Mon ange

Кожа столкнулась с холодной поверхностью, больно царапая руки. Здесь было темно и сыро, воздух пропитан удушающей затхлостью. Единственный свет пробивался через тонкую щель в наглухо закрытой двери, но даже он не давал надежды. Горячее, липкое дыхание касалось шеи. Мужчина прижимался к его спине, жадно облизывая кожу, больно кусая, оставляя пульсирующие засосы. Помечал своё. Хотелось бежать, кричать, но это было бессмысленно. Широкая ладонь намертво закрывала рот, ногти впивались в бледную кожу, оставляя глубокие царапины. Второй рукой он грубо стаскивал с него одежду, не давая даже вздохнуть. — Не сопротивляйся, — его голос был низким, хриплым, наполненным похотью. Отвращение подступало к горлу, но тело было парализовано страхом. Никто не придёт. Никто не спасёт. Это место стало клеткой, из которой не было выхода. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но это лишь вызвало глухой смешок. Ладонь на его лице сжалась сильнее, вызывая новый прилив боли. — Тише, — прошептал мужчина у самого уха, влажными губами касаясь его кожи.  Пальцы безжалостно скользнули ниже, рванули ткань рубашки. Одежда лопнула под напором, оголяя дрожащее тело. Он судорожно всхлипнул, но звуки тонули в чужой ладони. — Какой нежный… — голос Су Бона звучал удовлетворённо, в нём не было ни капли сочувствия. Только жажда, только желание сломать, подчинить. Слёзы навернулись на глаза, сердце бешено колотилось в груди. Это было неправильно. Это было омерзительно. Тёплая рука легла на бедро, с силой стягивая штаны с бельем. Ему хотелось кричать, рвать воздух криками, но вместо этого из горла вырвался лишь сдавленный стон боли. — Хороший мальчик, — он засмеялся, двигаясь ниже, языком проводя по шее. Он догадывается, что сейчас произойдёт. И ещё более тошно от этого понимания, от самого себя, от того, что он сейчас: просто безвольная кукла, марионетка, игрушка в чужих руках. Он, взрослый и сильный парень, даже не может оказать сопротивление, не может сделать буквально ничего, чтобы избежать страшного, того, после чего он и в зеркало на себя-то взглянуть не сможет. Он бессилен, и это осознание заставляет крупицы влаги собраться в уголках глаз, а одна из них уже катится по щеке и, едва зависнув на подбородке, исчезает в чёрной бездне. — Жаль, что я не услышу твоих криков, mon ange, — чужая рука касается внутренней стороны бедра неуместно нежно, вызывая лёгкие мурашки, от которых становится тошно.  Он чувствует что-то холодное прямо там. Там, где никому нельзя касаться. Там, где будет смертельно-унизительно. Палец входит резко, сразу сгибаясь внутри и заставляя вскрикнуть от неприятных ощущений. Он резко выдыхает, обещая себе не доставить французу радости своими слезами. Второй добавляется почти сразу же, пачкая кожу алыми каплями крови. И теперь ему действительно больно. Он чувствует, как пальцы начинают расходиться внутри, и выпускает еле слышное шипение. Пальцы прокручиваются, сгибаются, чуть выходят, царапая внутренности и проходя по чему-то очень чувствительному, из-за чего Нам Гю роняет несколько слёз на чужую руку.  — Ты такой узкий, — почти мурлыканье сзади, громкое хлюпанье и чувство пустоты, — терпи. Нам Гю промычал в поджатые губы, когда пальцы грубо вышли, пачкая ноги потеками крови. Но мужчине нужно было расправиться и со своими брюками, ставшими ощутимо теснее. Припасенный и вовремя вытащенный из кармана презерватив был раскрыт зубами и быстро натянут на возбужденный член, а бледные, со следами пальцев, ягодицы разведены в сторону, чтобы он уперся в растянутый проход и, невзирая на рыпавшегося парня, быстро вошел.    Сначала было нестерпимо сзади от члена, который размерами ни в какое сравнение с пальцем не шел, а потом спереди, ибо от толчка бедрами, он больно ударялся лбом об стену. Су Бон все слышал, даже захлебываясь в первой волне удовольствия от тесноты внутри. Проникать в него было трудно и от того еще приятнее. Слёзы катились по щекам, горячие, неостановимые. Он хотел что-то сказать, выдавить хоть слово — что-то, что могло бы прекратить этот кошмар. Су Бон замер на мгновение, чуть ослабляя хватку, пальцы всё ещё болезненно сжимали его лицо. — Если пообещаешь быть тихим, я позволю тебе говорить. Кивни, если понял. Нам Гю поспешно закивал, дыхание сбилось от рывка. В глубине души теплилась слабая надежда — может, он отпустит его, если сказать правильные слова. Рука медленно опустилась, наконец позволяя ему дышать, но облегчение длилось всего мгновение. Теперь пальцы обхватили его шею, сжимая ровно настолько, чтобы дать понять — один лишний звук, и воздух снова исчезнет. — Пожалуйста, прекратите…  — Умоляй, — голос превратился в садистское мурчание с налетом насмешки, — меня заводят твои мольбы, — кончик языка оставил влажный след на виске и Су Бон рывком, под вскрик парня, вогнал до упора.    — Больной мудак, — рычал едва разборчиво юноша, и морщился, вжимаясь щекой в стену, ища облегчение хотя бы в холоде поверхности перед собой. Мужчина не делал поблажек на возраст и неопытность. Жизнь с ним никогда так не поступала, и он быстро оброс шрамами, грозными врагами и полезными знакомствами. Одно из таких — самоуверенный мальчик, который яро пытался доказать всем, что чего-то стоит. Как бы Нам Гю не пытался показаться сильным в глазах окружающих, для Су Бона он уже открылся с другой стороны.  Со стороны слабого щенка, скулящего и этим скулежом заставляя двигаться быстрее и размашистее. Он так завелся, что пару раз полностью вышел из натертого до красноты отверстия и в агонии не сразу попадал обратно, толкаясь головкой в облачении скользкого латекса то в бедро, то в яйца. Но потом обязательно проникал обратно внутрь, причем уже легко, без сопротивления мышц. Он держал парня за бедра и пытался войти как можно глубже, но глубже было уже некуда. Между двумя телами уже образовалась испарина, яйца Су Бона тесно вжимались в упругий зад его мальчика, а тот, в свою очередь, истошно рыдал. — Умоляю… — Что? — мужчина издевательски включил дурака и склонился над взмокшим лицом, заглядывая в глаза, — я не слышу.  — Хватит, — потребовал он, будто пытался показаться все еще таким же непоколебимым.   — Мне остановиться? — стиснул чужие бедра сильнее, а своими подался назад и нахально вышел, потираясь головкой члена. — Да, — скулеж был таким жалким и обиженным, — прекрати, придурок. — А чего это мы на «ты»? — ладонь звонко шлепнула по ягодице в качестве наказания. — Иди к чёрту, — Нам Гю вскрикнул от нового болезненного шлепка.   — Давай, маленькая сволочь, — ладонь скользнула с покрасневшей ягодицы под бедро, нащупывая возбужденный член, и мужчина потер пальцем влажную от смазки головку. — Ты возбудился? Какая прелесть. Тело предательски отзывалось на прикосновения, но разум бил тревогу, осознавая их грязную, омерзительную природу. От этого отвращение только усиливалось, пробираясь под кожу, сжимая горло. Он судорожно вдохнул, сильнее вжимаясь в холодную стену, словно та могла защитить. Зубы болезненно впились в губу, но даже эта боль не могла заглушить то, что происходило внутри. Су Бон не знал — получится ли из этого мальчика хороший педагог, но точно знал, что шлюшка из него выйдет отменная и даже без шантажа он сделал бы из него своего послушного раба. Бессовестного и хамского гаденыша нужно было поставить на место, показать, кто здесь главный. А главный здесь был Су Бон. Конкретно в этом университете он вообще царь и бог, и если ты не играешь по его правилам — ты не играешь вообще. Мужчина не стал дожидаться, когда Нам Гю кончит. Это был его момент счастья и на чужое как-то наплевать. Излившись в резинку, он вышел, стянул и завязал в узел потяжелевший латексный мешочек.    — Держи, — он дождался, когда мальчик дрожащими руками подтянет свои брюки чуть выше колен, а потом обессиленно упадет на пол. И бесстрастно швырнул ему использованный презерватив, — подарок, домой заберешь. Нам Гю не моргал и, кажется, почти не дышал. Губы были искусаны до крови, солёные дорожки слёз давно высохли на бледных щеках, а на шее чернели отпечатки чужих пальцев. Его взгляд был пустым, остекленевшим, будто сознание отступило куда-то далеко, оставив тело просто лежать здесь, на холодном полу. Су Бон смотрел на него с ленивым удовлетворением, наслаждаясь картиной. Он сделал это. Сломал. И теперь мальчик выглядел именно так, как он хотел. «Плачет он превосходно.» Эта мысль его развлекла. Медленно, никуда не торопясь, он натянул штаны, поправил рубашку, клацнул ремнём. Парень даже не вздрогнул на этот звук — просто продолжал лежать, бесконечно пустой. Удовлетворённо кивнув, Су Бон молча вышел из помещения, оставляя его одного в темноте. Тело не двигалось. Оно казалось не его — чужим, сломанным. В груди пустота. Даже боль, казавшаяся невыносимой, теперь отступила, оставив после себя только оглушённый звон в ушах. Где-то далеко раздались шаги. Он вздрогнул, но не поднял головы. Всё внутри сжалось от панического ужаса, но сил не было даже на то, чтобы дышать быстрее. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться в темноте, в полу, в воздухе — стать ничем. В горле першило, словно там застряли осколки разбитого стекла. Он попробовал сглотнуть, но язык не слушался, а слова… Какие слова? Что он мог сказать? Кому? Глаза жгло, но слёз больше не было. Всё внутри выгорело дотла. Он точно не помнил, как добрался до квартиры. В памяти вспыхивали лишь обрывки — холодный ветер на улице, глухой стук его шагов, тусклый свет подъезда. Он будто плыл сквозь реальность, не ощущая собственного тела, как в дурном сне, из которого невозможно проснуться. Как он снял с себя изорванные вещи? Как оказался в ванной? Он не знал. Всё казалось смазанным, словно время ускользало сквозь пальцы. Горячая вода лилась на него без остановки, обжигая, но он не чувствовал боли. Пальцы с остервенением скребли кожу, стирая её до красноты, до жгучей рези. Каждый раз, когда он моргал, на закрытых веках вспыхивали воспоминания, мгновенные и нестерпимые. Тяжёлые руки. Липкое дыхание. Он задыхался. Нельзя было думать. Нельзя было вспоминать. Он не рыдал. Не пытался осознать, что будет дальше. Эти мысли казались слишком далёкими, почти ненужными. Сейчас ему хотелось только одного — заснуть и больше никогда не проснуться. Когда вода стала ледяной, он, наконец, выключил душ. Вышел, шатаясь, оставляя мокрые следы на полу. Любимые брюки были испачканы кровью и спермой. Он покупал их перед первым рабочим днём, когда ещё верил, что его жизнь налаживается. Теперь же выбрасывал их после самого ужасного дня в своей жизни. Комната встретила его гнетущей тишиной. Нам Гю не спешил за полотенцем, не торопился одеться. Он просто стоял посреди квартиры, капли воды стекали с волос, оставляя пятна на коже и полу. Он не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал. Тело, которое ещё утром было его, теперь казалось чужим, каким-то испорченным, повреждённым изнутри. Он смотрел на свои руки, на тонкие пальцы, всё ещё подрагивающие после долгого душа, и не узнавал их. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Ты ведь должен что-то делать. Поесть. Лечь спать. Просто двигаться.» Но он не мог. Вместо этого Нам Гю подошёл к кровати и сел, упираясь локтями в колени. Закрыл лицо руками. Тишина сдавливала виски, мысли вязли в тягучем, липком страхе. Всё кончено. Всё закончилось. Но легче от этого не становилось. Сколько времени он просидел так — неизвестно. Минуты? Часы? Он не знал. Лишь когда руки перестали его слушаться и стали медленно сползать с лица, он понял: он устал.  Устал так, как не уставал никогда в жизни. Нам Гю лёг на кровать, даже не натянув на себя одеяло. Смотрел в потолок, пока веки не стали невыносимо тяжёлыми.

☆ ☆ ☆

Телефон не унимался, экран ярко мигал, заставляя его зажмуриться. Нам Гю устало провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Тело ломило, мышцы ныли, как после долгой болезни. 14 часов сна. Но лучше не стало. На дисплее высветилось имя Мин Юна. Конечно, кто же ещё? Говорить не было сил. Мысль о том, чтобы услышать чей-то голос, отвечать на вопросы, объясняться, казалась невыносимой. Он просто смахнул вызов и, после короткой паузы, набрал сообщение:

«Я заболел. Завтра буду.»

Он отбросил телефон в сторону и закрыл глаза. Может, если проспать ещё пару дней, всё это просто исчезнет? Телефон снова завибрировал, но он даже не посмотрел, кто пишет. Всё равно это был Мин Юн. Или кто-то с работы. Всё это не имело значения. Нам Гю медленно потянулся за телефоном, но не для того, чтобы ответить. Большой палец замер над экраном, прежде чем сам по себе набрал в строке поиска одно-единственное слово: «Мама». Горло сжалось. Глупо, правда? Она ведь не ждёт его звонка. Они не говорили друг с другом с того самого дня, когда он ушёл из дома и не обернулся. Пальцы дрожали. Он нажал на контакт, и гудки заполнили комнату. Один. Второй. Третий. Нам Гю вдруг осознал, что сжал телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Алло? Мир замер. Её голос. Такой знакомый, но в то же время чужой, далекий, будто из прошлой жизни. Он открыл рот, но слова застряли в горле. В груди стало тесно, воздух вдруг превратился в нечто вязкое, тяжёлое. — Кто это? Надо что-то сказать. Надо. Но он просто сидел, вцепившись в телефон, молчал и чувствовал, как что-то внутри него трескается, ломается ещё сильнее. На заднем фоне раздался другой голос — низкий, резкий. Отец. Нам Гю сжался. Его дыхание сбилось, грудь сдавило так сильно, что казалось, воздух больше не поступает в лёгкие. Всё внутри скрутило в тугой узел. Губы задрожали, пальцы судорожно вцепились в телефон. Он не мог сказать ни слова. Даже имя её произнести. — Сынок, это ты? — снова мама. В её голосе появилось беспокойство. — Нам Гю? Он зажмурился, почувствовав, как горячие слёзы потекли по щекам. Сквозь слёзы он быстро нажал на сброс вызова и отбросил телефон в сторону. Комната снова погрузилась в тишину. Он зажал ладонями лицо, плечи дрожали, слёзы катились бесшумно, одна за другой, оставляя на коже жгучие дорожки.