его голос дрожал, но не было ни капли сомнения. — Каждую минуту я ощущаю его руки, запах. Я не хочу больше это чувствовать. Альфа слушал, впитывая в себя каждое слово, будто Тэхён выговаривал то, что Чонгук сам носил в груди. Боль. Гнев. Бессилие. Он не верил, что омега стоит здесь, перед ним, открытый, уязвимый, живой. Не верил, что тот сам пришёл — не как жертва, а как человек, желающий вернуть себе себя.

Теперь я внизу,

И это сильнее меня.

На глубине в тысячу миль на дне моря

Я нашел место, чтобы приклонить голову

На раздумья хватило нескольких секунд. В них уложилась целая буря. А потом — движение. Медленное, но решительное. Чонгук выпрямился в воде и, не сказав ни слова, осторожно подхватил Тэхёна за талию. Омега не отпрянул, не напрягся — только глубоко вдохнул, будто скидывая последний страх. Чонгук усадил его к себе на бёдра, и их тела сомкнулись в тепле. Омега вздрогнул — от близости, от того, как просто и нежно он оказался в этих объятиях. Их взгляды встретились — чёрный, как ночь, и тёплый, как мёд на солнце.

Никогда не отпускай меня, никогда не отпускай меня

Никогда не отпускай меня, никогда не отпускай меня

Альфа склонился ближе, лбом к его лбу, и тихо прошептал: — Позови меня по имени. Тэхён замер. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать — привычное, уважительное, отстранённое. Но Чонгук продолжил, не отводя взгляда: — Не «Вы». Не «Ваше Величество». Только не здесь и не сейчас. Омега вдохнул, как перед прыжком в глубину: — Ч… Чонгук… Имя прозвучало непривычно, неуверенно. Почти как чужое. Но альфа закрыл глаза, и лёгкая дрожь пробежала по его телу. — Ещё, — шепнул он. — Чонгук… — тише, но уже без колебаний. — Ещё. Тэхён выдохнул последнее сопротивление: — Чонгук.

Океан укачивает меня на своих руках,

И искреннее благоговение переполняет меня,

И рай обрушивается на такого грешника, как я,

Но океан вынес меня на своих руках.

В следующее мгновение альфа прижал его крепче, будто не мог больше терпеть, и поцеловал жадно, словно этим поцелуем хотел сказать всё, что не умел выразить словами. Омега прижался ближе и задохнулся в эмоциях. Он рассыпался в этих руках и отдался губам. Ладони сами легли на плечи, а после проскользили до шеи, притягивая к себе. Внутри не было страха, ведь он знал, что Чонгук не позволит себе причинить ему вред. Омега удобнее устроился на альфе, развернувшись полностью лицом к лицу и оседлав бедра. Мужчина скользнул языком меж отзывчивых губ и опустился ладонями по спине, обнимая и прижимая. От воды и жара кожа покрылась испариной, а одежда стала липнуть к телу. Отстранившись, Тэхён встретился с черными омутами. Облизав губы, пальцы проскользили вниз, к узлу на талии, что держали последние слои одежды. Распустив на ощупь узел, что держал последнюю преграду между телами, он раскрыл полы, позволяя увидеть себя. Влажная ткань побежала по плечам, падая в воду. Ладони альфы легли на голую кожу спины и стали ласкать, а губы прижались в новом глубоком поцелуе. Тэхён целовал с упоением, с необъяснимой жадностью, прижимаясь ближе, словно кто-то мог оттянуть его от альфы.

И хотя давление невыносимо,

Это единственный способ сбежать.

Пальцы омеги потерялись в волосах около шеи, а Чонгук позволил оторваться от губ и проскользить настойчивыми поцелуями по скуле, а после опуститься на шею. Альфа сошёл с ума, утонув в источнике сладкого запаха жасмина. Он покрывал шею Тэхёна влажными, жадными поцелуями, будто слизывал с кожи мёд, пытаясь стереть всё, что оставили там чужие прикосновения. Тэхён задыхался от ощущений. Он чувствовал себя настоящим. Живым. Нужным. Пусть слова ещё не были произнесены — но в каждом прикосновении альфы звучала правда. И теперь он наконец понял, что имел в виду Хикару: поступки Чонгука и правда были словно иероглифы, высеченные в камне — не нуждались в словах, чтобы быть понятыми.

Трудно сделать выбор.

Теперь я внизу,

И это сильнее меня.

На глубине в тысячу миль на дне моря

Я нашел место, чтобы приклонить голову

— Прости… — вырвалось у него внезапно, между всхлипами. Альфа остановился, глядя в его лицо. — Прости меня… — голос омеги дрожал, слова текли неровно, захлёбываясь. — Я пытался… Я правда пытался остановить его… Я бил его… Но он… Он был сильнее. Он ударил… связал… Я не мог… Я ничего не мог сделать, — он закрыл лицо ладонями. — Я хотел быть твоим. Только твоим. Но… Чонгук не ответил сразу. Он просто держал его — крепко, осторожно, как будто в руках у него было не тело, а фарфоровая чаша, тонкая и треснувшая, но ещё целая. Он чувствовал, как дрожит омега, как в каждой слезе — вина, стыд, боль, страх быть отвергнутым. Он медленно провёл пальцами по щеке, стирая слёзы, по-другому — как будто вытирал пыль с реликвии, с чего-то святого. — Ты мой, — тихо сказал он. — С той ночи, как я впервые прикоснулся к твоим губам. Чонгук говорил едва слышно, но в этих словах не было ни капли сомнения. Его голос не требовал доказательств, не просил больше объяснений — он был утверждением, фундаментом, на котором омега мог снова учиться стоять. — Тебе не за что просить прощения. — Его губы коснулись лба. — Ты был храбрым. Ты выстоял. Он наклонился и снова подарил Тэхёну поцелуй, что был полон нежности, как тихая молитва. Как обещание. — Ты — это не то, что с тобой сделали, — продолжил Чонгук, тихо, но с отчётливой силой в голосе. — Ты — это то, как ты продолжаешь идти. Как смотришь мне в глаза, несмотря на всё. Как дышишь. Как живёшь. Он провёл пальцем по губам омеги. Тэхён всхлипнул — коротко, срываясь на вдох, словно в груди внезапно появилось место для воздуха. Его руки медленно впились дрожащими пальцами в плечи альфы будто искали опору в буре. Он смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых всё ещё плескалась боль, но поверх неё уже поднималось другое — вера. — Вы… Ты правда… всё ещё желаешь меня?… — едва слышно прошептал он. — После всего?…

Никогда не отпускай меня, никогда не отпускай меня

Никогда не отпускай меня, никогда не отпускай меня

Чонгук ответил не словами, а действиями. Крепко обхватив тело, он прижал омегу к себе, и с новой жадностью завладел ртом, покусывая губы. Горячие ладони опустились на ягодицы и с силой подтянули к себе, позволив Тэхёну почувствовать под собой горячее возбуждение. Омега простонал в поцелуй, почувствовав желание альфы, и крепче прижался, окольцевав шею в тесные объятия. Пальцы путались в волосах. Это был акт высшего доверия и страсти, что появились в омеге. Он не думал, что можно вообще кого-то желать, что ему захочется поглотить человека собой, заперев внутри. Ладони мяли ягодицы, а бедра так и скользили по возбуждению, лаская. Тэхён подтянулся повыше, привстав на коленях, что дало возможность альфе спуститься к ключицам и проскользить к груди. Опустив руки, омега совсем скинул с себя мокрую ткань, оставшись совершенно обнаженным. Кожа к коже. Первый громкий стон покинул губы, когда альфа провел языком по возбужденной горошине. Тело, что никогда не чувствовало ничего подобного, мгновенно отозвалось, прижимаясь ближе, желая получить еще ласки. Губы уже по хозяйски исследовали каждый сосок по очереди, зализывая, играя, кусая. Ладони скользили по спине, оглаживая ягодицы. А руки Тэхёна утонули в черных волосах, притягивая альфу к себе. Через минуты Чонгук потянул омегу на себя, заставив вновь сесть на бедра. Поймав губы, подхватил за ягодицы и поднялся из купели. Повернувшись, он приподнял омегу и опустил на белоснежное полотенце, что лежало на теплом деревянном полу, и навис сверху, оставаясь по колено в воде. Тэхёна это не напугало, он лишь по зову тела раскрыл сильнее бедра, притягивая альфу ближе. Между ними уже чувствовалась влага, от простых поцелуев все тело сходило с ума.

Все кончено,

Я ухожу вниз...

Но я не сдаюсь!

Я просто поддаюсь.

Альфа снова проскользил поцелуями по шее, задевая грудь. Спустился к животу, оставляя влажные узоры, через тазовые косточки вниз. Обхватив бёдра, он развел их и немного приподнял, открывая вид на сжатое колечко, что уже истекало смазкой. Омега сжимал полотенце в руках и тихо стонал на каждое прикосновение. Чонгук скользнул языком по колечку, а Тэхён захлебнулся стоном. Он откинул голову и громко промычал. После губы упали на возбужденную плоть, лаская головку, посасывая её. Омега в руках задрожал от всех чувств, а смазка выделилась сильнее. Через мгновенья ласка вернулась к колечку. Альфа еще несколько раз прошелся снизу вверх, а после приник, лаская по кругу. Пальцы впились в голову Чонгука, притягивая ближе. Мужчине нравилось, как на каждое прикосновение реагировал омега. Скользнув языком в дырочку, он услышал свое имя, произнесённое на выдохе, словно молитву. Он продолжал вылизывать омегу, наслаждаясь запахами, звуками. Хотелось, чтобы в мыслях остался только он и его руки. Спустя мгновения он скользнул пальцами внутрь, поцелуями поднимаясь к груди. Пальцы двигались, рождая хлюпанье и потирая чувствительное место, а губы покусывали и посасывали соски. Тэхён находился в своей персональной агонии, из которой не было выхода. Стоны отскакивали от стен. Удовольствие всё росло и росло, но омега не понимал, что ему делать. Все было незнакомым и волнительным. — Отпусти себя, — прошептали губы около груди. Тэхён, услышав этот шёпот словно сквозь толщу воды, последовал за чувством. Неожиданная волна пронеслась по телу. Он выгнулся дугой с громким стоном. Мышцы сжали в себе с силой пальцы, а живот залило семенем. Чонгук наблюдал за первым в жизни оргазмом омеги, и улыбка тронула его губы. Теперь хотелось еще больше показать Тэхёну, как может быть хорошо. Пальцы замерли, а дыхание осталось на влажной искусанной груди. Альфа тёмными глазами следил за омегой. Отдышавшись, Тэхён распахнул глаза и встретился с чёрными безднами. Ладонь сама поднялась и погладила по щеке. Мужчина подался выше и снова поцеловал, почувствовав, как его обхватывают бедрами. Последовав за губами, Чонгук подтянулся на руках и вылез из купели. Навалившись сильнее, он плотно прижался к влажному телу под ним. Как только ладони спустились на ягодицы, а возбуждение прижалось ко входу, дрожь пробежала по телу омеги. Он разорвал поцелуй и отвернул голову в сторону. Страх еще жил. Эти ощущения напомнили о том, что произошло в том доме. — Тэхён? — хриплый шёпот разнёсся по помещению. Омега распахнул глаза и посмотрел на альфу, после помотал головой. — Я хочу… но боюсь. Чонгук пристально посмотрел в глаза, а после прижался губами ко лбу. Следующий поцелуй остался на кончике носа. Он целовал успокаивающе, но продолжал членом потираться о колечко. Тэхён расслабился, и альфа снова утянул его во влажный поцелуй, в котором таяли тихие стоны. Втянув в себя язык омеги, так, что тот чуть не задохнулся от ощущений, альфа толкнулся в горячее тело. Он проскользнул легко, а омега оторвался от губ со стоном и заглянул в глаза. — Все хорошо? — тихо прошептал Чонгук. — Ещё, — тихо ответил омега, а щеки залились румянцем. Альфа слегка улыбнулся уголком губ, а после толкнулся ещё глубже, входя полностью. Рот омеги открылся в немом стоне. Он чувствовал приятную заполненность и ни капли боли. Чонгук ощущался больше и горячее, чем то, что запомнилось омеге. Приятнее. — Дальше? — нежно спросил альфа. Тэхён кивнул. Тогда Чонгук почти полностью вышел и снова толкнулся вперед. Тэхён запрокинул голову и тихо простонал. Головка проехалась по простате, пуская дрожь по телу. Тихие слёзы потекли по щекам омеги. Он плакал от удовольствия, от чувств. — Больно? — альфа замер. — Нет. Нет… Я… не думал, что может быть так прекрасно, — встретившись взглядом с Императором, прошептал омега. Альфа с силой прижался в новом поцелуе, просунув руки под хрупкое, но самое драгоценное тело и прижал Тэхёна к себе. Он перевернулся на спину, усадив омегу на себя сверху. Выпрямившись, Тэхён засмущался от их позы, а Чонгук обхватил за талию, поддерживая. — Двигайся, как ты хочешь, — он давал полную свободу. Омега сделал первое неумелое движение, а Чонгук направлял руками, показывая как надо, пока Тэхён не нашел положение, в котором перед глазами появлялись белые пятна. Он вошел во вкус и начал двигаться увереннее, позволяя себе стонать в голос. По щекам катились горячие слёзы, он выпускал всю боль. Еще десяток движений и омега задрожал в ярком наслаждении. Он затрясся в руках альфы, насадившись до упора и громко простонал, изливаясь, а после упал на влажную грудь. Потребовалось около минуты, чтобы Тэхён пришёл в чувства, а после, подняв голову, прижался к губам альфы. Чонгук обхватил тело в крепкие объятия и, разведя ягодицы омеги, согнул ноги в коленях и принялся толкаться. Тэхён завыл в поцелуй, его истерзанное удовольствием тело снова доводили, только теперь ещё головка его члена терлась о пресс альфы, что заставляло тело дрожать. Чонгук глухо стонал и порыкивал, ускоряя свои движения. Опершись ладонями о влажную грудь, Тэхён заглянул в глаза и тихо прошептал между толчками: — Излейся в меня. Брови альфы поползли вверх, а после он лишь сильнее развёл половинки и ускорил толчки, подводя их обоих к разрядке. Через еще десяток толчков, омега выгнулся, насколько позволяла хватка Чонгука, и снова затрясся в руках, а альфа кончил с глухим стоном в шею, выполняя просьбу омеги, изливаясь внутри него. В купальне повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием. Чонгук крепко прижимал мелкодрожащее тело к себе, а Тэхён без сил лежал на альфе. Подняв через минуты лицо с груди, омега снова оказался втянут в тягучий поцелуй. То, как целовал альфа — им буквально наслаждались, как какой-то сладостью. Все слова Исао разбились на мелкие осколки. Чонгук не брал Тэхёна, а наслаждался, растягивая поцелуи, прикосновения. Он хотел буквально впитать омегу в себя. — Мой. Только мой, — оторвавшись от губ прошептал Император. Тэхён замер, а после широко улыбнулся, так, как альфа ещё не видел. И теперь, ради этой улыбки правитель был готов на всё. Провалявшись в объятиях ещё несколько минут, Чонгук сел с омегой на руках. — Нам нужно искупаться. Чонгук осторожно пересадил омегу на тёплый деревянный пол, а сам спрыгнул в купель. Подхватив расслабленное тело за талию, он подтащил его к себе, а после опустил в воду, усаживая на колени. Тело омеги было расслабленным, почти невесомым — будто растворённым в близости, в их общей тишине. Он держал его крепко, но бережно. Омега устроился, прижавшись к груди, и казалось, почти засыпал, но не позволял себе потерять бдительность. Чонгук взял мягкую ткань, натер её душистым мылом и обмыл плечи, руки, спину омеги. Пальцы Тэхёна осторожно прошлись по груди Чонгука, а потом он сам взялся за ткань, чтобы в ответ промыть плечи альфы, покрытые старыми шрамами. — Болит? — коснувшись еще свежего пореза на груди, спросил Тэхён. Чонгук опустил взгляд на тонкие пальцы, скользнувшие по едва затянувшейся ране. Он чуть вздрогнул — не от боли, скорее от самого прикосновения, осторожного, будто Тэхён боялся причинить ему лишнюю каплю страдания. — Нет, — тихо ответил он. Омега погладил нежно пальцами след, а после также нежно его поцеловал. Спустя время, когда вода начала остывать, Чонгук первым поднялся, вытирая плечи и спину Тэхёна полотенцем, затем и свои. Он потянулся за одеждой, но заметил, что на полу нет привычных сандалий омеги. — Где твоя обувь? — нахмурился он, взглянув вниз. Тэхён тихо улыбнулся, чуть виновато: — Я выбежал босиком. Альфа лишь покачал головой и плотнее завязал чистое хаори, спрятав хрупкое тело. А после склонился и подхватил на руки. — Чонгук… — прошептал омега, но тот лишь покачал головой. — Шшш… Тэхён тихо улыбнулся и прижался щекой к плечу альфы. Чонгук нёс его по ночному дворцу — мимо каменных фонарей, дорожек, склонившихся сосен. Стража и слуги отворачивались, завидев эту картину. Некоторые, почтительно склонившись, улыбались, кусая губы. Хикару, заваривающий чай, тоже видел их, и лишь счастливо покачал головой. Альфа видел, как Господин проскользнул в купальню Императора, а после, когда он не вышел ни через пять, ни через десять минут, смотритель распорядился, чтобы в покои Императора подали ужин на двоих, поменяли белье на свежее и не беспокоили их в купальне. Когда они вошли в покои, воздух был тёплым, и откуда-то доносился аромат риса, печёного угря и лёгких специй. В комнате, возле свежей белоснежной постели, стоял низкий поднос с ужином — кто-то позаботился, кто-то знал. Чонгук опустил Тэхёна прямо на подушки и устроился рядом, подтянув еду ближе. Они ели в полумраке, в тишине, не спеша. Тихие улыбки так и срывались с губ омеги. Император постоянно подкладывал ломтики печеного угря в чашу с рисом Тэхёна. Наевшись, альфа отставил поднос в сторону. Стянул с себя хаори, оставшись лишь в хлопковых черных штанах, а после откинув одеяло забрался под него и потянул омегу к себе. Тэхён послушно устроился рядом, его тело будто само потянулось к теплу, к надёжности, которую излучал Чонгук. Лёг на бок, уткнулся носом в грудь альфы, прижимаясь. Его дыхание стало мягким, почти неслышным, но рука всё ещё лежала на груди Императора, будто проверяя: он здесь. Чонгук не шевелился. Только укутал обоих одеялом, натянул его до самого подбородка омеги, потом скользнул пальцами по плечу. Альфа молча смотрел в потолок. Линия челюсти была напряжена, губы сжаты. Мысли одна за другой падали в голову — как удары. Ему хотелось собственными руками разорвать Исао и всех, кто причастен к похищению. Но он держал себя в руках. Держал ради того, кто спал на его груди. — Не уходи утром. Ты всегда уходишь. — прошептал в темноте тихий голос на грани сна. — Не уйду, — отозвался другой голос в ответ. Первые лучи солнца пробивались сквозь бумажные перегородки, освещая комнату мягким золотистым светом. Воздух был наполнен тишиной — не той, что давит, а той, что обволакивает, как тёплое одеяло. В спальне витал аромат кедра смешанный с жасмином, хотелось дышать и дышать. Чонгук проснулся раньше. Он лежал на боку, подперев голову ладонью, и всё смотрел. Он не верил, что нашёл омегу, что целовал, что ласкал. Тэхён спал, прижавшись щекой к его обнажённой груди, одна рука обхватила руку Императора — будто даже во сне боялся, что альфа исчезнет. Его дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты, а ресницы отбрасывали тонкие тени на бледные щёки. Иногда он вздрагивал, и тогда Чонгук осторожно проводил пальцами по его спине, успокаивая. За окном уже слышались шаги слуг, приглушённый шепот, но здесь, в этой комнате, время будто застыло. Тэхён нахмурился и завозился. Он зарылся лицом между грудью альфы и постелью, глубоко вздохнув. Тонкие пальцы непроизвольно сжали руку Чонгука, когда Тэхён начал медленно пробуждаться. Его дыхание изменило ритм, став чуть глубже, осознаннее. Ресницы дрогнули, прежде чем подняться, открывая затуманенные сном глаза. Лицо поднялось чуть выше. — Утро... — прошептал он, голос хриплый от ночного безмолвия. Чонгук ответил не словами. Его пальцы осторожно провели по линии скулы омеги, вытирая следы сна, будто стирая последние следы тревог. В прикосновении была вся невысказанная нежность — та, что копилась месяцами, та, что теперь не требовала сдерживания. Тэхён распахнул глаза чуть шире и внимательней посмотрел на альфу. Его губы дрогнули в едва уловимой улыбке. — Я подумал… что это сон... — признался он. Чонгук наклонился ближе. Его дыхание смешалось с дыханием омеги. — Проверишь? Прежде чем Тэхён успел ответить, губы альфы накрыли его — нежно, но настойчиво. Этот поцелуй был другим, не таким, как вчера. В нём не было спешки, не было отчаянной потребности убедиться, что перед ним — не мираж. Только уверенность. Только принадлежность. Когда губы оторвались друг от друга, Тэхён был розовым до кончиков ушей. — Не сон, — пробормотал он, пряча лицо в шее Чонгука. Альфа усмехнулся, обнимая его крепче. Его рука скользнула под простыню, обнаруживая там тёплое, податливое тело, в тонком хлопковом хаори. — Холодно? — спросил он, чувствуя, как Тэхён вздрагивает под его прикосновением. Омега покачал головой, но при этом прижался ещё ближе, всем телом ища тепло. — Тогда почему дрожишь? Пальцы Чонгука медленно скользили по рёбрам, по изгибу талии, заставляя Тэхёна задерживать дыхание. — Не знаю... — солгал он. Альфа знал. Точно знал. Его губы нашли чувствительное место за ухом, и Тэхён ахнул, вцепившись в простыни. — Чонгук... — его голос звучал как предупреждение и мольба одновременно. Губы стали настойчивее — горячие, влажные поцелуи спускались по шее, оставляя на бледной коже розовые отметины. Тэхён выгнулся, когда зубы альфы слегка сжали его ключицу. Его пальцы впились в плечи Чонгука, но не отталкивали – цеплялись, притягивая ближе. — Подожди... — попытался он протестовать, но голос сорвался в стон, когда ладонь альфы скользнула ниже, охватывая его уже горячее желание. Чонгук усмехнулся в поцелуй: — Ты правда хочешь, чтобы я остановился? Его пальцы сжались чуть сильнее, и Тэхён закинул голову назад, обнажая горло. Ответом было лишь прерывистое дыхание и дрожь в бёдрах. Альфа не стал медлить. Он перевернул омегу на спину, накрыв своим телом. Рука пробралась к узлу на белоснежном хаори и распутала его. Одежды распахнулись, открывая для взгляда полностью обнажённое нежное тело, на котором в свете утреннего солнца были заметны почти сошедшие синяки. Чонгук сглотнул, и на несколько мгновений внутри разлился гнев. Омега распахнув глаза, погладил по щеке, желая обратить внимание на себя. Альфа поддался и снова поцеловал, прижимаясь. Их кожа соприкасалась в каждом месте, и Тэхён чувствовал, как сильно хочет его Чонгук. Это заставляло сердце биться чаще. Альфа припустил свои штаны, а омега раскрыл бедра, позволяя удобнее устроиться. Между поцелуями мужчина пробрался рукой между ягодиц и утонул в вязкой влаге. Губы спустились на грудь и, уделив ей внимание, вернулись к шее. — Смотри на меня, — прохрипел альфа, толкнувшись одним гладким толчком. И Тэхён смотрел. Смотрел, как терял контроль, как мир сужался до этого человека, до его рук, его губ, его имени, которое он повторял, как молитву. Чонгук не сводил с него глаз, наблюдая, как омега разрушается под ним. Каждый толчок был медленным, намеренным — он хотел, чтобы Тэхён запомнил каждый момент. Чтобы помнил, каково это — рассыпаться на простынях с ним. Когда волна накрыла их обоих, Чонгук прижал его к себе так крепко, будто боялся, что омега растворится в утреннем свете. Альфа не отпускал его даже когда их дыхание выровнялось, крепко прижимая к себе дрожащее тело. Его губы коснулись влажного виска Тэхёна в почтительном поцелуе, полном неожиданной нежности после минут страсти. — Если ты захочешь, то каждое утро будет таким, — тихо сказал мужчина. И Тэхён, всё ещё дрожащий от пережитых ощущений, мог только кивнуть, пряча горящее лицо в его шее. Внезапно за дверью раздался осторожный стук. — Ваше Величество… Доброе утро. Мы принесли завтрак. Омега вздрогнул и оторвался от шеи, а Чонгук не спешил отпускать его. Тэхён уже покраснел, пытаясь прикрыться простыней. — Не входить. Я заберу сам, — громко проговорил альфа, не отрывая глаз от порозовевшего лица. Никогда и никому он не позволит увидеть такого Тэхёна. Омега лежал обнажённый — его обычно бледная кожа теперь порозовела от недавней близости, покрытая тонким слоем пота, что блестел в утренних лучах. Растрёпанные волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас беспорядочными прядями рассыпались по подушке, несколько темных прядей прилипли ко лбу. Губы, чуть припухшие от поцелуев, слегка дрожали, когда он пытался отдышаться. Глаза — обычно такие ясные и внимательные — сейчас были затуманены, влажные от пережитых ощущений. На шее, на тонкой коже у ключиц, краснели свежие следы, отметины, оставленные губами Чонгука, печать принадлежности, что сойдет через пару часов. Его руки, обычно такие уверенные и ловкие, сейчас беспомощно сжимали край простыни, пальцы то напрягались, то разжимались, будто всё ещё не могли поверить в реальность происходящего. И самое главное – его запах. Обычно легкий, едва уловимый аромат жасмина, сейчас был густым, насыщенным, смешанным с терпкими нотами страсти, кедра и чего-то глубоко личного, что принадлежало только им двоим. Нет, никто не должен видеть Тэхёна таким — беззащитным, раскрытым, прекрасным в своей уязвимости. Это зрелище принадлежало только ему. Император поднялся с кровати и прошел ко входу в покои, накинув чёрное хаори. Он распахнул сёдзи ровно настолько, чтобы принять поднос, но не позволить никому заглянуть внутрь. Его осанка, даже в простом домашнем одеянии, излучала непререкаемый авторитет. Вернувшись, он застал Тэхёна сидящим на кровати — омега запахнул одежды и укутался в простыню, но уже не дрожал. Лишь легкий румянец выдавал смущение. Чонгук поставил поднос на низкий столик у кровати, фарфоровая посуда слегка звякнула. Воздух наполнился запахами супа с водорослями, риса, молочного рисового пудинга с миндалём, маринованного лотоса, жаренной рыбы и зелёного чая с жасмином. Опустившись на кровать, он поставил поднос между ними, как вчера ночью. — Тебе нужно поесть. Лекарь сказал, что ты истощен, — спокойно проговорил мужчина. Взял пиалу с горячим рисом, альфа положил сверху пару ломтиков рыбы и корня лотоса, и протянул Тэхену. — Спасибо, — тихо, хрипло. Тэхён отправил первую порцию еды в рот, и Чонгук тоже приступил к завтраку. Через минуты он разлил чай, поджав губы, когда понял, что он с жасмином. А Тэхён кусал губы, улыбаясь. В голове всплыли слова Исао, а после и всё, что было после. Сглотнув, он спрятал болезненные воспоминания поглубже, сосредоточившись лишь на жасмине. — Как ты себя чувствуешь? Где нибудь болит? Чонгук задал вопрос ровным тоном, но пальцы его непроизвольно сжали палочки так, что дерево слегка затрещало. Он наблюдал, как Тэхён замирает на мгновение, прежде чем ответить. — Нет, — омега покачал головой, осторожно касаясь пальцами собственного запястья, — Только... здесь. Немного. Альфа молча отставил свою чашу. Его руки, обычно такие точные в движениях, сейчас двигались почти неуверенно, когда он взял запястье Тэхёна. Большие пальцы провели по тонким голубым жилкам под кожей, будто пытаясь стереть невидимые шрамы. — Я прикажу принести мазь, — сказал он, но не отпускал руку, его дыхание стало чуть глубже, когда он чувствовал пульс под пальцами — живой, ровный, настоящий. Тэхён не ответил, только тихо кивнул. — А я не сделал больно? — спросил Чонгук, его голос внезапно стал глубже, а глаза темнее, намекая без слов. Тэхён замер, губы его слегка приоткрылись. Румянец разлился по щекам, шее, спустился ниже, под хлопковый хаори. — Нет, — прошептал он, голос сорвался на хрипотце. — Нет. Он замолчал, не в силах подобрать слова. Воспоминания о том, как альфа заполнял его, владел им, заставляли кровь приливать к лицу. Чонгук задержал взгляд еще на несколько мгновений, после оставил несколько поцелуев на следах от верёвок, а потом вернулся к еде. Они ели в тишине, изредка обмениваясь взглядами. Альфа подкладывал в его рис самые жирные кусочки рыбы, а Тэхён, в свою очередь, украдкой передвинул к нему тарелку с маринованным лотосом — Чонгук обожал эту горьковатую закуску, хоть никогда и не признавался. Закончив завтрак, Император сказал, что его ждут дела и они смогут встретиться только вечером, и что Тэхён должен отдыхать, а после, поцеловав в лоб, ушёл в сторону кабинетов. Тэхён кивнул, но когда дверь закрылась за альфой, его пальцы непроизвольно сжали простыню. Комната внезапно показалась слишком большой, слишком пустой без массивной фигуры Чонгука. Он медленно опустился на подушки, вдыхая оставшийся в воздухе запах кедра и кожи. Тело ныло приятной усталостью, а на запястьях, там, где губы альфы оставили поцелуи, кожа будто горела. За окном запели птицы, послышались шаги слуг в саду, но в покоях царила тишина. Тэхён закрыл глаза, позволяя воспоминаниям о прошедшей ночи и утре накрыть его снова. Его пальцы скользнули под хаори, коснулись следов на бедрах — не болезненно, а почти с нежностью. Тэхён лежал, уткнувшись лицом в подушку, которая все еще хранила терпкий аромат Чонгука. В голове всплывали обрывки воспоминаний — как он стоял вчера у дверей купальни, дрожащими пальцами расправляя волосы. Как на дрожащих ногах вошёл во влажное помещение, как развязывал пояс хаори. Тогда им двигала не страсть, а нечто отчаянное. После Исао его тело ощущалось осквернённым, чужим. И когда Чонгук нашёл его, когда привез во дворец и не тронул, лишь предоставив покой и безопасность — это было хуже любых пыток. Тэхён не мог избавиться от мысли, что теперь, после всего, что с ним сделали, он больше не нужен этому альфе. Не достоин. Находясь в плену, он возвращался к той ночи и их поцелую в спальне. Как Чонгук нежно, но настойчиво сдавливал в руках, как прижимал к себе, как целовал. Возможно, не убежав, он бы остался с ним… в его объятиях, и тихо уснул. Мама с детства прививала достоинство и сдержанность, но Тэхён имел волю. Если он что-то желал, то желал всей душой, а сейчас… Если его практически отправили на смерть, то хотелось понять какого это, когда тебя желают. В купальню он пришел, потому что больше не мог терпеть всё, что произошло ранее. Потому что хотел, чтобы именно Чонгук переписал воспоминания на его коже, стёр следы чужих рук своим прикосновением. Идя туда, он готов был ко всему, и к тому, что отвергнут, и к грубости, и к тому, что его действительно просто возьмут, как Исао и говорил. Но он нашёл там нечто большее. Чувства. К нему прикасались, как к чему-то драгоценному, его купали в ласке и удовольствии. Он думал, что после близости всё и закончится, но… Совместный ужин, ночь, то, как он проснулся. И он разрешил себе просто плыть, поэтому утром позволил Чонгуку овладеть собой снова, уже без спешки, с той нежностью, которая пугала больше всего. Потому что в этих медленных движениях, в этих поцелуях, в том, как альфа кормил его с рук — было что-то новое. Что-то, чему Тэхён боялся дать название даже в своих мыслях. Он повернулся на спину, закрыв глаза ладонью. В горле стоял ком, а в груди разливалось странное тепло. Он не пожалел. Даже если завтра Чонгук остынет, даже если это было лишь мимолетной жалостью — эти часы принадлежали только им. И ради этого стоило рискнуть. Где-то в саду зазвонили колокольчики, возвещая наступление полудня. Тэхён потянулся, ощущая приятную ломоту в теле. Вернувшись в свои покои, он попросил набрать ванну. Суми все время улыбалась и кусала губы, девушка точно поняла, где Тэхён провел эту ночь, но ничего не сказала. Искупавшись и переодевшись в простые чёрные хлопковые одежды, он решил прогуляться по саду, но далеко не заходил. Суми и ещё несколько служанок ни на шаг не отходили от него, похищение призраком было еще свежим в памяти жителей дворца. После прогулки он зашёл на кухню. От поваров он узнал, что сегодня к Императору приедут несколько послов из столицы, и напросился приготовить паровые булочки с грибами и мясом к столу. Он любил готовить, поэтому ушел с головой в работу. К вечеру аппетитные, мягкие, горячие булочки были готовы и поданы к столу. Один из слуг обмолвился Чонгуку, что их лично приготовил омега. Услышав весть, альфа не сдержал еле заметной улыбки, что даже послов привело в лёгкий шок. Ночь кралась словно вор, накрывая дворец своим мраком. Чонгук всё ещё находился за делами страны, а омега не знал, что ему делать. Побоявшись быть отвергнутым, он вернулся в свои покои и лёг в постель. Следя за качающимися ветвями деревьев, он не заметил, как погрузился в сон. Лишь чуть позже он проснулся от ощущения тяжести и жара. Раскрыв глаза, он увидел глухую ночь и руку, что перекинулась через его тело, обнимая. Около шеи ощущалось тёплое дыхание. Перевернувшись на другой бок, лицом к своему гостю, он увидел спящего альфу. Тихо улыбнувшись, придвинулся вплотную и, прижавшись щекой туда, где билось сердце, обнял поперёк талии и снова погрузился в сон. Этой ночью сновидений не было.

_______

Тёплый воздух кухни был густо пропитан сладковатым запахом уваривающегося сиропа из гортензии. Тэхён осторожно переворачивал в руках очередную стеклянную бутыль, проверяя, как солнечный свет играет в золотистой жидкости. — Хикару, сколько у нас уже получилось? — спросил он, проводя пальцем по прохладному стеклу, оставляя едва заметный след. Смотритель, вытирая руки о холщовый фартук, улыбнулся: — С этой будет ровно двенадцать, господин. Самые ароматные — из тех первых цветов, что вы собирали на рассвете. Он бережно взял бутыль, проверив плотность закупорки, и поставил её в деревянный ящик, выстланный мягкой тканью. — Если доварим оставшиеся лепестки, хватит до следующего лета. А там... — его глаза загорелись, — там розы зацветут — алые, душистые. И османтус — золотистый, сладкий, как мёд. Из них получится восхитительный сироп. Тэхён рассмеялся, поправляя рукав хаори, запачканный каплями сиропа. — Тогда гортензии больше не трогаем, пусть цветут для красоты. Я пойду проверю, как там с жасмином — вчера девушки собирали его после дождя. В углу кухни главный повар — Акио, круглолицый и вечно оживлённый, вдруг оживился: — Ах, этот жасмин! — воскликнул он, размахивая деревянной ложкой, с которой капал густой сироп. — Такого аромата не было с прошлого лета! Часть пойдёт на сироп — чистый, как утренняя роса. А остальное... — Он хитро прищурился, понизив голос до конспиративного шёпота: — Осторожно высушим в тени. Представляете, господин, какие пироги получатся с такой добавкой? Или чай долгими зимними вечерами... Тэхён, уже стоявший в резной дубовой двери, обернулся. Луч солнца, пробившийся сквозь бумажную перегородку, мягко осветил его лицо, выхватывая из полумрака тёплую улыбку. — Значит, соберём всё, что есть в саду, — кивнул он, поправляя запачканный сиропом рукав хаори. Как только омега вышел, Хикару и Акио переглянулись. В их взгляде читалось нечто большее, чем просто профессиональное одобрение — что-то тёплое, почти отеческое. Жизнь кипела во дворце. Во всю шли заготовки к неурожайному сезону. Тэхён стал центром этой суеты, найдя себя в таких хлопотах. После той ночи, когда Чонгук впервые переступил порог его покоев, прошло всего три дня, прежде чем Император был вынужден покинуть дворец. Сопровождаемый Намджуном, Сокджином и советниками, он отправился в столицу — государственные дела требовали его присутствия. С того первого совместного утра он больше не притронулся к омеге, занятый делами страны. Остались лишь совместные ночи и приёмы пищи. Тэхён привык засыпать с запахом кедра и не хотел более без. Поэтому, утащив подушку из покоев Императора, с помощью Суми, теперь каждую ночь засыпал с ней, вдыхая аромат альфы. Так ему не снились кошмары. Чонгук уехал, оставив двух лучших самураев, что в минуты опасности должны были защитить Тэхена. А омега теперь прогуливался только в сопровождении кого-то из слуг или обитателей дворца. Прощание произошло на рассвете. Чонгук мягко разбудил омегу и крепко, долго целовал. А после, пообещав, что он вернётся как можно скорее, вышел из покоев, оставив после себя только отголоски кедра и тепло на простынях. С тех пор, как Чонгук уехал, прошло уже три недели. Тёплый воздух спальни был наполнен тишиной и слабым ароматом жасмина, оставшимся от вечернего чая и самого омеги. Теперь и мыло было с этим цветком. Тэхён спал, как обычно, беспокойно — его пальцы сжимали край подушки, брови слегка нахмурены, губы приоткрыты в прерывистом дыхании. Даже во сне его тело помнило страх, привыкшее к одиночеству этих недель. В какой-то момент воздух наполнился чем-то неуловимо родным, что заставило Тэхёна пошевелиться во сне. Его пальцы разжали хватку на подушке, веки затрепетали, но сознание ещё цеплялось за сон — боялось разочарования. Но вдруг — тепло. Сначала едва уловимое, как лёгкий ветерок, скользящий по коже. Первое прикосновение было лёгким, как падение лепестка — губы коснулись виска, едва ощутимо. Второе теплее — поцелуй переместился к уголку глаза, заставив ресницы дрожать. Тэхён застонал, ещё не проснувшись, но его тело уже узнало это присутствие. Потом явственнее — влажное прикосновение к чувствительному месту за ухом, которое знал только он. Тёплое дыхание обожгло кожу, прежде чем зубы осторожно сжали её, не больно, но достаточно, чтобы Тэхён резко вдохнул. Губы. Мягкие, но уверенные, они медленно спускались по его шее, оставляя за собой горячие следы. Каждое прикосновение было одновременно нежным и требовательным — будто альфа заново отмечал границы, напоминал, кому теперь принадлежит эта кожа. Тэхён застонал, его веки затрепетали, но открывать глаза он боялся — вдруг это сон? Вдруг он проснётся, и снова будет один в этой холодной постели? Но пальцы, крупные и шершавые от дороги, обхватили его подбородок, слегка повернув лицо. И тогда он почувствовал — дыхание. Горячее, неровное, знакомое. Кедр. Дорожная пыль. Тэхён открыл глаза. В полумраке, так близко, что он мог разглядеть каждую ресницу, был Чонгук. Его чёрные волосы, обычно собранные в безупречный узел, сейчас рассыпались по плечам, пахнущие ветром и дальними дорогами. В глазах, тёмных и бездонных, горело что-то ненасытное — голод, тоска, обещание. Он не сказал ни слова. Просто прижался губами к его рту, и Тэхён растворился в этом поцелуе. Это был не сон. Он задрожал, его пальцы впились в простыни, но Чонгук не дал ему опомниться. Его губы нашли его — сначала лёгкие, как крыло бабочки, потом глубже, настойчивее, пока омега не застонал в ответ, не поднял руки, чтобы коснуться этого лица, убедиться, что оно настоящее. Это было медленное, глубокое соединение, словно альфа пытался вдохнуть его в себя, запомнить каждый звук, каждый вздох. Его рука заскользила по бедру Тэхёна, не спеша, будто заново изучая каждую линию, каждый шрам. Омега дрожал. Не от страха — от переизбытка. Его пальцы впились в плечи Чонгука, чувствуя под ладонями напряжённые мышцы, твёрдые, как камень. Он боялся, что если отпустит, то тот исчезнет, рассыплется, как дым. Но Чонгук не исчезал. Его губы опустились ниже — к шее, лаская ее влажным языком, рождая шумное дыхание и мурашки по телу. Тэхён запрокинул голову, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не от боли — от облегчения. — Ты… — голос сорвался, хриплый от сна. Чонгук прижал палец к его губам, не давая говорить. Потом снова поцеловал — долго, сладко, без спешки, будто у них была целая вечность. Его руки снова скользили по телу Тэхёна, заново знакомясь с ним, заново приручая к себе. Мужчина прижался губами ко лбу, а Тэхён закрыл глаза, прижимаясь лбом к его груди, вдыхая этот знакомый запах, смешанный теперь с дорожной пылью. Его пальцы сжали ткань хаори — чёрного, дорожного, ещё не сменившегося на дворцовые одежды. Чонгук вернулся. — Пойдем со мной, — тихий шепот пронёсся около кожи лба. Тэхён едва слышно вздохнул, чувствуя, как губы Чонгука скользят по его лбу — горячие, чуть шершавые от долгой дороги. — Куда? — прошептал он, не открывая глаз, боясь разрушить это хрупкое мгновение. Чонгук не ответил сразу. Его пальцы медленно распутывали пряди волос Тэхёна, запутавшиеся за ночь, затем скользнули вдоль шеи, вызывая мурашки. — Увидишь, — наконец произнёс он, и в его голосе звучало что-то тёплое, почти нетерпеливое. Тэхён приоткрыл глаза и увидел — в темноте зрачки альфы расширены, чёрные, как ночь за окном, но в них горели искры, знакомые и манящие. Он кивнул. Чонгук легко поднял его с постели, и Тэхён почувствовал, как крепкие руки обвивают его талию, прижимая к себе. Губы снова нашли его — уже не нежно, а жадно, словно альфа хотел наверстать все те поцелуи, что недодал за эти недели разлуки. Разорвав тепло, Император оглядел покои и найдя хаори из плотной ткани, надел на омегу, повязав тугим узлом на талии. Тэхён едва успел натянуть сандалии, когда Чонгук уже накидывал на его плечи тёплую накидку из плотного тёмного шелка. — Ночь холодная,— прошептал альфа, завязывая шнурки у горла омеги. Пальцы его, обычно такие уверенные, сейчас слегка дрожали от нетерпения. Чонгук провел ладонью по его спине, проверяя, хорошо ли укрыт омега, затем крепко взял за руку: — Пойдём. Альфа шёл впереди, крепко держа его за руку. Они миновали спящие покои, пустые залы, где их шаги эхом отдавались в тишине. Чонгук вёл его уверенно, знал каждый поворот, каждую тень. И вдруг — свежий воздух. Чонгук повел его к главным воротам дворца, где ждал Каэн. Подхватив за талию, он одним верным движением поднял и усадил омегу в седло. Через мгновенья, он сам опустился позади, крепко прижавшись. Ладони соединились на животе, держа поводья и сдавливая слегка тело. — Держись крепче, — прошептали губы около уха, пуская мурашки по телу. Омега лишь сильнее прижался спиной к горячей груди позади и глубоко вздохнул, обхватив поводья руками. Альфа, взмахнув поводьями, пришпорил коня и направил в сторону леса. Они скакали сквозь чащу, потом пересекли поляну. Тэхён не понимал, куда они скачут. Пейзажи сменяли друг друга, а где-то на горизонте забрезжил рассвет. Омега прикрыл глаза, доверяясь альфе, и лишь ловил порывы тёплого ветра, наслаждаясь. Доскакав до густой кедровой чащи на склоне горы, альфа остановил Каэна. — Дальше пойдём пешком, — тихо проговорил Чонгук. Тэхён только кивнул и позволил спустить себя с коня. Взяв в одну руку поводья, в другую — ладонь Тэхёна, альфа повел их дальше. Он крепко сжал пальцы омеги, ведя его по узкой тропе, петляющей между древних валунов. Камни, покрытые бархатистым мхом и причудливыми лишайниками, лежали здесь веками, отполированные ветрами и дождями. Воздух становился с каждым шагом всё холоднее, наполняя лёгкие хрустальной свежестью. Густой аромат вековых кедров висел в воздухе, смешиваясь с едва уловимым запахом снега, ещё сохранившегося в тенистых расщелинах. Стволы деревьев, могучие и искривлённые временем, образовывали природные арки, сквозь которые пробивались первые лучи рассвета. Они играли на покрытых инеем ветвях, рассыпаясь тысячами алмазных бликов. Тэхён шёл, заворожённый этой первозданной красотой. Его ноги тонули в мягком ковре из хвои, а холодный ветерок ласкал разгорячённое лицо. В этом месте время словно остановилось — всё дышало покоем и древней мудростью. Внезапно, сквозь пелену утреннего тумана начали проступать очертания крыш. Сначала смутные, как мираж, с каждым шагом они становились всё чётче. Храм. Небольшой, словно вросший в скалу, с потемневшими от времени деревянными стенами и изогнутой черепичной крышей, покрытой золотистым лишайником. У входа всё так же стояли два каменных фонаря, их поверхности были испещрены иероглифами, высеченными много веков назад. Тэхён замер, чувствуя, как сердце забилось чаще. На пороге, в дверном проёме, уже виднелась знакомая фигура в простых льняных одеждах. Отец Син стоял неподвижно, его мудрые глаза, казалось, видели гораздо больше, чем доступно простым смертным. Ступив на каменные плиты, Чонгук сильнее сжал в руке ладонь омеги. Он шёл уверенно, но внутри тлел небольшой огонёк страха. Альфа отдал поводья подбежавшему слуге, остановившись перед монахом, и они обменялись поклонами, приветствуя друг друга. — Добро пожаловать в Храм Пристанища Души. Тэхён почувствовал, как ладонь Чонгука слегка дрогнула в его руке, когда они остановились перед монахом. Воздух здесь был другим — густым, наполненным запахом старых свитков и тлеющих благовоний. Монах Син медленно поднял голову, его глаза — мутные, словно покрытые дымкой времени, — остановились на Тэхёне. В них не было ни осуждения, ни удивления, только тихое понимание, будто он уже знал всё, что омега когда-либо скрывал. — Так вот, кто разжег пожар, — прошептал отец Син, и его голос напоминал шелест высохших листьев. Чонгук выпрямился, но не отпустил пальцы Тэхёна. — Это Тэхён, — сказал он просто, но в этих словах звучало что-то большее, чем просто представление. — Этот храм видел многое. Но такие моменты... они редки даже для нас, — произнёс монах, обращаясь к Чонгуку, но глядя на Тэхёна. Омега почувствовал, как сердце его сжалось. Он не знал, что сказать, но и не мог отвести взгляд. Чонгук слегка повернулся к нему, его тёмные глаза стали мягче, чем когда-либо. — Ты можешь отказаться, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — Одно слово — и мы уйдём. Ничего не изменится. Тэхён замер. Внутри него бушевали эмоции — страх, надежда, что-то ещё, слишком глубокое, чтобы назвать. Он посмотрел на храм, на древние стены, на дверной проём, за которым виднелись мерцающие свечи. И понял. Он не хотел уходить. Повернув голову, он встретился с чёрными глазами, что смотрели неотрывно. Омега выдержал взгляд, а после тихо улыбнулся. Его пальцы сжали руку Чонгука в ответ, и альфа задышал глубже, будто с него свалилась тяжесть. Син улыбнулся — впервые за всю встречу — и отступил в сторону, указывая им дорогу внутрь. — Тогда входите, — сказал он, и в его голосе звучало благословение. Они переступили порог храма, и Тэхёна охватила прохлада, словно само здание дышало многовековой мудростью. Пол под ногами, выложенный тёмным полированным деревом, отражал мерцание сотен свечей, расставленных в нишах вдоль стен. Воздух был густым от аромата сандала и чего-то неуловимого — может, пыли вековых свитков, а может, следов тысяч молитв, вплетённых в эти стены. Монах Син провёл их к низкому деревянному алтарю, украшенному золотыми символами энсо — кругами просветления. Перед ним лежали две шёлковые подушечки — одна тёмно-синяя, как ночное небо, другая белая, словно первый снег. Чонгук без слов опустился на синий, а Тэхён — на белый, их колени почти соприкасались. Син зажёг тонкую палочку благовоний, и дым поднялся вверх спиралями, окутывая их лица. Монах начал произносить древние молитвы, их слова звучали как заветы, передаваемые из поколения в поколение. Он молился за их долгую жизнь и счастье, за то, чтобы их путь был благословенным, чтобы они всегда поддерживали друг друга. Произнося финальную фразу молитвы, его голос слился с тихим звоном колокольчика рин. Начался первый этап церемонии — очищение. Чонгук взял небольшой ковшик и налил чистой воды из деревянного ведра на руки Тэхёна, а затем на свои. Капли падали в медную чашу со звоном, словно очищая не только тела, но и души, смывая все, что было до. Как только последняя капля ударилась со звоном, начался второй этап церемонии — обет. Монах подал им тонкий свиток, исписанный тушью. Чонгук развернул его и прочёл вслух древние слова клятвы, а Тэхён повторил за ним, слог за слогом, голос был дрожащий, но твёрдый. По щекам скатилась пара слёз, но он их не почувствовал. Он до сих пор не верил, что все это сейчас происходит. Когда последний иероглиф был произнесён, Син взял кисть и провёл черту киноварью между их именами на свитке — знак нерушимой связи. Третим этапом был этап единения душ и тел. Из-за алтаря появились двое младших монахов. Один нёс поднос с двумя чашками — плоскими, из чёрного лака. Другой налил в них амича. Каждому из них предстояло выпить по три глотка. Чонгук первым поднял чашу и выпил, затем протянул её Тэхёну. Омега с некоторым волнением принял чашу, но испил из неё, и в этом жесте скрывалось не только уважение, но и доверие. Это символизировало их готовность быть единой душой и телом. — Сан сан кудо символизирует трижды три, — сказал монах, — в этом есть символ завершенности и бесконечности вашего союза. Син закрыл глаза и пропел строки молитвы. — Одна встреча — одно мгновение, уникальное в вечности, — прошептал Син. Далее наступил момент обмена красной нитью. Это был важнейший обряд. Монах связывал руки молодожёнов красной нитью — символом неразрывной связи, которая связывает их судьбы. Эта нить стала воплощением их обещания поддерживать друг друга, несмотря на испытания судьбы. Красная нить символизировала как духовную связь, так и физическую, и была знаком их полной приверженности друг другу. Монах обвязал их запястья тонким красным шнуром мизушики, завязанным узлом мисуби кири — его нельзя было развязать, только разрезать. Когда руки были связаны, монах произнес ещё несколько слов, в которых освещалась сила их союза, что должен выдержать любые трудности, даже в самые тёмные моменты их жизни. — Пусть ваши руки всегда будут связаны в труде и радости, в горе и счастье, — произнес он, — и пусть это соединение принесет вам благополучие. Теперь Чонгук и Тэхён стояли друг перед другом, и монах подал им катану — традиционный меч, символизирующий защиту и силу. Каждый из них должен был коснуться меча, ощущая его символическую остроту. Это был обряд клятвы в защите и верности, который означал, что они будут оберегать друг друга до конца своих дней. — Под взглядом богов вы связаны. Вы теперь едины. Пусть ваш путь будет светлым, пусть ваши сердца бьются в унисон. В этой жизни и в следующей. И в этот момент церемония венчания подошла к своему завершению. Свечи мерцали. Тени на стенах танцевали. Монах, завершая ритуал, произнес последнее слово: — Благословляю вас, и пусть ваша любовь будет светом для других. Пусть она будет примером для всех, кто ищет истинное единение. Тени от свечей колыхались на древних стенах, очерчивая их силуэты — теперь навсегда связанные. Красная нить на запястьях казалась почти живой, тёплой от биения их сердец. Чонгук медленно поднял взгляд. Его пальцы осторожно коснулись узла на нити, затем — ладони Тэхёна. Потянув, он обхватил ладонь Тэхёна своей, и развернул его к себе лицом. Другая рука поднялась и нежно погладила омегу по щеке, а после альфа прижался губами к его лбу, прикрыв глаза, оставляя целомудренный поцелуй. Син наблюдал за ними, его лицо освещала улыбка. Он знал — такие союзы рождаются раз в жизни. Или никогда. С окончанием церемонии все трое вышли на улицу. Чонгук крепко держал в руке ладонь омеги, ведь красную нить им предстояло разорвать, когда они станут одним целым физически. От всех чувств у Тэхёна кружилась голова, поэтому он молча следовал за мужем, обхватив второй рукой предплечье и прижавшись. Монах Син сложил руки в рукавах своего тёмно-серого кэса и слегка склонил голову, его мутные глаза теперь казались глубже, словно в них отражались все тайны, которые хранили эти стены. — Храм Пристанища Души живёт в ритме, заданном солнцем и луной, — начал он, и его голос, тихий, но проникающий в самое нутро, заставил Тэхёна замереть. — Четыре часа утра — подъем. Первая молитва у алтаря Будды Амиды. Затем сама — уборка храма. В шесть — завтрак. Тишина до полудня, когда совершается подношение гома — огненная молитва за благополучие всех живых существ. Чонгук кивнул, Син улыбнулся, и морщины у его глаз стали глубже. — После — время для себя. Чтение сутр, медитация... или просто быть. Здесь не торопят. Но с заходом солнца — вечерняя служба, а затем отбой. Вы не обязаны следовать всему, но дисциплина успокаивает ум. В этих стенах мы придерживаемся Сёдзин рёри — пища без мяса, без резких вкусов. Рис, овощи, тофу, грибы. Всё, что дарует земля, но не требует убийства. Если вам нужно что-то особенное — скажите повару. Он не станет спрашивать, почему. Альфа слегка улыбнулся, всё, как в его воспоминаниях из детства. — Ваш домик готов. Там скромно, но есть всё: футон, печь для чая, даже офуро — баня наполняется по вечерам. Никто не войдёт без зова. А если не захотите там, то сын с радостью покажет горячие источники. Тэхён удивлённо взглянул на Чонгука, а тот лишь улыбнулся, кивая монаху. Заметив удивление на лице омеги, Син продолжил: — Храм — это не камни и не дерево. Это место, где души находят покой. А ваши души… — Он посмотрел на их связанные запястья. — Они уже давно искали друг друга. — Спасибо, — сказал Чонгук. Син покачал головой. — Просто живите. И с этими словами он развернулся и зашагал прочь, его сандалии мягко шуршали по полу. Остались только они, храм и тихий шёпот утреннего ветра в кронах кедра. Чонгук повернулся к Тэхёну. — Пойдём? Тэхён кивнул. Он обязательно потом все расспросит, ведь теперь ему же должны ответить, не так ли? Они шли по узкой каменной тропе, окаймлённой мхом, меж старых кедров и сосен, Воздух был напоен ароматом влажной земли и хвои, а где-то вдали журчал ручей. Чонгук шёл чуть впереди, но его рука, тёплая и крепкая, не отпускала Тэхёна ни на секунду. Тропа сделала плавный поворот — и перед ними открылся небольшой деревянный домик, будто вырастающий из самого леса. Крыша, покрытая тёмной черепицей, слегка косилась от времени, но выглядела уютно. Стены из тёмного дерева, потемневшего от дождей, украшала резьба в виде волн и облаков — символ вечного движения и покоя одновременно. Перед входом — каменная ступенька, отполированная до блеска тысячами шагов. По обе стороны от двери висели фонарики из рисовой бумаги, уже зажжённые кем-то из служителей — их мягкий свет манил, словно говоря: «Здесь ждали именно вас». Чонгук раздвинул сёдзи и Тэхён замер на пороге. Главная комната была просторной, но уютной. Пол был покрыт татами, чуть пожелтевшими от времени, но безупречно чистыми. В центре — низкий столик из чёрного дерева, на нём чайный набор и ваза с полевыми цветами. Справа — спальная зона: один большой футон, уже готовый, был накрыт лёгким шелковым одеялом цвета индиго. Фонарики горели и здесь, освещая предрассветный мрак теплым светом. Повернув голову налево, можно было заметить узкий коридорчик, что вел к офуро — купели. Монахи и её подготовили, натопив и принеся воды. Тэхён стоял, впитывая атмосферу этого места. Здесь не было ни суеты, ни тревоги — только лёгкий шелест бумажных стен. Альфа следил за каждым взглядом. — Здесь очень красиво и тихо. Как ты нашёл этот храм? Альфа улыбнулся. — Я вырос здесь, а отец Син воспитал меня. Я жил в этом домике, пока воспитывался в монастыре. Тэхён медленно обвёл взглядом комнату, пытаясь представить маленького Чонгука здесь, среди этих старых деревянных стен. Его пальцы непроизвольно сжали край кимоно. — Ты... был монахом? — спросил он осторожно. Чонгук усмехнулся, впервые на памяти омеги, и звук его смеха наполнил пространство тёплыми вибрациями. — Нет. Отец Син взял меня под свою опеку, когда мне было четыре года. Здесь меня учили, кормили, воспитывали. Омега ещё раз обвел взглядом помещение, но глаза всё же вернулись к чёрным напротив. — Я скучал, — еле слышно Тэхён озвучил то, что хотел сказать давно. Он хотел, чтобы альфа знал, что он важен и нужен. Еле заметная нежная улыбка тронула губы Чонгука, а после он потянул омегу к футону, заставив его сесть. Сам альфа опустился на колени напротив. В первый раз в своей жизни он встал перед кем-то на колени, но это не было унижением. Это было признанием, глубочайшим жестом любви и уважения. У Тэхёна участился пульс, а Император, обхватив двумя ладонями ладони омеги, задумчиво посмотрел на их руки.

Ed Sheeran — Give me love

— Сегодня мы молча сказали слишком много перед Небесами, — начал он тихо, задумчиво. Он поднял глаза, и в них горело что-то настолько тёплое, что Тэхён почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. — Но теперь я хочу сказать это вслух. Небольшая пауза. — Я клянусь защищать тебя до последнего своего вздоха, — произнес Чонгук с таким искренним, тяжёлым взглядом, что Тэхён ощутил каждое слово на своей коже, как если бы они были выжжены огнём. — Я клянусь ставить тебя выше всего в этом мире. — По щекам омеги потекли горячие слёзы и он, подавшись вперёд, встал на колени напротив. — Клянусь не причинять тебе боль. Если твои глаза будут плакать, то мои ладони соберут твои слёзы, — глаза Чонгука наполнились тёплой грустью, а по щекам Тэхёна уже струились реки. — Клянусь делиться всем, от власти до последней горстки риса. Всхлипнув, омега выпутал свои руки и теперь сам взял чужие в свои. — Чонгук… — всхлип, — Я клянусь идти за тобой, куда бы ты ни пошёл, — слёзы туманили глаза омеги, но он сдерживал их. — Клянусь стать тебе верной опорой. Клянусь стать гордостью для тебя и достойным тебя супругом. Клянусь любить тебя до последнего вздоха и беречь это чувство сквозь года. — Чонгук резко вдохнул, его пальцы сжали Тэхёна с такой силой, будто пытались впечатать эту клятву в саму плоть. Но омега продолжил, — Клянусь носить под сердцем твою кровь и твой дух. Клянусь подарить тебе наследника, что станет продолжением тебя и твоей силы, что не опозорит, а лишь укрепит и приумножит все то, ради чего ты стараешься.

Дари мне любовь, как он,

Ведь недавно я просыпался один.

Альфа вздрогнул, словно от удара. Его пальцы судорожно сжали Тэхёновы, костяшки побелели. В этот момент мир словно замер, и Чонгук, зажмурившись от всей глубины переживаний, склонился к рукам Тэхёна. Он приложил свои губы к его ладоням, целуя их с такой нежностью, что в душе омеги что-то щемяще дрогнуло. Каждый поцелуй, каждое прикосновение было полным обещанием того, что Чонгук будет рядом. Нежные, лёгкие поцелуи оставались на пальцах, на кистях, на тёплой коже Тэхёна. Эти поцелуи стали чем-то большим, чем просто знаком любви. Это было их взаимное обещание быть вместе, несмотря на всё, что могло ждать их в будущем. Сквозь слёзы омега обхватил щеки альфы ладонями и приподнял лицо, встречаясь с ним взглядом. Чонгук медленно преодолел разделяющее их расстояние и взглянув на губы осторожно прижался к ним своими, сухими. Тэхён сдавил сильнее щёки и притянул ближе, а мужчина смелее смял губы, даря ласку.

Раскрась пролитые на моей футболке слёзы.

Уверяю, я бы стёр их,

Уверяю, буду сражаться за свой уголок.

Поцелуи становились более жадными и влажными. Тэхён, скользнув пальцами с щек в волосы, прижал альфу ближе и потянул на себя. Тот, следуя, опустил омегу спиной на постель и продолжил целовать, скользнув языком между губ. Тихое мычание оглушило ночной мир. Опустив руку около головы Тэ, он оторвался от сладких губ и посмотрел затуманенным взглядом. Омега тоже распахнул глаза, не почувствовав более прикосновений. Карамельные глаза встретились с черными. Ладонь скользнула по талии, слегка сжав.

Может, этой ночью я позвоню тебе,

Когда разбавлю кровь алкоголем.

Нет, я просто хочу обнимать тебя.

— Ты позволишь? — тихо спросил Чонгук. Ответом было тихое на выдохе: — Да. Всегда да. Чонгук еле заметно улыбнулся уголком губ, а после, прикрыв глаза, оставил нежный поцелуй на лбу. Тэхён прикрыл глаза, наслаждаясь нежностью и прикосновениями. Следующий поцелуй остался на кончике носа, далее над верхней губой, а после губы прижались к губам, подарив новый нежный поцелуй. Все прикосновения были осторожными и нежными. Губы перетекли на щёку, оставляя россыпь влажных отпечатков. Опустились на линию челюсти и перешли на шею. Тэхён запрокинул голову, подставляясь под поцелуи, ладонь сама легла на плечо альфы, слегка впиваясь пальцами. Их руки, связанные красной нитью, переплелись в крепкий замок, что ничем нельзя было разорвать.

Дай мне немного времени или сожги всё это,

Мы сыграем в прятки, чтобы исправить всё,

Я хочу одного — ощутить вкус твоих губ.

Дорогой, дорогой, о, подари мне любовь.

Чонгук навалился сильнее, умостившись между бёдер. Рука проскользила сначала к узелку около шеи, распустив его, а после по животу, к поясу кимоно и, потянув за узел, приоткрыла первую преграду к телу. Поцелуи продолжали гулять по шее, срывая тихие несдержанные вздохи. Распустив узел, удерживающий предпоследний слой кимоно, альфа оторвался от шеи на несколько мгновений, чтобы помочь Тэхёну выпутаться из одежд. Губы снова увлеченно дарили влажные ласки коже шеи, а ладонь, незаметно для омеги, распустила последний узел и распахнула полы одежды, открывая белоснежную фарфоровую кожу. Теперь на теле остались только белые хлопковые штаны, что служили нижним бельём. Легкий ветерок пробежал по обнажённой коже, альфа скользнул губами ниже, лаская ключицы и спускаясь к груди. Обхватив шершавой ладонью талию, Чонгук позволил себе прижаться лицом к солнечному сплетению, собирая восхитительный запах жасмина. После появления Тэхёна он кружил альфе голову не хуже вина. Он скучал. Всё то время, что он провел в столице, каждой ночью он вспоминал это тело и этот запах. Хотелось взять, вдохнуть, присвоить. Тогда он чётко решил для себя, что привяжет Тэхёна к себе всеми возможными способами, в этой жизни и в следующей. Чтобы и на Небесах они были вместе. Пальцы Тэхёна скользнули в волосы альфы и сжали у корней. Он обожал зарываться в эти пряди, притягивая к себе. Чонгук, словно пробудившись ото сна, снова прижался влажными губами к сладкой коже, проскользив до упругого соска. Как только губы сомкнулись на горошине, дом озарился протяжным тихим стоном. Пальцы сильнее сжались в волосах альфы, прижимая к себе.

Подари мне любовь, как никогда прежде,

Ведь недавно я жаждал большего,

Прошло немного времени, но ощущения остались,

Может, надо отпустить тебя.

Чонгука вело. Нежность и одновременно лёгкая требовательность омеги туманили мысли. Выпустив горошину, губы потекли дальше, находя и даря ласку второй. Снова стон растворился в домике. Губы продолжили дарить ласку телу, заставляя теряться в удовольствии. Альфа периодически бросал взгляды на лицо Тэ, проверяя реакцию на свои действия. А у омеги кружилась голова и пересохло в горле. Всё тело охватило жар, небольшой член налился кровью, а между ягодиц стало невыносимо влажно. Он помнил все поцелуи и то удовольствие, что дарил Чонгук. — Чонгук... — прошептал Тэхён, голос его дрожал от переполнявших чувств. Но альфа остановил его, мягко прижав палец к его распухшим губам. — Не так, — тихо поправил он, глаза горят тёмным огнём. — Позови меня правильно. Тэхён почувствовал, как жар разливается по всему телу, до самых кончиков ушей. Его пальцы нервно сжали края футона. Он знал, что должен сказать. Это было естественно, ведь они только что поклялись друг другу перед Небесами. Но от осознания этого простого слова в горле пересохло.

Знаешь, я буду бороться за своё

И сегодня вечером я позвоню тебе,

Когда разбавлю кровь алкоголем,

Нет, я просто хочу обнимать тебя.

Чонгук не торопил, лишь продолжал ласкать его горячее тело — губы скользили по животу, пальцы нежно перебирали рёбра, будто играли на любимом инструменте. Каждое прикосновение заставляло Тэхёна вздрагивать, приближая к тому моменту, когда терпение лопнет. — Я... — Тэхён сглотнул, чувствуя, как губы альфы опускаются всё ниже, к краю белых штанов. Его бёдра сами собой приподнялись в немом приглашении. Чонгук остановился в сантиметре от желанного места, его дыхание обжигало тонкую ткань. — Скажи, — прошептал он, и в этом одном слове была вся вселенная обещаний. — Дай мне услышать это. И тогда Тэхён сломался. Его рука потянулась к лицу Чонгука, пальцы дрожали, касаясь щеки. — Муж... — вырвалось у него, тихо, словно молитва. — Мой муж... В следующий миг мир перевернулся — Чонгук с рыком накрыл его своим телом, в глазах бушевал ураган. Его губы захватили Тэхёновы в жадном поцелуе, а ладонь наконец закрылась на его возбуждении через ткань. — Ещё раз, — потребовал он, отрываясь от его губ. — Хочу слышать, как это звучит из твоих уст. Тэхён задрожал, чувствуя, как пальцы альфы начинают размеренные движения. — Муж... ах! — его голос сорвался на высокой ноте, когда большой палец надавил на чувствительную головку. — Муж мой... Чонгук застонал, прижимаясь лбом к его плечу. Эти простые слова действовали на него сильнее любого зелья. Впервые за всю жизнь он чувствовал себя не альфой, не правителем, а просто мужчиной, любимым и желанным. Стянув последний элемент одежды с омеги, он распутал и свои одежды. Чонгук медленно выпрямился, его тёмные глаза, полные неутолимого желания, скользнули по обнажённому телу Тэхёна. Он задержал взгляд на тонкой талии, трепещущем животе. Его губы вновь опустились на кожу — теперь ниже пупка, оставляя влажные следы по пути к приподнявшимся бёдрам. Тэхён ахнул, когда горячее дыхание коснулось его напряжённого члена. — Подожди... — он дёрнулся, но Чонгук лишь крепче удерживал его пальцами, впиваясь в бёдра. — Ты сказал «всегда да»...— напомнил альфа, и прежде чем Тэхён успел ответить, его губы сомкнулись вокруг горячей плоти. Омега вскрикнул, спина выгнулась дугой. Его пальцы бессильно вцепились в волосы Чонгука, но не отталкивали — а притягивали глубже. Мужчина не спешил. Каждое движение его языка было продуманным, каждое скольжение губ — дразнящим. Он наслаждался, чувствуя, как Тэхён теряет контроль: его бёдра дрожат, живот прерывисто вздымается, а из полуоткрытого рта срываются тихие, беспомощные стоны. Юноша зажмурился, а ногти впились в плечи Чонгука. Свободная рука альфы скользнула ниже, между дрожащих ягодиц, и Тэхён вздрогнул, когда подушечка пальца коснулась его скрытого, влажного входа. Покружив, палец медленно вошёл в теплое и узкое. Чонгук наблюдал, как лицо омеги искажается от удовольствия и лёгкого смущения, как его губы дрожат, а ресницы слипаются от слёз. Ласки языком и движения пальца утопили омегу в небытье. Он не знал, что ему делать, толкнуться вверх или двинуть бёдрами, насаживаясь глубже. Второй палец скользнул внутрь. Тэхён, почувствовав давление на ту самую точку, взвыл, выгибаясь всем телом. Чонгук ухмыльнулся, намеренно повторяя движение. Его пальцы продолжали двигаться, пока Тэхён не начал терять связь с реальностью, не переставая повторять его имя, то тихо, то срываясь на крик. И только когда омега был на грани, Чонгук остановился, медленно вынув пальцы. — Нет... пожалуйста... — Тэхён бессильно потянулся к нему, смотря глазами, мокрыми от слёз. Чонгук приподнялся, его руки дрожали, когда он раздвинул бёдра омеги шире. — Смотри на меня... — прошептал он. — Я хочу видеть твои глаза, когда мы станем одним целым. И затем, медленно, невыносимо медленно, он вошёл. Тэхён застонал, его ногти впились в спину Чонгука, но он не отворачивался — их взгляды были связаны, как и их тела. Он задыхался, обнимая альфу крепче. Мужчина замер на мгновение, позволяя ему привыкнуть, затем наклонился, чтобы поймать его губы в поцелуе. Бёдра начали двигаться. Их ритм был неспешным, глубоким, каждый толчок заставлял Тэхёна стонать, каждое отдаление — умолять вернуться. Чонгук не сводил с него глаз, ловя каждую эмоцию, каждый вздох. Его руки сплелись с руками Тэхёна, прижатыми к постели над головой омеги, их дыхание смешивалось, а сердца бились в унисон. А красная нить слегка колебалась от толчков. — Я... Я не могу... — Тэхён зажмурился, его тело напряглось. — Можешь... — прошептал Чонгук, ускоряясь. И когда Тэхён застонал, теряя контроль, Чонгук толкнулся несколько раз глубоко и замер, позволяя мужу утонуть в удовольствии. Тело под альфой тряслось, забывшись в сладких ощущениях. Черные глаза следили, как стихает дыхание и дрожь. Достав из внутреннего кармана кимоно нож, альфа перерезал красную нить. Отбросив наконец всю мешающую одежду в сторону, Чонгук выпрямился на коленях, выйдя из расслабленного тела. Обхватив за бедра, он перевернул омегу на живот. Тэхен охнул и раскрыл глаза. Подтянув бёдра к лицу, альфа скользнул по входу, а после прижался, лаская и проникая внутрь. Тэхён захлебнулся собственным дыханием. Он прогнулся сильнее, устроившись щекой на мягкой постели, а тихие слёзы потекли по щекам, стирая все воспоминания и запирая новые. Несдержанные ласки терзали тело омеги, горячие шершавые ладони проскользнули по животу и добрались до сосков, терзая их. Он завыл в подушку, так было хорошо. Когда бёдра стали трястись, Чонгук оторвался и толкнулся на всю длину резким толчком. Мужчина впился в него, как утопающий в последний глоток воздуха. Его пальцы вжались в бёдра Тэхёна, оставляя отпечатки — метки собственности, шрамы обожания. Каждое движение было не просто соединением тел, а попыткой втереться в саму плоть, растворить границы, стать единым целым. Он дышал Тэхёном – горячие губы прилипли к его шее, зубы впивались в нежную кожу, оставляя следы. Его живот прижимался к спине омеги с такой силой, будто хотел проникнуть глубже, чем позволяла анатомия, пробиться под рёбра, обвить его внутренности, застрять там навсегда. Каждый толчок был яростным, почти болезненным — не от жестокости, а от невозможности приблизиться ещё, проникнуть дальше, слиться полностью. Чонгук хватался за него, как за последнюю нить в шторме, сжимая, скручивая, впитывая каждый стон, каждый вздох, каждый прерывистый удар пульса под тонкой кожей. Он хотел не просто обладать — он хотел поглотить. Вобрать в себя этот запах жасмина и соли, этот вкус на своих губах, эти звуки, вырывающиеся из перехваченного горла. Он ел его живьём — медленно, смакуя, наслаждаясь каждой секундой, каждым содроганием, каждой каплей пота, стекающей по дрожащей спине. Когда Тэхён зашелся в тихом крике, Чонгук прижал его ещё сильнее, будто боялся, что тот исчезнет в момент наивысшего наслаждения. Его собственное тело напряглось, выгнулось, впилось зубами в плечо омеги — и он излился внутрь, горячо, бесконечно, с тихим рычанием, похожим на предсмертный стон. Но даже тогда он не отпустил. Не мог. Не хотел. Его руки продолжали дрожать, обвивая Тэхёна, его губы шептали что-то бессвязное в нагретую кожу, его сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот разорвётся. Он не отпускал его ни на секунду. Даже когда их тела разъединились, Чонгук тут же перевернул Тэхёна на бок, прижал спиной к своей груди и снова вошел в него — медленно, безжалостно, заполняя до предела, не оставляя ни капли свободы. Его руки обвили омегу, ладонь прижалась к животу, чувствуя, как тот вздрагивает от каждого движения внутри. Чонгук дышал ему в шею — горячо, прерывисто, губы скользили по влажной коже, оставляя следы. Он двигался лениво, но с непререкаемой властью. Тэхён плавился. Его голова запрокинулась на плечо альфы, глаза закрылись, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Он чувствовал всё: как огромные ладони Чонгука сжимают его бедра, как горячее дыхание обжигает шею, как твердое тело за спиной полностью контролирует каждый его вдох. И ему это нравилось. Нравилось ощущать эту новую грань альфы — не просто любовника, а одержимого, который не может насытиться. Который берёт снова и снова, не спрашивая, не сомневаясь, просто потому что хочет. Чонгук ускорился, его пальцы впились в кожу Тэхёна, зубы сомкнулись на его плече. Он не сдерживался, не сдерживал ни стонов, ни дрожи, ни того, как его голос сорвался на низкий, хриплый рык, когда волны удовольствия накрыли их одновременно. А потом – просто держал. Крепко. Без слов. Потому что слова были лишними. Все и так было ясно. Он – его. Навсегда.

________

Тэхён проснулся от мягкого света, пробивающегося сквозь бумажные стены. Яркое полуденное солнце играло по комнате, согревая своим жаром. Его веки тяжело приподнялись, тело ныло приятной, глубокой усталостью. Приподнявшись на локте, он медленно оглядел комнату: одежда разбросана по татами, словно следы урагана: кимоно Чонгука бесформенной кучей застилало полы, его собственные хаори лежали мятой грудой около ног. Красная нить, разрезанная пополам, все еще виднелась рядом с маленьким ритуальным ножом, брошенным впопыхах. А за его спиной — Чонгук. Тяжелый, горячий, спящий. Его крепкая рука обвивала Тэхёна даже во сне, ладонь прижималась к его животу, пальцы слегка сжаты, будто даже бессознательно не отпускали. Лицо альфы, обычно такое собранное и холодное, сейчас было расслабленным, почти беззащитным: губы слегка приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на скулы. А сама голова покоилась на спине омеги, он словно укрывал собой, как одеяло. Волна мурашек пробежалась по телу Тэхёна, и он замер, вспоминая. Как после того раза на боку Чонгук не успокоился. Он перевернул омегу на спину, с пылающим взглядом, и без слов вошёл снова — медленно, но без права на отказ. Он снова терзал тело, входя до упора, Тэхён задыхался, скользил по кровати и буквально потерялся, словно отключившись ненадолго. Он точно не помнит, но часть их близости растворилась в мутных туманах удовольствия. Как потом, уже когда солнце взошло, альфа разбудил его губами скользящими по шее и как снова овладел им, когда Тэхён даже не мог говорить, только хрипел, а Чонгук держал его за бёдра, впиваясь пальцами, будто боялся, что тот испарится. И теперь... Теперь, в этой тишине, в этом хаосе из разбросанной одежды и сброшенных одеял, Тэхён понял – это и есть то самое «навсегда». Не идеальное. Неаккуратное. Но — его. Он осторожно прижался спиной к спящему Чонгуку, чувствуя, как тот инстинктивно обхватывает его крепче, даже во сне. И улыбнулся. Потому что больше не боялся.

________

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. И все они принадлежали только им. Император сказал так. Дни были наполнены жарким солнцем, что в горах ощущалось легче. Неспешными прогулками, личными разговорами. Тэхён лучше познакомился с отцом Сином, а тот рассказал больше про Чонгука, как маленьким запуганным мальчиком тот вошел впервые в Храм. Омега заметил, как в этих стенах альфа стал спокойным, больше о чем-то думающим и даже улыбчивым. Теперь Тэхён мог поймать улыбку, адресованную только ему. И он влюблялся все сильнее и сильнее. Позволив одному семени поселиться в душе, сейчас он взращивал его бережно, охраняя от любой непогоды. Чонгук показал небольшой сад, что цвел все лето, ручей, где вода журчала по камням, сбегая вниз с горы. Библиотеку Храма, где пахло пылью и тушью, и Чонгук, знающий каждый свиток, шепотом читал Тэхёну древние стихи, а тот слушал, прижавшись к его плечу. Здешняя еда пришлась омеге очень по душе. Она была простая, но приготовленная с душой. Пару раз Чонгук тайком украл несколько сладостей для Тэхена — молочные моти со сливками. Омега тогда рассмеялся, увидев, что принес его муж. И даже пошутил, что Император ворует, как маленький мальчишка. Так проходили дни. Ночью же они теряли рассудок. Чонгук владел Тэхёном у зеркала, заставляя смотреть, как их тела сливаются, и как омега теряет контроль, а муж упивается им. Страсть нагнала их и в офуро, где горячая вода обжигала кожу, а альфа прижимал его к каменному краю, шепча что-то на ухо, от чего Тэхён сжимался внутри, стонал и плакал от удовольствия, но ни разу не просил остановиться. В последнюю ночь пребывания в Храме, они даже не дошли до постели. Чонгук прижал его к бумажной стене, губы на шее, руки на бёдрах, и Тэхён сдался сразу, без борьбы, потому что уже не мог иначе. Потому что помнил, как бывает, потому что хотел чувствовать это снова и снова. Потом они лежали на полу, обнаженные, покрытые потом и семенем, следами друг друга. Чонгук рисовал иероглифы на спине Тэхёна, а тот дремал, улыбаясь, потому что это и было счастьем. Утром четвертого дня тёплые, нежные поцелуи скользнули по спине, желая разбудить. Они так и заснули на полу, не добравшись до постели, в объятиях друг друга, завёрнутые в одеяло. Тэхён захрипел, просыпаясь. — Нам нужно ехать, — тихий шепот остался около шеи, а на плече — теплый поцелуй. Омега лишь кивнул и медленно сел. Быстро одевшись, альфа помог одеться Тэхёну, а после, взяв за руку, повел его к воротам Храма. Ни с кем не попрощавшись, они спустились с крутой горы, ведя Каэна под поводья. Затем, запрыгнув, направились во дворец. Их маленький мир более не мог существовать, страна и враги ждали. Каэн шёл ровной рысью, но альфа не торопился подгонять его — пусть дорога тянется дольше, пусть эти последние часы уединения не кончаются никогда. Тэхён сидел перед ним, прижавшись спиной к его груди, и Чонгук чувствовал каждый его выдох, каждый лёгкий вздох, когда ветер касался их лиц. Его руки крепко держали поводья, обнимая Тэхёна в кольце. Он чувствовал его: каждый изгиб спины, каждое движение бедер, каждый стук сердца под тонкой тканью кимоно. В голове — навязчивая мысль: запомнить это. Запомнить, как Тэхён расслабленно откинулся на него, доверяя свой вес. Как его волосы пахнут жасмином и их совместными ночами. Как его шея такая уязвимая под губами, и как Чонгук не может не прикоснуться, не оставить еще один поцелуй прямо под ухом, где кожа особенно нежная. Он не хотел возвращаться. Тэхён разделял его чувства молча. Его тело ныло — приятной, глубокой усталостью, напоминанием о последних днях. Несмотря на плавный шаг, мышцы бёдер всё же напоминали о себе и обо всем, что было, и каждое движение разливало по щекам румянец. А альфа не облегчал эту задачу. Окутанный кедром, чувствующий теплое дыхание на шее и руки вокруг, омега чувствовал, как его пульс учащался, а узел внизу живота завязывался. На одной кочке, юноша подался назад теснее, чем получил в ответ шумный вдох и свое имя, произнесенное предупреждающим голосом. Тэхён на это лишь тихо улыбнулся и прижался к груди ближе, прикрывая глаза. Теплый поцелуй остался около уха, молча обещая, что они еще вернутся к этой теме. Тёплый дневной воздух дворца казался густым и тяжелым после свежести лесных дорог. Тэхён почувствовал, как его плечи непроизвольно напряглись, когда каменные стены замкнулись вокруг них, словно клетка. Намджун стоял, склонив голову, но его поза была неестественно напряженной. — Рады вашему возвращению, Ваше Величество, — произнес он, склонившись. — Ваше Высочество, добро пожаловать, — теплая улыбка тронула губы. Советник был рад такому исходу событий. Тэхён почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Тон, новое обращение… Всё было непривычным, новым. Всё, что ему оставалось, это склониться в ответном жесте уважения. Боковым зрением он уловил, как во двор вышли слуги и молча ждали. — В зал советов. Я приду через несколько минут, — заметив настороженное настроение советника, бросил альфа. Намджун поклонился и пошел в сторону павильона. — Что-то случилось? — встревоженно спросил Тэхён. — Ничего, о чём тебе стоило бы беспокоиться, — стараясь звучать как можно мягче. Чонгук провел ладонью по плечу Тэхёна, словно пытаясь стереть его беспокойство. Его пальцы задержались на мгновение дольше, чем следовало бы при посторонних. — Иди в покои, — прошептал он так тихо, что только Тэхён мог расслышать. — Отдохни. Я скоро приду. Омега хотел возразить, но встретив твердый взгляд альфы, лишь кивнул. Его пальцы непроизвольно сжали край собственного рукава, когда он наблюдал, как Чонгук разворачивается и уходит вслед за Намджуном. Слуги почтительно склонили головы. Суми, улыбаясь повела Тэхёна в покои, где уже была готова горячая ванна и чистые одежды. На низком столике около ванны дымилась чаша с маття и рисовые лепешки — легкий перекус после дороги. Омега не мог понять, но внутри было неспокойно. Много мыслей, много сомнений. Он знал, что ситуация в стране шаткая, и многие люди сомневаются в Императоре. До этого это было всего лишь знание, сейчас же это стало проблемой. Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая землю в красные оттенки. Чонгук всё не возвращался. А Тэхёну, всё, что было за последние три дня, показалось каким-то далеким и ненастоящим. Словно сладкая нега, от которой он пробудился. За всеми мыслями он не заметил, как солнце село, погрузив комнату во мрак. Тэхён подошел к постели и опустился на край, его пальцы нервно перебирали шёлковое покрывало. Где-то в глубине дворца пробили часы. Полночь. Чонгук всё не возвращался. Положив голову на мягкую постель, он стал следить за огнём в свече и не заметил, как погрузился в сон. Шорох позади и движения вырвали его из сна. Тёплое одеяло обволокло его тело, согревая. — Чонгук? — перевернувшись на спину, в полусне, хрипя, произнёс омега. — Шшш… спи, — альфа скидывал с себя одежды. Он выглядел уставшим, словно всё бремя мира упало на его плечи. Тэхён завозился, скидывая с себя верхний хаори, оставаясь только в нижнем. — Почему ты здесь? Я думал, что найду тебя в главных покоях, — опускаясь на постель в одних хлопковых штанах. — Я не знал, что… — Завтра же прикажу перенести все твои вещи в наши покои, — перебил альфа. Тэхён улыбнулся и удобнее устроился на спине, протянув руки, чтобы Чонгук лёг сверху. Альфа позволил себе слабость, уткнувшись носом в шею и обхватив тело в тёплые объятия. В ответ его тоже обняли, как будто хотели спрятать. Тёплая тишина окутала покои, нарушаемая лишь ровным дыханием и тихим потрескиванием догорающих свечей. Чонгук утонул в объятиях Тэхёна, его тяжёлая голова покоилась на хрупкой ключице омеги, а руки обвили его талию, прижимая крепко, будто боясь, что утро заберёт этот момент. Тэхён провёл пальцами по его спине, ощущая под ладонью напряжённые мышцы, шрамы, а после зарылся носом в волосы, что пахли кедром. Омега чувствовал, как тело альфы постепенно расслабляется, тяжелеет, погружаясь в покой. Его руки стали мягче, дыхание — глубже, ровнее. Чонгук вдруг вздохнул, его губы коснулись шеи Тэхёна — не страстно, не жадно, а так, как целуют что-то драгоценное, когда боятся разбить. — Засыпай, — прошептал Тэхён, гладя его по волосам. — Я здесь. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы альфа наконец закрыл глаза. Достаточно, чтобы оба уснули, сплетясь в один клубок, как будто никакие силы в этом мире не смогли бы разъединить их.

_____

Часами ранее. Зал Советов Тяжёлые занавеси из тёмного шёлка едва колыхались от слабого ветерка, проникавшего сквозь резные деревянные решётки. В воздухе витал запах ладана и старого пергамента. Чонгук стоял у карты, развёрнутой на низком столе, его пальцы сжимали край так, что костяшки побелели. — Что удалось узнать Сокджину? — Исао не появился. Мы пока не можем его найти, но все следы говорят, что он нашел пристанище у тех, кто плетет заговор. Они втянули Айнов в эту войну, пообещав невесть что. Пауза в секунды. — Если Исао с ними… он знает всё. Расположение гарнизонов, маршруты поставок, слабые точки в обороне, — глухо проговорил альфа, сжимая свиток в руках. — Еще Сокджин передал это, — положив на стол конверт. — Об это знаем только мы. Чонгук распаковал конверт, бросая на стол кинжал с чужим гербом. — Этот клинок — работа кузнецов клана Ямада. Тех самых, что три года назад клялись в верности тебе на коленях. Чонгук медленно поднял голову. В его глазах — не ярость, а что-то куда более опасное: ледяное, бездонное спокойствие. — Значит, кто-то не просто болтает с недовольными. Они создали сеть, — тихо. — Они использовали Исао. Дали ему то, чего я не дал: обещание власти, места рядом с троном… или просто право быть нужным, незаменимым. — Но я не понимаю, зачем он похитил Тэхена? Какая у него роль? — озвучил свои мысли советник. — Потому что Исао не умеет разделять личное и власть. Они хотят войны, в то время как он хочет только забрать моё. Он хочет показать, что он достойный. Ему не интересны интриги вокруг трона, — шаг вперед, а после вопрос, — Когда у нас будет имя того, кто за всем стоит? — Думаю, завтра к вечеру. Сокджин разослал людей во все точки, где собирается знать и советники.

______

Ранее утро Лёгкие лучи рассвета пробивались сквозь полупрозрачные сёдзи, золотистыми бликами скользя по сплетённым телам. Тэхён спал, прижавшись щекой к груди Чонгука, его дыхание ровное, а пальцы бессознательно сжимали руку альфы, словно боясь, что тот исчезнет. Чонгук уже проснулся, он лежал без движения, одной рукой обнимая омегу, другую подложил под голову, и смотрел в потолок, слушая, как за окном просыпается сад. Тук-тук. Тихий, но настойчивый стук в дверь. Чонгук нахмурился, но не шевельнулся — не хотел будить Тэхёна. Тук-тук. На этот раз громче. — Ваше Величество… — Хикару, шепотом звал. Чонгук осторожно приподнялся, стараясь не потревожить сон омеги, но Тэхён всё же зашевелился, сморщив нос. — М-м… — он потянулся, не открывая глаз, и альфа не удержался — провёл пальцем по его нижней губе. — Спи, — тихим шепотом. Тэхён послушно расслабился, но, когда Чонгук попытался убрать руку, тут же ухватился за неё во сне. Альфа вздохнул и резче дёрнул рукой — Тэхён хмуро заворчал, но отпустил. Император накинул верхнее кимоно и вышел наружу, закрыв за собой седзи. — Простите, Ваше Величество, но Сокджин-сама вернулся. Он в Зале Совета. Говорит, это срочно, — поклонившись, сказал Хикару. Глаза Чонгука сузились. Сокджин не стал бы прерывать его утро без причины. — Он один? — Нет. С ним двое пленников. Чонгук бросил взгляд на закрытые сёдзи. Тэхён так и не проснулся. — Иди. Скажи, что я скоро буду. Хикару поклонился и удалился. Чонгук вернулся в комнату. Тэхён уже свернулся на его месте, прижимая к груди подушку, которую альфа только что подкладывал под голову. Он наклонился, коснулся губами виска омеги. — Я вернусь, — прошептал. Тэхён что-то пробормотал во сне и ухмыльнулся. Чонгук ушёл. Зал Советов Тяжёлые двери за Чонгуком закрылись с глухим стуком. В зале царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь треском веток, что ударялись о фасад. Сокджин стоял у стола, его одежда была в пыли, а в глазах — усталость, смешанная с торжеством. Два пленника сидели на коленях, скованные цепями. Один — молодой самурай с перекошенным от страха лицом, второй — старик в рваном кимоно, сгорбленный, но с хищным блеском в глазах. — Кто они? — холодно бросил альфа. — Гонцы, — бросив на стол сверток с печатями. — Везущие письма от клана Ямада к их союзникам. И один выдал имя зачинщика, — небольшая пауза. — Ким Сеун, один из советников, что еще присягал на верность вашему отцу. Чонгук медленно подошел к старику, заставляя того поднять голову. Их взгляды встретились — ненависть против льда. — Говори, — голос холоднее льда. — И что я получу за это, Ваше Величество? — усмехаясь, — Милость? Вы же не оставляете свидетелей, — наглая улыбка окрасила губы. Альфа молчит. Лишь смотрит. Спокойствие опаснее гнева, ты не знаешь, что от него ожидать. Старик смотрит в ответ, нервно облизывая губы. Сокджин теряет терпение и кладет руку на рукоять катаны. — Он обещал тебе золото? Говори! — голос раздраженный, — Земли? — наглая улыбка, — Сеун кормит своих псов объедками. У него нет земель. Ни клочка. — Он кормит нас правдой! — старик находит в себе силы ответить. — Что вы за Император, что хочет отобрать у людей земли и сделать рабами? Мы свободный народ, готовы за страну отдать жизнь, а Вы… Чонгук хмурится. — Вы даже не подозреваете, кого пригрели у себя! — истерический смех покидает уста старика. — Господин Сеун отправил своего сына вам в супруги. Он сам сказал несколько дней назад. Тишина. Чонгук не двигается, но пальцы непроизвольно сжимаются. — Тэхён — его сын? — резко и жестко, Сокджин спросил. — Не знаю никакого Тэхёна! Знаю только, что его сын омега. Удар тишины громче любого крика. Чонгук застыл. Даже звуки за окном стихли. — Не смей врать! — Намджун подскакивает, и, схватив за отвороты одежды, встряхивает старика, — Я лично за каждую ложь буду что-то тебе отрезать! — прошипел альфа. Старик сглотнул и вся весёлость пропала с его лица. — Я не вру! Своими собственными ушами слышал, как он обсуждал это с кем-то. У него есть сын омега, о котором никто не знает. И когда поверенный от двора пришел к ним в дом, чтобы забрать жену для Императора, то получил омегу, как самого младшего в семье. Чонгук поворачивается к окну. Его отражение в полированном дереве — чужая маска, под которой кипит ярость. В голове всплывают обрывки: первая встреча с Тэхёном, его испуганные глаза, ночные разговоры… Всё это было подстроено? Всё это было игрой? — Он сказал, что Император влюбился в этого омегу, и что теперь он может крутить им как хочет! — в голосе так и сквозил яд. — Что теперь, ради этого омеги Император отдаст и страну… Чонгук резко оборачивается. Старик замолкает, увидев его глаза. — Допроси их. Добейся всего, — Пауза. — После — казни, — обратившись к Сокджину, слова слетели с губ, лишённые даже малейших чувств. Альфа бросает последний взгляд на пленников и, развернувшись, выходит из зала. — Он убьёт их всех,— видя, в каком состоянии Чонгук, тихо говорит Сокджин. — Нет. Сначала он даст им понять, что они уже мертвы, — смотря вслед уходящего Императора отвечает Намджун. Чонгук идет по переходу между павильонами, но не в покои, где спит Тэхён, не в свои покои — он идет прочь. Дальше от этих стен, что пропитаны ложью. Туда, где не пахнет изменой и предательством. Туда, где, возможно, он сможет дышать.