где тут выход на ринг?

В Сеуле не остается времени на мысли, но это не значит, что их нет вовсе. Феликс существует будто под водой: движения автоматические, дыхание замедленное, все вокруг – будто в гулком замыкании. Он тонет под весом собственной рефлексии, и чтобы не захлебнуться, загоняет себя как может. Забивает день до предела, работает до одеревенения в мышцах, до звона в ушах, делает все, чтобы не оставалось ни единого шанса думать о чем-то еще. О Миуре.  О том, как он смотрел на него. Как прижимал жадно, с нетерпением, будто вырывал у времени каждую секунду. Как тело Феликса отзывалось без промедления, будто все в нем уже знало: этому бесполезно сопротивляться. О том, что Миура сказал тогда в машине.  Проблема, да. Теперь эта проблема гложет даже сквозь километры – его телефон лежит в кармане, молчит с прошлого вечера, но будто обжигает бедро. Он мог бы написать сам, но что?  «Привет»? «Спасибо за вечер»? Или совсем неадекватное: «мне не хватает твоего взгляда, твоего голоса, твоего чертового запаха, который я до сих пор помню, хоть мы провели вместе в сумме всего несколько часов»? Вместо этого он предпочитает молчать.  Феликс закрывает глаза, откидывается на спинку кресла в студии. За стеклом менеджеры что-то обсуждают, в уши гудит чей-то голос, но он не слушает. Не слышит. Он должен был знать, что все будет именно так, что Миура не тот, кого так просто выкинуть из головы, не после второй их встречи. Но почему тогда от этого так паршиво? Он мог бы стереть его номер. Мог бы заблокировать в инстаграме. Мог бы убедить себя, что все осталось в Токио – вместе с острой жарой в тесном пространстве и вкусом чужих губ на своих. Там – не здесь, и незачем тащить это багажом за собой в Сеул.  Но он этого не делает. Дни будто размыты. Один сливается в другой, и если бы не плотный график, Феликс не сразу бы вспомнил, какое сегодня число. Он все же не решается рушить молчание первым. И сначала думает, что Миура тоже не будет, что тот дал ему возможность: выдохнуть, обдумать, выбрать. Что он дал ему пространство. Может, это даже справедливо.  Но время идет, и от образовавшегося пространства начинает ломить изнутри, хотя Феликс не то что бы ждет. Нет. Просто ловит себя на мыслях о том, вдруг Миура мог подумать, что Феликс передумал? Что он не заинтересован? Что для него все было мимолетным и не больше, чем пустой забавой? Он снова машинально проверяет телефон. И Миура как будто знает, чувствует – он не оставляет эту паузу слишком длинной: один день, второй, и на третий он возвращается. В точке, где тишина становится почти привычной. Сообщения от него приходят нечасто, но всегда – точно. Не когда Феликс занят или окружен людьми, не в те часы, когда он на репетиции или светится в софитах на эфирах шоу, а тогда, когда он остается один. Когда день уже позади, и город замолкает, когда лампы выключены, макияж смыт, и он развалился на кровати, глядя в потолок. Когда ночь наваливается медленно, и ничто не отвлекает. Звук уведомления внезапный и разбивает этот хрупкий баланс – резкий, будто первый вдох на поверхности после того, как всплыл со дна озера.  Kota Miura: У тебя под глазами снова тени. Я видел фотки с репетиции. Спишь по два часа? Только после того, как их диалог в сети возобновляется, Феликса отпускает.  Иногда Миура проявляет заботу. Иногда шутит, разряжая обстановку. Но иногда это резкий вопрос, обнажающий суть.  Kota Miura: Ты все еще держишься подальше, потому что боишься, что я тебе слишком понравлюсь? Феликс не отвечает сразу. Он прокручивает, перечитывает, выключает экран. И только потом отвечает. Лаконично. Слишком лаконично:  Занят. Ты переоцениваешь. Не парься. Но Миура не отступает. Он не требует, просто остается – в пространстве между встречами, между строк, между желаниями. Как заноза, как маркер: «я все еще здесь». И Феликс – постепенно – привыкает. К тому, что Миура пишет ему чаще, чем кому-либо. К тому, что он все еще никому не слил их переписку, хотя мог бы. И когда однажды Миура снова присылает фото: зал, груша, его руки в бинтах – Феликс не думает, просто сохраняет. Потом печатает.  Felix:  Ты выглядишь как человек, которому нельзя доверять. Хотя это вранье – первое, о чем Феликс подумал еще тогда, при беглом просмотре его боя с кучкой мемберов над душой, это то, что он этим рукам мог бы доверить собственную жизнь.  Ответ приходит почти сразу. Kota Miura: Ты бы все равно доверился. Феликс закрывает чат. Откладывает телефон. Но потом он снова возвращается, его пальцы будто самостоятельно парят над клавиатурой.  Felix: И что бы ты сделал, если бы я пришел к тебе в зал? С этого и начинается все.  Не с откровенных фраз, а с полутонов. Феликс пишет ему после репетиции – весь разбитый, в поту, с голосом, севшим от вокала и недосыпа. Felix: Ненавижу эту хореографию. Ноги как после забега на смерть. Kota Miura: Покажи. И Феликс записывает короткое видео с куском связки из новой хореографии, которая выдрочила ему весь мозг и все тело – ничего такого, просто силуэт в мешковатых шмотках на фоне тускло освещенного репетиционного зала, двигающийся под ритмичный бит нового трека – и скидывает в их чат быстрее, чем успел бы передумать.  Следом – зеркальное фото из раздевалки: мокрая футболка, слипшиеся волосы. Феликс старается не думать, просто делится в моменте, ведомый импульсом.  Миура отвечает, будто только этого и ждал.  Kota Miura: Вау.  Kota Miura: Сними ее.  В его тоне нет пошлости, только вызов. Только то, что уже давно стояло между ними – недосказанное, недотронутое. Феликс не отправляет фото, но задерживает палец над камерой. Один кадр. Без лица. Свет из окна, тень от плеча, ключица, пересекаемая ремешком спортивной сумки, поднятый подол футболки и виднеющийся его напряженный живот с косыми мышцами. Он не пишет ни слова в чате до самого момента, пока не возвращается домой. И только после, без всяких подписей, отправляет ему эту фотографию, еще раз бегло ее просмотрев.  Телефон вибрирует уведомлением сообщения от Миуры мгновенно.  Kota Miura: Ты знаешь, как это действует.  О, Феликс знает.  Он бросает телефон на кровать, идет в душ – и почти слышит, как Миура дышал бы ему в ухо, если бы был рядом. Не грубо, не навязчиво, но так, что у него внутри бы все заклинило. Он проводит под струями горячего душа минут тридцать, прежде чем вернуться в спальню и лечь в постель. Его телефон остается лежать на тумбочке, экран не загорается новым уведомлением, но ощущение – будто оттуда продолжает светить, не оставляет его, пока Феликс лежит в темноте. Он беспокойно ворочается, и тонкая простыня, которой он укрывается, комкается у живота, а его волосы, еще влажные от душа, разметались по подушке, и отдельные пряди липнут к щекам. Все внутри него будто сдвинуто – на полтона, на полвдоха, на полсекунды.  Он уже почти засыпает, но телефон вибрирует от нового сообщения.  Kota Miura: Я думал о тебе сейчас, пока мылся после спарринга. У Феликса перехватывает в груди. Просто слова. Но он уже знает, как они устроены – в ритме Миуры все накапливается, будто не случайно. Он не бросается фразами, он их метит, точно заточенные ножи «в десятку». И сейчас – он что-то начал. И ждет. Феликс смотрит в экран, вспоминает свою руку на чужой щеке, свои губы на чужой шее. Вспоминает, как дышал тяжело, когда Миура сжал его бока пальцами, пробравшись под худи к голой коже. Он набирает текст.  Felix: Ты был мокрый? Kota Miura: Да, но вся кожа была будто раскаленная. Kota Miura: Ты бы хотел это почувствовать? Феликс сглатывает. Тихо. Комната остается неподвижной, но внутри все будто качается. Он вытягивается на кровати, коснувшись живота. Не специально. Просто… просто вспомнил, как Кота тогда смотрел на него, буквально пожирал глазами, пока его руки собственнически оглаживали обнажившийся живот.  Felix: А если бы я был там? Kota Miura: Я бы посадил тебя на край раковины. Kota Miura: Ты бы обхватил меня ногами, пока я намыливаю тебе грудь. Kota Miura: А потом бы скользнул пальцами вниз. Феликс замирает. Лоб вспотел, хотя в комнате прохладно. Он двигается ближе к подушке, глубже в матрас. Ему даже не нужно дотрагиваться до себя, чтобы почувствовать, как тело отзывается, он и так это ощущает – Кота умеет влезть под кожу даже отсюда, даже через экран. Феликс поворачивается на бок, подминает под себя простыню, и печатает.  Felix: Скажи, что бы ты со мной сделал, если бы я был голый перед тобой сейчас. Точка. Отправлено. Он почти жалеет. Но не успевает – в ответ приходит фото.  Темнота, телефон светит сбоку. Только грудь и тень от цепочки на ключице. Рука Миуры – напряженная, с венами. Нижняя часть не в кадре, но видно – он сидит на полу, спиной к дивану.  Kota Miura: Сначала заставил бы тебя смотреть. Kota Miura: Пока я дрочу на то, как ты выглядишь. Феликс тихо выдыхает, его губы разжимаются, пока он на секунду вжимается глубже в подушку лицом, чтобы заглушить не то стон, не то жалобный вой, так рвущийся из него наружу. Не хватало еще пол общежития перебудить.  Он возвращается к экрану телефона и прокручивает снимок обратно. Еще раз. И еще.  Он почти слышит, как Миура это говорит. Как дышит ему в ухо. Как хватает за шею своей горячей ладонью, пока другая сжимает собственный член в кулак, и он принимается ритмично двигать ею вверх-вниз.  Феликс печатает, срываясь с ритма.  Felix: Я бы дрожал. Felix: Я бы не выдержал. Kota Miura: Я бы тебя удержал.  Еще одно фото от Миуры. Его бедро. Одна рука сжимает ткань штанов на уровне паха. Все напряжено. Феликс откидывается на спину, смотрит в потолок. Сердце долбит, как после полноценно отыгранного на сцене концерта. Он знает, что хочет большего. Знает, что можно пойти дальше – скользнуть рукой под резинку белья, обхватить собственный член, сжать, представив, будто это делает Кота, и задыхаться от странного, тягучего удовольствия. Возможно, даже записать голосовое, где будет слышно, как его тяжелое дыхание сорвется на стон. Или видео с фронталки, как он это делает. Или просто фото – неоспоримое доказательство их безумия после того, как кончит, с подтеками спермы на животе и ладони.  Но он останавливается.  Felix:  Хватит на сегодня.  Kota Miura: Ты сам сказал, что не выдержал бы.  Felix:  Ты дразнишься.  Kota Miura: Я жду.  Феликс с трудом заставляет себя заблокировать телефон и убрать его от себя подальше – лишить себя соблазна продолжить и действительно закончить начатое. Он снова прячет лицо в подушку. Он весь горит, не от возбуждения – хотя и от него тоже – а от того, что уже точно знает: все давно перешло черту. И никакие заботы, дела, работа – не способны вытравить это чувство. Феликс не удаляет переписку, оставляет себе напоминание, что тоже может чуть-чуть сходить с ума.  Он ложится спать – с сердцем, гулким от фантома чужих пальцев на коже, и с телом, в котором больше нет границ. Только ожидание.