Облачно, без осадков (Clouds, No Rain)

      — Тебе не за что извиняться, — вновь повторяет Юнхо. — Мы можем сидеть тут, сколько тебе захочется.              Сонхва чувствует, как часть напряжения покидает его тело. Мягкий голос Юнхо, тепло его рук, сжимающих его собственные, улыбка на его лице — словно тот был совсем не против уйти с абсолютно прекрасного праздничного ужина ради того, чтобы сидеть тут с ним в крохотном переулке на перевернутом вверх дном грязном ящике из-под молока. Совершенно искренняя улыбка, в этом Сонхва не сомневается. Юнхо и правда не против, хотя это и не останавливает привычные чувства сомнения и вины, как всегда терзающие Сонхва разум.              Просто там в баре вдруг стало до ужаса громко, и лица людей вокруг внезапно начали казаться ему ненастоящими, то и дело словно покрываясь какой-то рябью. Каждое произнесенное кем-то слово заставляло его вздрагивать и приносило с собой волны тошноты и онемение в пальцах.              А потом вдруг, во всем этом безумном вихре, — Юнхо. Юнхо, крепко хватающий его за запястья и смотрящий ему прямо в глаза.              Пару лет назад с ним тоже случилось подобное, в совсем другом баре, в совсем другом районе. А Юнхо, просто желая его поддержать, принялся растирать ему плечи. Но Сонхва в ту секунду был слишком придавлен всеми этими ощущениями, чтобы нормально воспринять его прикосновение, именно такое прикосновение. Ему сложно было это объяснить. Он чувствовал себя просто отвратительно из-за того, что ему пришлось нервно смахнуть с плеча чужую руку, а тем более — руку Юнхо.              Воспоминания о боли, что отразилась тогда в глазах Юнхо, до сих пор заставляют Сонхва чувствовать тошноту.              В тот раз, прямо как и сегодня, он нашел снаружи какой-то тихий уголок, а встревоженный Юнхо поплелся за ним следом, прислоняясь к стене неподалеку. Тогда, в том переулке, Сонхва объяснил как мог, рваными ломанными фразами, что с ним иногда случается подобное в толпе людей, или в путешествиях, или после новых знакомств.              Объяснил, что в такие моменты любые звуки делают ему больно, все запахи кажутся слишком резкими, а свет слишком ярким, а еще, что в такие моменты он не может выдержать никаких прикосновений. Но, опустив взгляд, он заметил, что все то время, пока говорил, сам же изо всех сил сжимал собственное запястье.              — Вообще, — произнес он тогда, — если ты крепко сожмешь мне руки, прям очень крепко, это может помочь…              Сам он вскоре почти забыл об этих словах, но вот Юнхо их точно запомнил. Несколько месяцев спустя они вновь собрались вечером дружеской компанией, чтобы выпить в барбекю-ресторане, и неизбежно все повторилось вновь.              Извинившись, Сонхва отошел в туалет. Там он сразу же включил ледяную воду, запуская под нее руки, а затем проводя ими по лицу. В этот момент дверь за его спиной скрипнула, и его запястья оказались крепко сжаты в больших ладонях. Это был Юнхо, с его ласковой улыбкой и взглядом, полным беспокойства.       С тех пор это вошло у них в привычку. Из раза в раз. На него нападает этот странный гнетущий приступ тревоги; Юнхо крепко хватает его за руки, будто он какой-то угорь, что вот-вот выскользнет и уплывет; затем они вместе присаживаются где-нибудь на улице, и Сонхва принимается извиняться, на что Юнхо лишь улыбается, продолжая вести себя так, словно сидеть здесь, ожидая пока Сонхва придет в себя, ничуть не менее весело, чем тусоваться там внутри со всеми остальными.              — Прошу, п-по-пододвинься, — заикаясь произносит Сонхва. Плечо Юнхо задевает его собственное так легонько, что ему хочется кричать. Придвинувшись ближе, он крепко прижимается всей своей рукой к руке Юнхо.              Тот лишь мягко посмеивается и жмется в ответ, уткнувшись взглядом в кирпичную стену напротив. Он совсем затих, но не так, будто вынужден молчать, не так, будто сдерживается ради Сонхва. Хотя, должно быть, сдерживается, думает тот.              Он просто затих. Просто рядом. И тихо. И тепло.                                   И опять. Месяц спустя. Празднование помолвки одного из их друзей. Сонхва просто не мог отказаться от приглашения. Да и не хотел — он любит своих друзей и любит проводить с ними время. До тех пор, пока не начинает тонуть и трещать по швам, собирая все имеющие силы, чтобы не развалиться на части прямо у всех на глазах.              Разрешено лишь на глазах у Юнхо. Ведь замечает только он. Хотя, быть может, и другие тоже замечают, но Юнхо — единственный, кто крепко хватает его за плечи, словно способен добавить капельку клея и собрать все его обломки обратно воедино. Единственный, кто следом за ним выходит на улочку позади караоке-бара, а потом сидит рядом, уставившись на мусорные баки, пока к Сонхва не вернется способность нормально функционировать.              Возможно, все дело в стрессе на работе, что усугубился в последнее время, или в очередных недоотношениях, сошедших за пару недель на нет, или в каком-то общем застое в его жизни, а может быть, в переживаниях по поводу того, что сегодня он вышел на люди в юбке, хотя никто ничего ему и не сказал, — но в этот раз волна захлестнувшей его паники кажется мощнее обычного. Из последних сил он пытается контролировать дыхание, но такое чувство, словно воздуха все равно недостаточно.              У него мелко трясутся руки, а все тело напрягается и подрагивает, пока он старается не расплакаться. Стоит жаркая августовская ночь, но его кожу покрывает испарина. Плечо Юнхо прижимается к его собственному, и он мог бы поклясться — если бы не этот якорь, он давно бы улетел куда-нибудь в пустоту.              — Господи, когда уже осень? — бормочет Юнхо, обмахиваясь второй рукой.              И тут Сонхва разражается слезами. Совершенно без причины и не контролируя себя, что одновременно до ужаса пугает его и вызывает чувство мучительного стыда. Разражается слезами громко, задыхаясь и весь дрожа.              — Что с тобой? Ты…? С тобой…?              Сонхва зажимает рот ладонью, но никак не может прекратить плакать. Он с трудом различает, как Юнхо порхает вокруг, водя руками по воздуху и пытаясь понять, что случилось и как ему помочь не прикасаясь.              — Прости, прости меня, все нормально, вс-все…              — Может мне… может мне обнять тебя? Крепко-крепко, — предлагает Юнхо в каком-то отчаянии.              Сонхва пытается ответить, но ему удается лишь громко всхлипнуть. Тогда он просто кивает, пока по его щекам и пальцам льется новый поток слез.              И Юнхо делает ровно то, что предложил, — обхватывает его руками и притягивает к себе. Уткнувшись лицом в его плечо, Сонхва отнимает от глаз ладони и заглушает всхлипы у Юнхо в рубашке. Тот лишь сжимает его еще крепче, соприкасаясь с ним всем своим телом.              Тепло. Давление. Запах ванильного лосьона для рук и кедрового дезодоранта, а еще сладкой газировки, которую пил Юнхо. Сложно сказать, сколько они так стоят, пока он продолжает плакать — горько, но едва слышно, с трудом удерживаясь на ногах.              Спустя некоторое время его всхлипы затухают, переходя в тяжелые дрожащие вздохи. Его голова раскалывается. Юнхо осторожно отстраняется, продолжая придерживать его руками.              — Хочешь, просто уйдем? Можем поиграть у меня или…              — Ты не обязан из-за меня уходить. Я в порядке, просто, просто я…              К его ужасу, слезы вновь застилают ему глаза, затуманивая картинку грязной улицы.              — Ты оставил внутри что-нибудь из вещей? Сумку?              Он мотает головой и тут же чувствует тошноту от резкого движения.              — Вот и хорошо. Пойдем, я припарковался совсем недалеко.              Машина Юнхо кажется ему благословенным островком тишины и комфорта. Весь мир снаружи замолкает, а кресла ощущаются страшно мягкими. Ну, или по меньшей мере мягче стен в том переулке. Музыку Юнхо ради Сонхва не включает.              Пристегнувшись, Юнхо заводит двигатель, затем на мгновение задумывается и, потянувшись к заднему сидению, вытаскивает огромную подушку в форме кролика Мелоди и протягивает ее Сонхва.              Не ожидавший подобного, тот разражается смехом, крепко прижимая подушку к груди.              — Я выиграл ее для племянницы еще сто лет назад. Она тогда закатила истерику из-за того, что очень сильно хочет подушку, но стоило мне наконец ее выиграть, как она закатила новую истерику из-за того, что это не лягушонок Кероппи.              Сонхва сжимает подушку еще крепче, продолжая смеяться, громко и резковато.              В своем пузыре тишины они проносятся сквозь ночь, окруженные приглушенными гудками машин и неоновыми огнями, достаточно далекими, чтобы Сонхва не приходилось каждый раз крупно вздрагивать.              Время от времени Юнхо бросает на него встревоженные взгляды, затем наконец решается и, уложив ладонь ему на колено, крепко сжимает. Очень мило с его стороны. Мило и то, что он вообще беспокоится, и то, что пожертвовал ради него своим вечером с друзьями. Сонхва вновь охватывает чувство вины, но нервы его все еще слишком расшатаны, чтобы начать всерьез об этом задумываться.              Наконец они поднимаются в крохотную квартирку Юнхо. Та оказывается довольно чистой и уютной, в каком-то роде, хотя и слегка бледненькой. Сонхва тут же забивается в угол дивана, так и продолжая крепко обнимать подушку. Юнхо на мгновение исчезает, а возвращается уже с огромным пушистым пледом, который Сонхва с благодарностью принимает, поднимаясь с дивана и плотно заворачиваясь в него, как рулетик.              — О-о! Чуть не забыл, — Юнхо вновь куда-то уносится. Из небольшой кладовой доносится приглушенный шорох и копошение. — Утяжеленное одеяло! Сестра подарила мне его на один из праздников. Ты их пробовал? Помогают?              Сонхва кивает.              — Ага, помогают, вроде того…              Юнхо с каким-то триумфом разворачивает одеяло и укладывает его поверх закрученного в плед Сонхва.              — Хочешь чаю? Улун, например? — спрашивает он, уже доставая из холодильника бутылку.              Затем тоже присаживается на диван.              — Поиграем во что-нибудь? Или фильм посмотрим?              Собственная голова кажется Сонхва под завязку набитой ватой. Неспособный понять, чего ему хочется, а уж тем более выразить это словами, он просто поглядывает на Юнхо из своего кокона.              Терпеливо и без капли раздражения, тот крепко сжимает ладонью его ногу и предлагает:              — Хочешь посмотреть, как я играю в Стардью Валли?              Видя, как Сонхва радостно кивает, он широко улыбается. Пока игра прогружается, Юнхо сбавляет звук на минимум, даже не задавая вопросов.              Сонхва чувствует, что все лицо его опухло, а глаза болят от выплаканных слез, но возросшая было тревожность уже начинает отступать, оставляя за собой только вымотанность и глухое давление от чувства стыда и неправильности. Вытащив одну руку из-под одеяла, он делает глоток прохладного чая, который тут же успокаивает резь в его горле.              Вновь плотно завернувшись в свой кокон, он откидывается на другую сторону, утыкаясь всем телом в Юнхо, и на лице того расцветает улыбка — мягкая, будто лучи солнца.