где тут выход на ринг?

Это странное и подвешенное между ними длится месяцами, прежде чем Феликс оказывается в Токио. Почти проездом, в рамках турне, и все его время забито расписанием: интервью, фотосессии, какие-то бесконечные встречи, заполненные вспышками камер и людьми, которые что-то от него хотят. У него нет времени даже выдохнуть, не то что выкроить несколько часов для себя. Все его планы – это добраться живым до номера в отеле, и уснуть, возможно, если хватит сил, смыв макияж.  Но Миура был здесь. В одном с ним городе, возможно, даже ближе, чем Феликс предполагает. Привкус волнения, который ощущается на языке, когда ожидаешь чего-то неопределенного, но важного, поглощает его, и Феликс практически не в состоянии думать ни о чем другом: только то, что там, за окном, по улицам Токио, ходит человек, что несанкционированно прописался в его сознании двадцать четыре на семь.  Миура не спрашивал у Феликса, когда тот прилетел – просто знал. Видел промелькнувшие в сети фото с аэропорта, мельком услышал от кого-то, что Stray Kids уже в Японии. Он ничего не пишет почти сутки. А потом, спустя день, присылает ему сообщение: «Если у тебя есть окно в расписании, я бы хотел с тобой кое-куда съездить». У Феликса нет никаких окон, но от желания увидеться с тем, кто уже столько времени держит его дистанционно в таком напряжении, его рвет на части. Он строит из себя самого больного человека на планете, чтоб выторговать у менеджмента несколько свободных часов из плотного графика, слиняв с не самого важного мероприятия, последнего на сегодня, и скидывает Миуре отметку с адресом. В ответ тот присылает сообщение с маркой его машины, и гос номерами.  Мемберы, собирающиеся на мероприятие, посматривают на «больного» Феликса скептически, но от комментариев воздерживаются, и спасибо им за это, потому что нервы у Феликса и без того на пределе.  Их встреча должна была быть короткой. Час, может, чуть больше – всего лишь быстрое пересечение двух реальностей. И конечно, все должно было остаться в тени. Феликс посчитал, что подземная парковка возле его отеля, в закрытом секторе, куда нет доступа посторонним, будет самым рациональным вариантом для их первой встречи – без лишнего шума, без лишних глаз.  Миура приезжает заранее. Он не выходит из машины – облокачивается на руль, убавляя звук музыки, чтобы не заглушать свои мысли, и остается ждать, глядя в сторону черного выхода, откуда должен, по-идее, появиться Феликс. Спускается Феликс спустя полчаса – Миура его не видел до этого вживую, но догадывается сразу, что это он: капюшон его дизайнерской худи натянут почти до носа, в руке телефон, на экран которого он даже не смотрит. Зато он замирает на секунду, оглядывая парковку, словно ищет что-то, и когда Миура, помогая ему найтись, моргает светом, делает шаг вперед. Дверь машины открывается, и Феликс проскальзывает внутрь одним точным движением, так, будто садился к нему на пассажирское уже в миллионный раз. Дверь за ним захлопывается, и наступают несколько секунд тишины.  Феликс скидывает капюшон, стягивает маску, и проводит рукой по светлым волосам, убирая длинные пряди челки с лица. Взгляд прячется в полумраке салона, но Миура видит все: блеск глаз, россыпь рыжих веснушек на носу и щеках, напряженную линию плеч. Его тело чуть сжато, как струна, которая вот-вот порвется.  На Миуре все черное – футболка, штаны, кроссовки; и его волосы, которые оказываются темнее на пару тонов, чем Феликс запомнил с последнего просмотренного им боя, сливаются с этой тьмой. Он поднимает голову.  – Ты опоздал, – говорит он.   – Это ты приехал раньше, – парирует Феликс, голос у него чуть осипший после репетиций. Миура усмехается, выпрямляется в кресле, и оглядывает его медленно, так, будто рассматривает впервые. Изучает. В каком-то смысле, так и есть – они сидят лицом к лицу, как никогда еще не были. В переписке можно было представить все, что угодно. Можно было выстраивать образы, додумывать выражения лиц, слышать голос в голове. Но реальность всегда была другой, и она не поддается описанию. Миура вблизи – это слишком. Слишком широк в плечах, слишком сосредоточен на нем, но и слишком спокоен. Как будто от того, что они в Токио, на его территории, он чувствует, будто все под его контролем. Его присутствие ощущается слишком осязаемо, словно если Феликс дернется – тут же окажется в его руках.  – Устал? – спрашивает у него Миура.   – Немного, – признается Феликс, потирая шею.   Миура молча перегибается через сидения, и достает с заднего запечатанную бутылку с водой, протягивая ему в руки. Феликс удивленно смотрит, но бутылку берет, и делает пару глотков, влажными губами прижавшись к пластику. В этот момент Миура понимает, что зря выбрал машину для встречи – слишком мало пространства, слишком много напряжения в воздухе. Феликс убирает бутылку, бросает взгляд в сторону, а потом поворачивается, встречаясь с Миурой глазами уже открыто.  – Каково это? – спрашивает он внезапно.   – Что?   – Видеть меня вживую.   Миура усмехается, проводит языком по зубам, сжимает пальцы на руле.   – Раздражает, – отвечает просто.   – Почему?   – Потому что теперь я хочу большего.   Феликс задерживает дыхание, по низу его живота прокатывается горячая волна, но потом он коротко выдыхает и усмехается, будто сам над собой.   – Проблема, – бросает он.   – Да.   – Будешь решать?   Миура коротко жмет плечами – этого времени им катастрофически мало, чтобы что-то решить, и они оба это прекрасно осознают. Но он делает шаг навстречу – проводит пальцами по запястью Феликса, лежащему у того на колене, и берет его руку в свою, чуть сжимая его ладонь. Контраст их размеров поражает воображение – Феликс догадывался, что разница будет, но не думал, что такая разительная. Через мгновение, Миура так же спокойно отнимает руку обратно, возвращая ее на руль.  – Поехали, – он не спрашивает, просто говорит. Феликс удивленно поднимает брови.   – Куда?   – Покажу кое-что.   Феликс не спорит. Они осознают, что времени у них мало, от этого каждая минута, проведенная вместе, имеет вес. Кота выводит машину с парковки уверенными, но не быстрыми движениями. В салоне играет тихая инструментальная музыка, кажется лоу-фай, и она звучит точно в такт ударам дождя по стеклу, который только-только начинается. Феликс смотрит в окно, следит за тем, как проплывают огни Токио, смазываясь от скорости езды, пока Миура сворачивает в сторону небольшого района, вдали от шума центральных улиц.   – Ты не спросил, есть ли у меня время, – вдруг замечает Феликс, бросая на него взгляд.   Миура коротко усмехается.   – Я знал, что ты скажешь «да».   Феликс улыбается, но не отвечает.   Они паркуются возле маленького, почти незаметного здания, затерявшегося среди зелени и сжатого по бокам другими, более высокими. Через окна льется приятный теплый свет, а над входом висит простая деревянная табличка с иероглифами. Миура глушит мотор и выходит первым, Феликс следует за ним.  Когда они заходят внутрь, в помещении никого нет, только девушка за стойкой, протирающая стаканы, которая коротко кивает Миуре.   – Мы закрылись на технический перерыв где-то на час, – сообщает она, едва взглянув на Феликса.   – Спасибо, – кивает ей Миура. Феликс понимает, что это место было выбрано не случайно.   Их провожают к столику у окна с видом на небольшой внутренний сад. Тишина в этом месте стоит особенная – не глухая, а наполненная мягкими звуками капель, падающих с карнизов, шелестом ветра в листьях, и редким шумом шин по влажному асфальту, когда проезжают машины.  – Это место моей подруги, – объясняет Миура, пока они садятся, – люблю здесь бывать, когда устаю от суеты.   Феликс скользит взглядом по интерьеру. Ничего лишнего – светлые цвета, мягкий свет, много дерева, и бумажные перегородки.   – Хороший вкус, – отмечает он.   – Как и во всем остальном, – Миура смотрит на него многозначительно, и Феликс закатывает глаза.   Им подают чай – без меню, без вопросов, просто что-то теплое с ароматом жасмина в керамических чашках. Миура берет чашку в руку, оборачивает пальцы вокруг керамики, греет ладонь.   – Токио огромный, шумный. Но есть места, где можно дышать, – говорит он негромко.   Феликс смотрит на него, потом переводит взгляд за окно.   – Спасибо, что показал, – говорит искренне. Ему правда нравится это место.  – Спасибо, что согласился встретиться.   Феликс выдыхает. Он чувствует себя странно расслабленным, почти убаюканным – впервые за последние сутки он не думает о расписании, не слышит звонков менеджеров, не проверяет телефон каждую минуту. Здешняя атмосфера располагает к теплу.  – Долго будешь в Токио? – голос Миуры тянется к нему через стол, вырывает из мыслей. Он снова принимается касаться пальцами его запястья, как еще недавно в машине, и от интимности этого жеста у Феликса поднимаются вверх по затылку мурашки.  – Завтра последний день, и вечером сразу обратно, – отвечает он, и опускает взгляд в чашку. Он переворачивает ладонь вверх, чтобы взяться за руки, и Миуре не нужно намекать дважды, он тут же сжимает протянутую ему ладонь. Цепляется за нее, как будто это самое важное в его жизни.  – Может, хочешь еще куда-то? – Не знаю. Мне все равно, – «лишь бы с тобой» застревает у него в горле. Он делает очередной глоток из чашки, просто чтобы протолкнуть свои слова дальше, чтобы они не прозвучали.  – Тогда просто поехали. – Поехали, – соглашается Феликс, допивая свой чай в один большой глоток, и опуская чашку с легким стуком на стол.  Они прощаются с подругой Миуры, хозяйкой заведения, которая на протяжении всего времени понимающе не лезла в их пространство, и только при прощании позволяет себе попросить Феликса об автографе. Он улыбается и просит книгу жалоб и предложений, в которой оставляет короткую благодарность и свою роспись.  Когда они выходят на улицу, дождь уже почти прекратился. Миура подходит к машине, открывая ему дверь, и жестом приглашает сесть. Феликс не комментирует, но уголки губ дергаются в сдержанной улыбке. – Какой вежливый, – бросает он, пристегиваясь. Миура не комментирует его слова, но короткий хмык слетает с его губ, пока он заводит двигатель и выводит машину на дорогу. Они едут в сторону окраины города. Феликс не спрашивает, куда, просто смотрит в окно, наблюдает, как мигают вывески, редеют здания, как трасса становится свободнее. Через полчаса Миура сворачивает на небольшую, почти пустую парковку. За стеклом открывается вид на реку и мост, перекинутый через нее, с мягко подсвеченными фонарями. – Выходи, – Миура выключает зажигание и кивает в сторону. Феликс послушно открывает дверь со своей стороны, выходит, зябко кутаясь в худи. Дождь совсем прекратился, и воздух пахнет сыростью и осенними листьями. Миура подходит к перилам, опирается о них локтями, разглядывая темную гладь воды, подсвеченную огнями города. Феликс подходит ближе, кладет руки на холодный металл ограждения, и делает глубокий вдох. – Токио кажется другим отсюда, – замечает он. – Каким? Феликс чуть щурится, разглядывая светящиеся вдали высотки. – Не таким шумным. Это твое любимое место?  – Одно из, – отвечает Миура, – здесь хорошо и спокойно. Феликс кивает, соглашаясь. Миура молчит, но молчание между ними громкое – будто он хочет что-то сказать, но не делает этого. Проходит минута, другая, а Феликс все еще чувствует его взгляд на себе. Но он не поворачивается. – Завтра улетаешь. Не вопрос – констатация факта. Феликс не видит смысла как-то подтверждать и так уже известный факт.  – И мне уже пора обратно в отель, иначе у всех будут ненужные вопросы.  – Блядь, – обреченно и немного зло выдыхает Миура. Он злится на ситуацию и на себя – что не в силах ее изменить. Они стоят еще какое-то время, рассматривая блики на воде, пока Миура прижимается своим плечом к его, и даже сквозь плотную ткань своего худи Феликс чувствует, насколько горячее у него тело.  Позже, в машине, на той же подземной парковке, откуда Миура его забирал этим же вечером, они сидят в полной темноте салона. Потолочное тусклое освещение над стоянкой выхватывает их лица слабым лучом, проливая на них свет и одновременно набрасывая на них тени. Миура, сколько может, тянет время, пока Феликс не говорит, что ему пора – они оба понимают, что это последнее, что можно контролировать в данной ситуации: эти оставшиеся минуты до того, как все снова вернется на круги своя, и они разойдутся каждый по своим реальностям.  – Ты даже не представляешь, какой ты, – рушит, наконец, эту затянувшуюся тишину между ними Миура.  – Какой?  – Такой, что сводишь людей с ума.  Это сказано так просто, без намека на лесть, и у Феликса по коже пробегает горячая дрожь. – Ты не знаешь, каково это – ждать тебя, – продолжает Миура. Феликс сглатывает. Это слишком. И не то чтобы он этого не хотел — он хочет. Черт возьми, он очень хочет, чтобы Миура ждал его, чтобы по прилету в Сеул он снова атаковал его этими бесконечными сообщениями, фотографиями, которые Миура постоянно отправлял: что-то повседневное, что привлекало его внимание в моменте, еда, фото с собакой, милые или смешные, фото из зала, его перевязанные бинтами руки – все это. Феликс не хочет, чтобы это заканчивалось, чем бы оно ни было.  Но Миура слишком острый, жадный, слишком… правильный в своем подходе. Феликс чувствует, что тот готов забрать у него все, что сможет, но будет делать это постепенно, и в конце-концов, что не сможет ему сопротивляться.  – Миура… – Я знаю.  – Нет, ты не знаешь.  Миура сжимает челюсти. За весь вечер Феликс впервые видит его таким. Сдержанным. Будто он не доверяет сам себе, будто боится, что если позволит эмоциям выйти наружу, то просто не отпустит Феликса.  Феликс касается его лица. Пальцы скользят по скуле, по жесткой линии челюсти и по уже почти сошедшей с его лица ссадины, полученной, видимо, во время очередного спарринга.  – Ты… Он не заканчивает. Не может – не знает, что именно собирается сказать. Но Миура все равно понимает. И тянет его за воротник, вжимая в себя, целуя так, будто пытается оставить на его губах свой вкус, будто хочет, чтобы Феликс помнил об этом даже там, в Сеуле, среди толпы, среди работы, среди всех этих людей, которые не он, но которые располагают бесконечным запасом его времени. Феликс остается в этом поцелуе дольше, чем стоило бы, почти растворяется в нем: в движении горячего влажного языка, в ощущении контраста от чужих сухих губ на своих, в том, с какой силой тот сжимает ткань его худи в своих кулаках. А когда все-таки отстраняется, Миура смотрит на него так, что в груди разливается что-то хрупкое и ломкое. – Иди, – говорит он, – пока я не передумал. Феликс молча кивает. И уходит, не оглядываясь. Когда он уже оказывается в номере, тихо захлопывая за своей спиной дверь, то застывает, пойманный, на пороге. Хенджин, валяющийся на диване с пачкой чипсов под сингл инферно на телефоне, поднимает на него глаза: – На свидании со своим японским муженьком был?  Феликс дергается от услышанного – он никому не говорил, что общается с Миурой, хотя ни для кого уже не секрет, что он давно с кем-то переписывается, просто не афиширует, с кем именно. Как будто если он держит это в тайне, то контролирует ситуацию. Как показал сегодняшний вечер, нихуя-то он, блядь, контролировать не может.  – Просто выходил проветрить голову.  – Ну да, как же, – хмыкает на его слова Хенджин, но в спор не вступает, возвращаясь к шоу на экране своего телефона. И Феликс благодарен за то, что тот больше не пристает с расспросами. Едва ли он сейчас был бы способен достойно парировать.  Экран его телефона загорается уведомлением:  «спи». Феликс долго смотрит на это короткое слово. В нем – все: тепло, ухмылка, привкус их поцелуя, который еще остался на губах, и запах сырого асфальта после дождя.