Инкуб — Экстры (18+)

Воспитание и перевоспитание бывшего императора трех миров шло согласно честным, неромантизированным ожиданиям Цзю. То есть, никак. Этот хитрый паразит сразу после воплощения в новом теле обрел теплое местечко на руках а-Юаня и решил, что на терапию не пойдет. Однако, проблема на взгляд Шень Цинцю была не в этом, а в том, что мудрые специалисты Цзянь согласились дать ему время самому выйти на путь исцеления и пока посоветовали растить как своего ребенка и ни жестом больше. Как говорит в связные талисманы Юань, «алло»?! У них было всего пять лет, чтобы исправить паршивца. Потом он дорастет до заветной зрелости и сможет свалить на все четыре стороны. Если не сделает этого раньше. Цзю больше не собирался промышлять утоплением котят, но видят боги, это была соблазнительная мысль. И становилась она соблазнительнее каждый следующий день. Это бесстыдное животное, сочетая в себе детские простые проблемы и взрослые мерзкие привычки, едва родившись, решило, что оптимальной линией поведения будет езда на шее новой матери. Вечно мягкий Юань не стал ему в этом удовольствии отказывать. Не забывал козленок и гадить бывшему Учителю, устраивая истерики, чтобы получить больше внимания и любви. Мелкий полукровка хотел еще и еще, сколько ему не дай. Устраивал каверзы, но был достаточно умным, чтобы не оставлять следов и выскакивать из неприятностей безнаказанным. Цзю не знал, как у Юаня находилось терпение каждый раз объяснять щенку и договариваться с ним, пока паразит цеплялся за его юбку и требовал все бросить и ворковать над ним круглые сутки. Его настоящие слезы детского тела и двуличные крокодильи были неотличимы. Он лгал, выставляя себя уязвимым, и был уязвимым. Видимо, Шень Цинцю природой не был приспособлен к воспитанию звереныша. Его бы воля — он бы пнул засранца из монастыря на улицу в первую же неделю! И смотрел бы, как тот выживает. Не было никаких сомнений, что крысеныш нахнычет себе все необходимое для комфорта довольно быстро, но то небольшое окно мучений было бы сладким. Его останавливало от решительных действий только то, что Юань мудро регулировал их время, и не забывал про своего партнера, дочь и внучку, другие дела и про заботу о себе. Нужды Цзю не ставились ниже нужд крикливого паразита. Щенок получал категорический отказ, и никакое количество слез, жалоб и внезапных катастроф не помогало бывшему ученику. Его обожаемый Юань уходил на свидания с ненавистным Учителем. Точнее, с его новым отцом. Со своим отмеченным партнером. Было крайне занимательно созерцать истерики в исполнении бывшего императора трех миров. Ну, хоть не бил вещи. Один раз попробовал перевернуть тумбочку и разбил вазочку с цветочком, который подарил Цзю Юаню, так «любящая матушка» его разок легонько по попе прихлопнула и заставила выслушать строгую лекцию-разговор на тему уважения и бережливости. Ло Бинхэ на чистом шоке слезы высушил и больше вандализм никогда не повторял. Истерить ему это все еще не мешало. Паразит. Натуральный бесстыдный гаденыш. — Удивительно, как вы похожи, — заметил однажды Юань, вогнав Цинцю в животный ужас. Они были в постели после длинного дня, и такие заявления были совершенно излишними! Ведь кроме тетешканья с истеричкой (трехмесячной лишь по бумаге), у каждого из них была своя выматывающая работа. Цзю интересовался местным техникам культивации и посещал дипломатические встречи, мотался между сектами, согласовывая нюансы будущих отношений между сектами и расами. А Юань-эр завершал свое образование и практиковал. Вместе они, к тому же, ходили на совместные сеансы терапии. Как недавно оказалось, не все было гладко, и между ними накопилось достаточно тревожащее количество недоразумений и недосказанностей. К тому же, они хотели изменить сложившуюся динамику: добавить романтический аспект и выровнять отношения со «старшего и младшего» на равное партнерство. А это было сделать непросто, учитывая, как Юань-эр по привычке закрывался и отвлекался на чьи угодно проблемы, но только не свои. Но вот сравнивать их!.. — А вот и нет! — из живота достал вместо рвоты мужчина. Инкуб только посмеялся и заверил, что абсолютно точно похожи. Только и разница в том, что у Бинхэ толще лицо, и он не стесняется использовать грязные трюки. Будь у Цзю лицо не из бумаги, он бы тоже поступал подобным образом. — В начале нашего знакомства во всяком случае, — добавил Юань справедливости ради и обхватил лицо любовника. — Теперь ты знаешь лучше, чем требовать все для себя и жадничать. Больше доверяешь своему окружению. А он — пока нет. Инкуб замолчал, разглядывая любовника, будто читая истину по страницам его души, и смягчился. — Ты снова смотришь на него как на себя-прошлого, — тихо сказал он, поглаживая черты лица Цзю. — Только теперь видишь не ребенка-раба, но себя до терапии. Ты презираешь ту личность, которой был, отторгаешь. Ведь ты такой большой, сильный и умный, а он — ограниченный мечущийся слепой лжец. Ты с высоты своего опыта знаешь, что он в безопасности и с ним нянчатся, желая добра... Шень Цзю зажмурился, не желая и заставляя себя услышать правду. — …Но он этого пока что не знает, он даже представить не может, — мягко указал Хэ. — Если ты видишь в нем себя, то вспомни, каким был, получше. В окружении людей, которым не можешь доверять, слишком поврежденный, чтобы себя защитить. Хотят ли они помочь, как заявляют, или это большой и страшный план, чтобы съесть тебя? Поработить, загнать в ловушку? Тысячи возможных ужасов, надуманных и реальных. А ты, слабый и ущербный, в центре шторма, знаешь только, что у тебя не хватит сил справиться, когда они придут за тобой. А они обязательно придут, как они могут не прийти. Заклинатель всхлипнул, вспомнив, как было тогда страшно и херово. Юань его послушно обхватил руками, помогая справиться с чувствами. С каждым разом становилось легче напоминать себе о том, как все изменилось. — Чш-ш, все уже прошло. Все прошло, и у него пройдет. Так это работает. В один момент ты считаешь, что ничего никогда уже лучше не станет, а завтра, через несколько лет ты счастлив и с нетерпением изучаешь этот мир и богатство его возможностей. Это только вопрос приложения кучи направленных усилий. Подумай, сладкий мой, что тебе-прошлому помогло, чтобы справиться и бороться? — Вера, — выдавил Цзю, заглатывая воздух, будто выныривая из своих воспоминаний. — Вера, что однажды все будет хорошо, что хоть кто-то знает, что происходит, и у них все под контролем. Даже если сейчас я проваливаюсь... И упрямство. Я уже согласился попробовать. Разве я мог взять назад свое слово?! — Во-от, — Юань погладил его по спине и посадил прямо. — А теперь самое время прекратить клевать свою тень и проявить сочувствие к человеку, не думаешь? Шень Цинцю тяжело вздохнул и вытер лицо от следов слез и усталости. Когда же он уже научится быть таким же мудрым, как Юань-эр? И наступит ли этот заветный момент хоть когда-нибудь? — Я тебя люблю, — сказал он, умещая то, как партнер изменил его жизнь, в несколько важных слов. — Я тебя тоже, сладкий, — тут замурлыкал Юань в его губы, соединил их лбы и носы. Цзю закрыл глаза, осыпаемый маленькими поцелуями, и глубоко вздохнул. Подумал. С головой на плече партнера ему так ясно и хорошо думалось… — Как я могу дать ему это? Слова звучат подозрительно и пусто для двуличного лжеца. Что бы я ни сделал, он не поверит мне, ведь я «один из них» теперь. Вы определенно сделали какую-то пакость и выжгли мне разум. Я же с вами одну ноту пою! Грудь Юаня затряслась от смеха. — И правда! — согласился он и погладил поясницу Цзю мягкой рукой. — На твоем месте, я бы честно рассказал о том, как это было с тобой. У вас общая история, и тебя он знает. Или думает, что знает. Ему может быть важно твое мнение, твой опыт. Мы не можем заставить его лечиться или слушать. Но мы можем дать ему причину подыгрывать и участвовать. А там, как водиться, коготок увяз — всей птичке пропасть. — М-хм, — согласился Цинцю, размышляя, чем готов со зверенышем поделиться. — Как ты это сделал со мной? — Мы не знали друг друга, и ты не зависел от меня. Лянь-лянь же полностью в нашей власти и на нашей милости. Но он и разбит по-другому. Пожалуйста, научись видеть в нем его собственного человека. Травма сделала вас похожими, но глубоко внутри вы очень разные. Заклинатель вздохнул: — Я постараюсь. Это трудно. — О, поверь мне, я знаю, — засмеялся любовник. — Наша психика — такая ленивая скотина! Переучиваться вдвое сложнее, чем просто учиться. Он посерьезнел. — Поговори с ним, — посоветовал он. — Чем больше вы будете говорить, правда говорить и слушать, тем проще тебе будет разделить. Может, и он что-нибудь для себя умное вынесет. «Потому что регулярные разговоры с а-Цином кого угодно умнее сделают», — не добавил гэгэ, но только потому что счел это само собой разумеющимся. Цзю поджал губы. Иногда а-Юань был невероятно смешным и трогательным в своей абсурдной вере в его ум, таланты и прочие мифические вещи. Он отпечатал поцелуй на виске любовника и крепко обнял. — И… постарайся ему подыгрывать, если результат никому не вредит, — неуверенно попросил инкуб, — даже если ты видишь обман. На данном этапе он не способен просто попросить. Он лжет, притворяется и прячется, потому что боится отказа, боится уязвимости, что приходит с просьбой о помощи, боится оказаться обязанным, но это все равно нужда и крик о помощи. Надо смотреть не на подачу, а на то, чего он хочет добиться. Он все еще ребенок. — Он НЕ ребенок! Сознание у него не детское. — А-Цин, ты был ребенком, когда мы начинали, — мягко указал инкуб и, когда заклинатель в отвращении вскинулся, засмеялся. — В этом и есть суть сердечных травм, милый, помнишь? Мышление частично застывает там, где ты пострадал. Тебе было двенадцать, когда мы встретились, и ты жил в доме Цю. Потом ты учился, разбойничал, властвовал на своем пике, был заново в тюрьме и погибал. Пока, наконец, не дорос до своего реального возраста и положения. Не пойми неправильно, ты был взрослым всегда, но твое сознание было не в силах принять вес этой ответственности. Это была причина, по которой Юань-эр даже не замечал его усилий и намеков. Потому что ему очевидно, что детям не нужны такого рода вещи, они к ним не готовы. Цзю мягко погладил лицо любовника. Это было больно тогда, но было бы куда больнее, если бы Цинцю получил свое. — Маленький Лянь-эр совершенно такой же, только еще и телесно мал. У него может быть весь опыт взрослого писюкастого мудака, но его сознание застряло где-то там. Ему весело, когда недруги унизительно оказывают ему помощь. Он маленький засранец, который не знает ответственности за свои действия. И это наша обязанность как родителей выучить его. Это сложнее, чем с обычными детьми, но какой у нас выбор? Выпнуть его и не связываться? Игнорировать проблему? Я не хочу быть таким родителем. Да и ты уже пробовал — вышло так себе. Что было делать? Цзю с тяжелым мученическим вздохом все обдумал еще раз и последовал совету. Через несколько дней Шень Цинлянь был выловлен в детском уголке Цзянь. При монастыре имелась особая безопасная зона, доступная для разрушений и всевозможных громких игр, где содержались, как в вольерах, детеныши Цзянь, рассортированные по размерам. Собственно, это и называлось «детским питомником» и, очевидно, являлось распространенным для демонов способом воспитания потомства, пока родители так или иначе заняты. Цинцю с удивлением узнал, что высшие демоны вообще-то довольно медленно и вдумчиво размножались, сообразно продолжительности своей бессмертной жизни, так что в их многолюдных гаремах ценных специалистов обитали в основном дети данных специалистов, которые совершенно не обязательно принадлежали именно владельцу гарема. Этим убивали десяток птиц разом. Найти в такой стае именно родного ребенка владыки становилось весьма затруднительно с налета, а шныряющих вычисляла внутренняя сеть безопасности. При этом правильное воспитание при гареме способствовало лояльности ближайших подчиненных и их будущих поколений. Самым практичным образом это освобождало руки родителям, чья смертность или занятость на службе могли быть чрезмерны. Они усердней работали, уверенные, что их дети будут в безопасности и обеспечены — симбиоз выгодный всем. К тому же, целители душ за века изучили разные методы воспитания и пришли к выводу, что подобное кучкование — самый лучший способ выращивать здоровое потомство. Что-то там про свободное развитие, общение со сверстниками и щадящее окультуривание поросли. Демоническая секта в человеческом мире сочла эту схему более чем приемлемой, ведь молодые суккубы получали полезное несложное дело и зарабатывали себе на жизнь, а их люди имели возможность положиться на родных в довольно традиционной уже для людей манере. Воистину, суккубы блестяще умели находить неординарные экономные решения для своих проблем. Отдельным достоинством было, что в детские питомники Цзянь принимали на дневное содержание как обычных человеческих детей, так и полукровок вроде Цинляня, «рожденных в милости» людей Цзянь, которых по каким-то причинам пришлось забрать их боевым парам или партнерам. Особенных детей можно было легко различить по цвету одежды: белые были настоящими детьми, черные — полностью себя осознающими взрослыми, а все остальные цвета могли значить отдельные случаи развития или травм при перерождении. Так что у мальчишки не было проблем с общением на всех уровнях. Все были осведомлены о натуре своего подопечного в чернильно-синих одеждах. Жаль только, что воспитательницы не были сильно против, если их лапали за груди или заглядывали под подолы! Также за подопечными в вольере тщательно присматривали не только суккубы, но и соглядатаи-обезьянки. С детьми играли, обучали простым вещам, следили, чтобы они не дрались, но в целом позволяли вести себя как заблагорассудится. Черт, в этом детском раю даже проводили занятия, ставили маленькие кукольные пьесы и читали истории! Кормили пару раз в день! Можно было праздно целыми днями виснуть на веревках, лесенках и перекладинах, играть с игрушками и строить домики из покрывал. И за беспорядок никто не ругал. Беготню не останавливал. Можно было даже кричать и пачкаться! Чтоб сяо Цзю в детстве хотя бы раз услышал, что существуют такие безопасность, роскошь и свобода на свете!.. Даже императорские дети издохли бы от зависти к такому раздолью! А баловень только и знал, что ныть а-Юаню про скуку и доставучих «белых» детей, умоляя везде таскать с собой. — Пошли, паразит, расскажу кое-что, — проворчал Цинцю, схватив под мышку сына, который выглядел как маленький небожитель-Юань. Воспитательницы после проверки ци легко позволили унести ребенка, отметив в журнале, кто забрал. Ло Бинхэ, осознав, что Учитель заявился без Юаня и несет его непонятно куда и зачем, и никто его останавливать не собирается, заголосил и принялся драться. Цинцю его встряхнул за ногу, которую перехватил у своего лица, и поднял на вытянутой руке. Пыхтящий, красный от натуги пацан висел и пытался выбраться. Однажды он успокоится… Нет-нет, надо бережнее. — У тебя есть выбор: идти самому или ехать так, — сообщил Цзю. Он мог держать это психующее недоразумение хоть весь день. — Этот отец просто хочет провести время со своим сыном. От такого шокирующего заявления сопротивление отпало, а щенок за шкирку был поставлен на обе пухленьких ноги. Тут же сбежал на десяток шагов, едва Цзю его отпустил. Гуаньинь, если воспитание всех маленьких детей так сложно, никогда не давай ему реальных детей. — Ты закончил, гуайгуай? — издевательски наклонился мужчина. — Если да, то следуй за мной. Они направлялись в сад фруктовых деревьев, где в этот час можно было поговорить в уединении и нарвать зрелых плодов. Как бы ни подозревал его в дурных замыслах Лянь-эр, а все же пошел следом, мудро держась на расстоянии. На кругленьком личике Юаня застыло недоверчивое презрение. Этакая снисходительность. Внезапно, говорить показалось легко, и Цинцю заговорил. Он рассказал, каким был после того, что с ним сделал Ло Бинхэ. Это принесло ублюдку удовлетворение и гордость за дело рук своих. Цзю до крови стиснул кулаки. Ничего, дойдет щенок до лечения — сожрет себя также, как однажды Цинцю пытался. Вообще, заклинатель впервые перечислил сам про дом Цю без прикрас, про нарушенное обещание, про свое отношение к мальчишке, которое он перенес. Они поругались. — Я тебе ничего не сделал, а ты просто… швырнул меня этим белоглазым волкам, своим шакальим ученикам, — орал полукровка и вертелся, пойманный за предплечье твердой рукой Цзю. Мальчишка кусался и беспомощно брыкался изо всех сил, пытаясь не то освободиться, не то просто сделать больно. Невыразимо жалкое зрелище. Мог бы не позориться, но его контроль над эмоциями иногда отказывал в маленьком теле. Сказывались повреждения энергетики и психики после смерти и долгих лет в паразитических узах с СиньМо. Его было легко разозлить до рукоприкладства. Надо полагать, была в этом и часть воспитания у Шень Цинцю. — Да, я не следил за равенством возможностей на своем пике, предавая свои убеждения, и потакал богатым и привилегированным, выделял девушек над юношами, — признал мужчина спокойно. — Я искалечил твою культивацию и вполне прозрачно намекнул Мин Фаню, что завоевать мое расположение можно принижая тебя. Ты прав в своих обвинениях. Я признаю свою вину и прошу прощения. Уменьшенная копия оригинального лица Хэ Юаня искривилась в бессильном бешенстве и желании убить. Цзю должно было быть трудно такое видеть: личико его любовника искаженное в отторжении. Но уродливая личность Ло Бинхэ просачивалась сквозь прекрасные черты также ясно, как нынче глядела сквозь листву мягкая мудрость Юаня с угловатого лица Цинцю. Черные глазенки полукровки, похожие на крысиные, были единственным отличием от «оригинального» Юаня. Хэ добавил их сам и называл глазки очаровательными, как пуговки у куколки, и ворковал над «самым красивым малышом, который у него получился». По мнению Цзю чернота глаз скрадывала светлую мягкость образа и делала выражение зловещим. Что думал сам Ло Бинхэ сказать трудно, он не докладывался. Но Цзю нравилось вспоминать, как однажды темным тихим вечером Юань-эр прошептал ему на ухо, что сделал это не только потому, что «красиво», хотя и это тоже, но и чтобы острый взгляд Шень Цинцю преследовал щенка со всех отражений. Потому что заслужил. Гэгэ был готов прощать, но только предварительно протащив через ад последствий. — Ты никогда меня не любил! — выкрикнул мальчишка, и Цзю поднял брови. До сих пор было удивительно, как он мог сохранять спокойствие, выслушивая такие вещи. Может, это и называлось зрелостью? Ах, не прошло и века, как он повзрослел. Так и до старости рукой подать. Он за ручонку приблизил щенка к своему холодному лицу: — А я должен был? Шень Цинлянь захлопнулся в шоке. — Ты все требуешь от меня внимания, любви, особого отношения, как будто я тебе должен, — жестоко указал заклинатель. — Где я тебе задолжал только, не пойму. Учитель — это не мамочка. Я был для тебя — для всех! — плохим учителем, плохим мастером, я тебя загубил, и я это признаю. Но я никогда — слышишь, мальчишка? — никогда не обещал стать тебе родителем и любить. Ты сам выдумал, что я должен тебя подобрать и защитить, овцу сопливую, а когда меня не дождался, забился в яму и решил там сгнить. Все десять лет ты бил меня, пытаясь выжать хоть каплю любви там, где ее даже не предполагалось! Это твоя проблема. Хватит вешать ее на меня! Я даже никогда не видел в тебе тебя! Цзю глубоко вздохнул и прекратил мотать ребенка за руку. Отпустил маленькую ручку, пока не сломал. Тч, синяков оставил. Шокированный звереныш пыжился, чтобы не реветь. Его черты кривились, как дергаемые нитями. Все его лицо было в пузырях слез и соплей. — П-почему ты не сказал это тогда? Сколько раз я тебя спрашивал! — заревел он. — Почему ты сразу мне не сказал!!! Цзю молча на него смотрел. Не без презрения. По щекам полудемоненка катились горючие слезы, а глаза смотрели с вековым страданием. Мальчишка сжимал пострадавшую руку и вытирался плечами. Такое чувство, что Цинцю убил его любимого щенка. Это испытывал гэгэ на их встречах? Он просто высказал очевидное и не чувствовал ничего особенного. А зверенка плющило и корежило, будто тот впервые подобное услышал — впервые подумал. — Потому что тогда я еще не умел говорить, — признал заклинатель с сожалением и опустился на колени в сухую листву, подобрав подол. Ло Бинхэ испуганно одернулся, когда Цзю заново потянул руку, но дался и позволил ему стирать кровоподтеки, пальцами разгоняя волны ци. — Тогда я не умел говорить и не знал так много, как сейчас. Я даже не видел в твоих пытках своей вины. Бывший император поднял на него взгляд, полный немого шока и взрослого черного гнева. — В моих глазах ты всегда был не более чем карающей рукой моего бывшего хозяина, господина Цю, — не дрогнув, пояснил Цзю. — Я был беглым рабом, который замахнулся и убил его, разрушил дом, обидел госпожу. Потом я посмел жить, как мне заблагорассудится, обманывал свободных людей, смел на что-то рассчитывать... Разумеется, я заслуживал самого сурового наказания. — Н-нет, — слабо воспротивился его палач. — Совсем? Как такое может быть?! Как ты мог не?!.. Ло Бинхэ метался и дергался от эмоционального бурления. Он поверить не мог, что все его великое эго затмил какой-то давно дохлый «братец а-Ло». Цзю без сочувствия усмехнулся. — За твоей спиной стояла барышня Цю, направляя твою руку, — указал он, не скрывая иронии. — Ты мог орать про возмездие до тошноты. Но собаки тоже лают, смысловой нагрузки это не несет. — НЕТ! — взорвался мальчишка, выдираясь, будто его держали, и пролепетал потерянно: — Нет. Я имею… смысловую нагрузку. Цзю одарил его ироничным снисходительным взглядом. Лицо Лянь-эра упало от расстройства. — Никогда Ло Бинхэ не был в моих глазах собой, — объявил Цзю без прикрас, без жалости, но с холодным сочувствием. — Сначала грязный мальчишка был копией меня, маленьким ничтожеством, которое хотело слишком много. И я бил его так же, как били меня. Даже бил сильнее, потому что у него было больше, чем было у меня. А потом наваждение прошло: щенок оказался опасным нелюдем, за что был немедленно сунут в первую попавшуюся дырку, чтобы никто не заметил оплошности. Когда же ты вылез из Бездны, ты стал тем, чем и надлежало тебе стать: злобная тварь, не более чем демон, опаснейший зверь. В их природе строить козни, лгать и убивать. У них нет чувств. Это чудовища, которые живут, чтобы разрушать. — Нет! Демоны — как люди! Демоны могут чувствовать, и это твоя вина, что я стал таким. Ты бросил меня в ту раскаленную яму с ядовитыми тварями! Я тебя что, поблагодарить был должен?! Простить еще скажи! — Тогда я этого не знал, — честно и трезво признал Цинцю, и мальчишка заткнулся. — Я заклинатель. Дела мне до тонкостей демонической натуры не было никогда. Тебя прикормила моя бывшая госпожа, ищущая мести. Опасная игра, но она хотела меня хорошенько наказать и не постеснялась найти самую страшную образину из всех существующих. И в тот же миг, как она появилась на том судебном фарсе, а ты начал играть одну с ней ноту, вся твоя деятельность по подрыву моей репутации стала понятной. Ручные чудовища для того и нужны, чтобы причинять боль неугодным. Ло Бинхэ сжался и ссутулился. Он и без Цзю знал, что чудовище. — Ничего нового в этом нет, Ло Бинхэ, — почти мягко напомнил бывшему ученику Цинцю. — Ты был для меня лишь бешеным псом, которого спустила на меня госпожа за смерть своего брата. И я знал, что не переживу этого наказания. Не в этот раз. И не хотел переживать, если честно. Единственное, что я мог и хотел сделать — не опуститься до мольбы и пресмыкания, не сломаться, дотерпеть и встретить смерть достойно, чтобы умереть… целым. Личностью, а не червем. Потому что если дано мне в этой жизни хоть что-то сберечь, если не свои достижения, не статус, не брата, то пусть это будет моя гордость. Голос Цзю преломился, на глаза выступили слезы. Это даже не была гордость тогда. Гордыня глупца — вот за что он цеплялся. Пустая надменность, скрывающая ворох беспочвенных надежд и низменных страхов. — Ты убил себя! Как трус. Ничтожество! — толкнул его в грудь мальчишка и отвел глаза. — Червь! Заклинатель разве что на цунь покачнулся. — Разумеется, — пожал плечами Шень Цинцю. Лянь-эр вскинул шокированный взгляд на него. Мужчина покачал головой: — Я всегда цеплялся за свою гордость, но если вставал выбор между единственным дорогим человеком, который у меня был, не важно сколько раз он оставил и предал меня, я всегда выбирал его. Когда ты, карающая длань моего хозяина, погубил его — отобрал у меня последнее, что я ценил, — я осознал, как непростительно заигрался. Я испугался. Цзю запоздало вздохнул через то чувство, которое он испытал и до сих пор помнил. Эту глухое бессилие на руинах — полный и безвозвратный конец всего, что свято и дорого. Фокус того часа и ясность понимания, что он должен сделать хоть что-то, потому что секундой позже, мыслью больше, и он станет червем, заплачет о пощаде, примет свою ничтожность, и все будет напрасно. Ци-гэ нет, и он не хотел знать, что еще придумает зверь, чтобы его добить. Что еще можно у него отобрать, что он даже не знал, у него есть?! Все смешалось в тот момент в шум кислоты и запах гнили... Они ведь разговаривали. — Мое желание остаться хоть каким-то человеком, а не бесправной скотиной, мое упрямство и нежелание принимать очевидное погубили Ци-гэ и разрушили все, что мне дорого, — пустым эхо того часа отозвался Шень Цинцю, заставляя себя вынырнуть. — И поскольку демон не собирался останавливаться в своих попытках мне досадить, я сделал выбор в пользу меньшего зла. Не самая трезвая стратегия, признаю, ведь тварь, лишившись любимой игрушки, просто найдет, что еще погрызть. Его цель — грызть, а не грызть меня. Но я не был особенно трезв сознанием в тот момент… Год? Жизнь? Мне было все равно. Я знал, что больше не выдержу и не видел смысла выдерживать. Я сбежал. — Ты сдох! — рявкнул малец. Кажется, он звучал, будто был загнан в угол. — Смерть была мне приятнее твоих даров, — пропел Шень Цинцю. Будто даже надменно. Заклинатель жестко усмехнулся, наслаждаясь, каким стал взгляд у его бывшего мучителя. Цзю сам себе напоминал ураган, накрытый крышкой. Безумец в наморднике. Он был в ярости, убийственной и секущей, но голова оставалась холодной. Он себя контролировал. Юань проделал такую большую работу. Ребенок смотрел на него, не моргая, и растеряно всхлипывал остатками своих эмоций. Каково было узнать, что десять лет он изгалялся впустую? Ни одного его слова мерзкий Учитель не услышал. Ни на секунду не усомнился в своих действиях. Ни на секунду не пожалел. Он его даже не сломал. Цзю ушел раньше и сам. Шень Цинцю даже ощущал к нему извращенное подобие жалости. Мог бы, но слишком хорошо помнил Водяную тюрьму. Тот ужас и кромешный ад, в который загнали сяо Цзю. Насколько же больше он был сейчас. Насколько сильнее и стабильнее. Он глубоко вздохнул и унял свою ярость, которая никому не делала лучше. Он ведь даже, по большому счету, простил этого дурачка. Сяо Цзю был плохим человеком и учителем и вырастил плохого человека и ученика. Невелика загадка. Шень Цинцю уже слишком далеко ушел от своей боли. Если Ло Бинхэ попросит прощения, он простит. — Юань-эр научил меня очень многому, — признал он, завершая их неприятный обоим разговор. — Тебе стоит поблагодарить его. Именно он показал мне, что твоя ярость имела смысл, который ты пытался донести до этого глухого слепца. Он показал мне глубину наших страданий. Он отдал мне все, что ты отобрал, и еще много чего сверху. Дай сюда руку. Шень Цинлянь дрогнул лицом, но протянул маленькую конечность, точно Цзю имел право ее оторвать. Заклинатель хмыкнул и принялся долечивать оставшиеся синяки волнами ци. Они молчали, пока сходили пятна. По дутым щекам Лянь-эра катились толстые слезы. Цзю мягко привлек его к себе. Бывший император разревелся ему в плечо. Признаться, у заклинателя тоже были глаза на мокром месте. Он ощущал, как освобождалась и расправлялась какая-то часть его, о которой он даже не знал. Та, что вынужденно смирилась с тем, что он не сможет сказать Ло Бинхэ о том, что узнал. Которая ничего не сможет исправить. — Я не мог дать тебе любовь, потому что у меня самого никогда ее не было, — сказал он с большим чувством и честностью и отстранился, чтобы посмотреть в глубокие глаза, будто наполненные звездами. Ну и чушь в голову лезет. Это все лицо Юаня виновато. Он вздохнул, вытирая слюнявую морду мелкого манипулятора своей худой жесткой рукой, которая не была приспособлена к ласке и нежности. Она, казалось, была сделана лишь из жил, жестких костей и острых ногтей. Или так он считал, пока Юань не украл его руки себе. Но теперь у Цзю были мягкие руки Юань-эра. Он также украл их у любовника. И поскольку он был более умелым вором, тот даже не заметил пропажи. — Теперь у меня есть любовь, ребенок, — подбирая маленькие ручки в свои, сказал заклинатель. — И я готов с тобой поделиться, потому что считаю, что тебе задолжал. Точнее даже, не тебе, но тому ребенку, которого убил вместо тебя. Сын, выглядевший на тот же возраст, что и погибший ребенок прачки, прошел крупной дрожью ужаса и сжался. — Да, представь себе. Местный Ло Бинхэ прожил всего пять лет, пока я не нашел его, — растянул губы Цинцю, зная, что тем пугает этого кролика еще больше. — Он не должен был умирать, расплачиваясь за такую гнилую шкуру, как ты. — И чья в этом вина, что я стал таким, — будто в сторону прорычал бывший демон. — Твоя, — сухо оборвал Шень Цинцю. — Ты и правда не должен был страдать, но стать тварью ты решил сам. Никто не тянул тебя за руку завоевывать измерения, устраивать бесчестный суд с надуманным приговором и пачкать об меня руки. Ты и только ты опустился до мерзости, которую мне стыдно даже перечислять. Ло Бинхэ возил взглядом по сторонам в выражении упрямства и отчаяния, будто знал, где именно виноват, но отчаянно не желал этого признавать. — СиньМо… — Как обычно виноваты все, кроме тебя, — показал зубы Цзю. Каков нахал! — Оно только бередило чернь в твоей душе. Следовать этим позывам ты решал сам. Он в самом деле презирал мальчишку и еще больше ненавидел, что узнавал в нем себя. У него тоже когда-то боевые братья были невыносимыми и дети сами напрашивались. Сердечные демоны его пытали. — Как я уже сказал, я считаю себя обязанным дать тебе шанс, поэтому мы совместим, — мотнул головой Цинцю. — Ты будешь за него. Начнем с этого. Начнем сначала. А там, кто знает, может ты окажешься не совсем дерьмовым сыном. А я — не совсем дерьмовым отцом. Лянь-эр сжался, пытаясь удержаться от слез. Потом щенок отобрал руки и отбежал подальше: — Нет у тебя любви, наивный дурак, суккубы не способны на верность, и твой драгоценный Хэ Юань не твой партнер! Ваша метка фальшивая и неполноценная, чтобы он мог ее убрать, когда захочет! И ты останешься его рабом! Только и нужен, чтобы заключить договор с этими курами, а потом тебя выбросят за ненадобностью! Долгую секунду Цзю ожидал удара, эмоционального отката от подобной новости. Ведь вот оно — предательство, которого он так долго однажды ждал. Все и правда сходилось. Но… Сказать откровенно, вся реакция ограничилась: «Что за ересь ты тут брешешь, ребенок?». — В самом деле? — вежливо уточнил Шень Цинцю и светло улыбнулся, дабы не вызывать подозрений. Судя по тому, как дернул глазом сын, тот решил, что укол вышел болезненным. Или что Цзю окончательно рехнулся от новостей. — Да! — запальчиво принялся лгун ковать железо, пока горячо. — Ты человек, а потому у тебя метка не раскрывается самостоятельно! И поскольку он не провел соответствующей техники, твою метку можно стереть в любой момент! — Ах, — многозначительно согласился Цзю. Какие ценные сведения. — А узнал ты это от… Пацан насупился в искреннем смущении. Дернулся несколько раз, точно рыба на крючке. — Все об этом знают, — буркнул он. — Воспитательницы вашего детского сада сплетничали, — безжалостно подвел итог Цинцю. — С обезьянами, небось. И судя по тому, каким малиновым стал мальчишка, он попал в цель. Что ж, свое исподнее перетряхнул, с мальчишкой вроде как договорился… — Еще кое-что, — сказал он, снова взяв сына под мышку. Хм, было в этом что-то… — Давай договоримся так, звереныш, если ты пойдешь на лечение своих сердечных демонов, я позволю а-Юаню проводить твое обучение культивации. Той самой, с драконами. Старый развратник встрепенулся. Он давно сальные лапы тянул к Хэ Юань, иногда оговариваясь и называя Учителем. Знать бы почему. — И Хэ Байлянь, — тут же сторговал ублюдочный нахал. — Я ей не хозяин. Что наноешь, то получишь, — процедил Цзю. Беспринципная дрянь, не знающая, когда следует остановиться. Он не стал говорить, что Юань договорился об обучении сына уже давным-давно, очень озабоченный конфликтом интересов. Что и говорить, еще до зачатия Лянь-эра они во снах договорились, что Ло Бинхэ, родившись человеком суккубского происхождения, практически полукровкой на физическом уровне, будет расти в гнезде Цзянь и учиться культивации на Чжэньдин. (Нахрен злого Учителя). Ло Бинхэ едва ли понял это, подумал, что Цзянь его и сплавят. Но Цзю было очевидно, что ребенок будет учиться у матери согласно традиции. Юань-эр не отпустит своего щенка, пока не отучит, как положено. Суккубское воспитание было коротеньким, но а-Юань исполнял его со всей ответственностью и не собирался сачковать на нестандартном звереныше. — Хорошо, старик, — сделал вид, что снизошел, цыпленок. Цзю был вот настолько близко к тому, чтобы швырнуть ребенка и пнуть его в кучу сухих листьев. — Какой я тебе старик, тебя маразм замучил, щенок? — прорычал он, за шкирку выхватывая сына. — Ты старше меня. Твоими же стараниями. Лянь-лянь вжал голову в плечи. То-то же. Получил яблочко с ветки. Дальше ехал и в замешательстве подгрызал полдник. Дети, как лошади, нуждались в пище каждые несколько часов. К счастью, не в таких же количествах. В детском зверинце уже был а-Юань, вернувшийся с учебы и практики. Он сидел за детским стульчиком в приемной, болтал с полукровкой в черном и обезьяной и вообще не выглядел переживающим. Будто Шень Цинцю, утащивший своего убийцу «поболтать» в отдаленный сад, — это безопасно. Лянь-эр чуть не лопнул от гнева. Цинцю его отпустил, и мальчишка тут же устремился на разборки: как же так, его забрал негодяй, а мать не чешется даже! Его настолько просто заменить?! (Цзю прекрасно помнил, что в книге Ло Бинхэ он числился худшим злодеем). — Но Цзю-эр — твой а-ди, милый, он имеет такие же права в воспитании тебя, что и я, — непонимающе стер жалостливые слезы ребенка Юань. У него помимо веры в Цзю имелось также абсурдное представление, что у людей ребенком должны заниматься оба родителя в одинаковой степени. (Кажется, таковы были порядки в его прошлом мире). Еще один момент, который шкет не продумал, мечтая досадить. Полукровка не устоял перед соблазном войти в семью Шень сыном, но едва ли планировал проявлять сыновью почтительность. Не учел, что это сделает Шень Цинцю ответственным за него по законам даже тех же суккубов. Юань в таком соглашении числился как носитель, суррогатная мать, а вот заклинатель был родителем и единоличным «владельцем» наследника. Так что у Цзю было даже больше прав на судьбу ребенка, чем у Юань-эра. Пожелай злобный Учитель, и он никогда лица Юаня не увидит! Его счастье, что Цзю любил своего партнера больше, чем хотел досадить крысенку. На слова инкуба пацан шокированно распахнул рот. Шень Цинцю прежде не выражал инициатив им заниматься, так что он не знал об этой чудесной позиции его любящей матушки. «Добро пожаловать в дивный мир удивительных открытий, сынок!» — широко оскалился заклинатель за веером. — Мне тут маленькая крыска донесла, что ты меня совсем не любишь, — с наигранной озабоченностью сообщил Цинцю партнеру до того, как паразит тявкнет что-то обидное гэгэ. А-Юань недоуменно повернулся к нему. — Да-да, все знают, что твою метку стереть можно, никто и не почешется. Там специальная техника нужна. А ты ее не применил, Юань-эр — сразу видно не любишь и скоро бросишь. Партнер разинул рот. Суккубы захихикали, явственно скрывая то, что их поймали за руки. Сяо Цинлянь сморщился, будто глотнул лимона, и с ненавистью вгрызся в обмусоленное яблоко своими молочными зубенками. И то верно — план провалился совершенно. — Сунма-цзе занимается узами душ, Мадам Хэ, — услужливо подсказали сплетницы. — Научит разворачивать метки на раз. Она же проводит всякого рода модификации и улучшения. — О-о-о, — во взгляде Юаня вспыхнули звездочки. Он однозначно оживился. Цзю тоже заинтересовался. Хоть они и были «укушены», ничего, кроме умопомрачительного количества страстных цветочных битв, это пока не принесло. Хэ Юань и так мог сказать, когда он расстроен или недоволен. Он ловил его настроение как иголочка компаса. Цзю тоже поднаторел в расшифровке любовника, несмотря на отличие в реакциях суккубов. И его безмерно забавляло ловить партнера, который полагал себя очень умным и скрытным. Тот уязвимо пискал, краснел от удовольствия и сердито надувался, чтобы казаться больше. Его лицо было таким тоненьким, если его поймать врасплох! Однако, Юань-эр никогда не пытался скрыться от него в своей уязвимости, даже с удовольствием принимая поражение. Это было самой сладкой серединкой. — Ах, еще Лянь-эр согласился на встречи с целителем, — напомнил он щенку обещание. Мальчишка преступно быстро прекратил уворачиваться и кукситься под напором совершенно детского сюсюканья матери. Лично Цинцю считал, что ему должно быть стыдно, что он не одергивает родительницу. Такой большой страшный император трех миров, а под воркованием тает, словно льдинка на весеннем солнце. Но судя по румянцу, зверь имел свои извращения. Даром, что корень ян еще не отрос. — Как же это получилось? — пропел Юань в благостном расположении духа, закончив расцеловывать своего полукровку и теперь тешкая ему щеки. Цзю ухмыльнулся, глядя прямо в глаза сына: — Продался за занятия культивацией с тобой. Что с извращенца взять — и спустя век не научится! Юань состроил удивленное выражение. Шкет втянул голову пристыжено и испуганно. Не то решив, что это укол по поводу его гарема с отступницами, не то имел некоторое подозрение, что близостью с людьми торговать нехорошо. — Но… Мы же уже решили, что я буду заниматься с ним, когда придет время, — негромко сказал Юань над ребенком, лицо которого мгновенно сменилось на «Ах ты сукин сын!». Шень Цинцю с наслаждением положил указательный палец на губы любовника в наигранном «тс-с». — Это уже незначительные детали, — медово улыбнулся он и наклонился к ребенку: — В конце концов, задача отца учить жизни. Урок первый: научись думать головой, а не причинным местом. — Я не пойду ни к какому демону! — разразился визгом малец. — Трусливый мальчишка, который даже свое слово не умеет держать, — молниеносно возликовал Цзю, ставя последнюю печать на том, что пацан из упрямства и ненависти будет ползти к целителю даже при смерти. Не то, что бы им понадобятся такие радикальные меры, но полезно иметь такую решимость. Шень Цинлянь с ревом и кулаками бросился на отца. Тот поймал его маленькую пушистую макушку одной рукой. — Мне начинает нравиться это отцовство, — с удивлением признал Шень Цинцю. Юань укусил измусоленное Лянь-лянем яблоко, наблюдая за «семейной идиллией» с юмором. И отчего Цзю это робел столько лет с признанием Мин Фаня и Нин Иньин. Дети — это уморительно. — Я ВЫРАСТУ И УБЬЮ ТЕБЯ!!! Он покровительственно повозил сына за синюю шкирку, и тот ожидаемо накалился от гнева еще сильнее, превращаясь в злое кряхтящее нечто на его руке. Да, уморительно. И полезно. Юань прошептал на ухо, что сейчас сходит к мэймэй, назначит встречу, чтобы осмотреть и поправить их связь.