вредные советы по борьбе с вандализмом

моя кровь краской входит в стены

я становлюсь городом

      В прихожей ещё стоит несколько небольших коробок, об которые приходится спотыкаться на входе в квартиру; в комнате, где спал и работал, на полу раскинуто два чемодана — один из них нараспашку, с кучей вещей, вываленных беспорядочно, а второй сдавлен настолько, насколько это возможно, и задвинут к стене, чтобы хоть немного освободить место.       Переезд — дело непростое, тем более — переезд внезапный и вынужденный, как тот, что случился с Марком. Ему вполне нравилась та студия, что снимал ближе к центру, пусть и своих проблем там было достаточно — соседи, например, заставившие колясками общий тамбур, и уличные камеры, висящие на каждом шагу. Наверное, для людей, помешанных на безопасности, это стало бы плюсом — и благополучные семьи поблизости, и мнимое чувство защищенности, — но Марк их трижды вертел на трёх буквах, и безопасность, и чьи-то коляски с велосипедами. Поэтому смириться со сменой обстановки, несмотря на ухудшение жилищных условий, оказалось нетрудно.       Нажитых вещей не по горло, но достаточно, чтобы сил на их разбор не хватало. Вернее, силы-то, может, и есть, зато желание тратить на это время точно отсутствует напрочь — здесь, в новом районе, это первая ночь, и есть дела поважнее, чем монотонное перекидывание кофт из сумок на полки. Этим он займется позже, когда дойдут руки — или опять будет жить на чемоданах месяцами, пока кто-то из друзей, зашедших на полторашку светлого нефильтрованного, не обстебёт его коробки в прихожей.              Сейчас, мысленно перетаскивая пункт с вещами в самый низ списка дел, натягивает старые, чуть драные кроссовки, хватает с пола сумку, которую не разбирал ещё со старой квартиры, связку ключей, куда успел перецепить брелок с фирменными девятками, и спешно выходит из дома, не собираясь тратить ни минуты.       С опаской оглядывает старый, помотанный жизнью лифт с деревянными панелями и выдавленными кнопками — в нем и свет мигает как в фильмах ужасов, и грохот от перетягивающихся канатов напоминает те кликбейтные видео со звуками из ада. Вываливается, держась за кривовато сваренные перила, на улицу, хлопает тяжелой железной дверью на входе, жмурясь от грохота; между делом, переваливает за два часа ночи, вокруг, с вполне привычным отсутствием хоть каких-то фонарей, темнота, тихо так, будто даже чих услышат жильцы верхних этажей — зато свежесть, уже летняя, не холодная, приятно щекочет, и дышать хочется глубже.              Самое подходящее время суток для дела.              Он обошел уже все переулки и закоулки родного города, оставил себя в каждой его тени. Плыл по дворам, скрываясь от фар проезжающих патрулей, привык строить невинный вид, когда в сумке гремели небрежно сваленные баллончики. Натягивал черную тканевую маску до глаз, скрывался за капюшоном, выходя на улицы — и обожал это жгучее чувство адреналина, когда линии и пятна оставались на штукатурке, бетоне, плитке, кирпичной кладке и затертых витринах когда-то работавших магазинов.              Он знал, как это делается, и был уверен в каждом следующем шаге. Его имя, сжатое до двух девяток, понемногу, постепенно оседало на языках, звучало на форумах, в пабликах и каналах — это то, к чему целенаправленно шел. Стал частью культуры.       А с переездом, оказавшись в новом, незнакомом районе, уже чувствовал, как открылась очередная локация — где есть ещё сотни точек, на которых его мысли должны запечататься акрилом, где выкрасятся новые провокационные трафареты, где выстроятся рубленными буквами с пропусками строчки из поэм и собственной прозы, не созданной для бумаги. Всё, что он делал, предназначалось для стен — для города, который любил странной, не всегда объяснимой любовью.       Грязный и мрачный, небольшой и пронизанный связями — между людьми, знакомыми через считанные рукопожатия, между верхушками, строящими свои подлые, опирающиеся на выгоду схемы, закрывающими глаза на хаос, творящийся вокруг. В его собственном городе N, постепенно утопающем в нищете и беспределе, уже не поможет русский бунт — более того, у русского бунта, беспощадного не столь по своей сути, сколь по последствиям, давно предсказан итог.       Поэтому средства для протеста, рвущегося наружу годами, приходится искать не в вилах и факелах. Его факел — искусство, его вилы — жестяные баллоны, запечатлевающие сюжеты повседневности. Если хоть один случайный зритель, врезавшийся взглядом в голос, кричащий со стены, задумается, если почувствует, что не одинок в пучине бессилия и бездействия — всё будет не зря.       Здесь обстановка как раз подходит для тех многозначительных, мрачноватых сюжетов, что обычно создавались его рукой — дома куда старее, чем там, где жил раньше, кругом старый, битый временем асфальт с развалившимися бордюрами, скамейки с отсутствующими перекладинами и подломившимися ножками, на которых пенсионерки наверняка балансируют, как на жёрдочках. В соседнем дворе, вопреки всем законам логики, зато по всем традициям, видел пару ржавых, покосившихся от времени гаражей, кем-то выставленных по центру детской площадки — на них тоже уже позарился, прикидывал, как можно будет разыграться на поеденных коррозией боках.       Сегодня, только вступив на новое поле игры, далеко идти не станет — поблизости, чуть дальше от его собственного подъезда, красуется девственно-чистая трансформаторная будка. Будто только Марка она и ждала, специально светлела выкрашенными стенами для его баллонов — всё как по заказу. Завтра, послезавтра, через пару-тройку ночей, он обязательно пойдет дальше, исследует новые места, прочешет соседние кварталы, а пока — подкрадывается к белеющим стенам, предвкушая первую оставленную тут роспись. Чтобы все, кто в теме, знали, как расширяются охваченные территории, и были готовы к появлению новых трафаретов девяносто девятого поблизости.       Коротко оглядывается. Подсвеченные окна пустеют, парковки, к счастью, в другой стороне, ближайшие камеры на достаточном расстоянии, чтобы быть уверенным в том, что пиксели не выдадут. Не сказать, что хоть когда-то камеры Марка останавливали — только в редких случаях, если умудрялся проколоться и пройти под ними без маски, зная при этом, что местные тщательно следят за обстановкой; впрочем, даже когда выдавал лицо, прекрасно понимал — никому, ровным счетом ни-ко-му не понадобится выискивать темную фигуру в множестве потенциальных преступников.       Тем более, если у заинтересованных найдутся дела посостоятельнее, чем чьи-то художества на стенах домов.       Вокруг ни души, всё идёт как по маслу. Выбирать краску долго не приходится — с черным сработался так плотно, что давно не мог от него отлипнуть. После коротких прикидок и примерок цепляет лист к стене, отходит ненадолго, убеждаясь, что контуры легли ровно.              Уже стоят новые кэпы, от которых краска подается с приятной равномерностью. С шипением цвет стелется по стене, Марк отводит баллончик дальше, замечая, что подтекает сильнее, чем он планировал. Теперь, закрыв всю плоскость листа, резким движением срывает трафаретную бумагу и удовлетворенно кивает.              Едкий запах акрила бьет в нос сквозь ткань маски, прокашливается, когда облако крошечных капель ветром сдувает в глаза. Не сказать, что это приятно — то, как привкус химии ощущается даже в горле, — но он не оставлял себя на стенах так долго, что смертельно соскучился по этому драйву, по этой вони и по этой боли в устающем указательном пальце.              От удовольствия тянет зажмуриться, когда свежая, ещё поблескивающая краска мелко стекает по низу. Силуэты ладоней, сжимающих искаженную гримасу, он ещё ни разу не оставлял, бдительные поклонники его творчества, выжидающие новый трафарет, останутся довольны; любимым и знаковым, правда, он точно не станет — так, разминка, нужная лишь для того, чтобы вспомнить принцип работы.              Неторопливо забирает сумку с земли, оглядываясь ещё раз, лишний раз убеждаясь в тишине и пустоте двора; замечает, что работал в этот раз совсем бесстрашно, не оборачиваясь каждые несколько минут — обычно, даже зная, что место непроходное, по привычке крутил головой, готовясь к столкновению со свидетелями. Но, видимо, опыт копится сам собой, и потенциальные неприятности, что могут поджидать за спиной, уже не напрягают.              Теплая, ясная ночь располагает к прогулке, не мешало бы проверить хотя бы ближайшую округу — но на сегодня Марк решает дать себе отдых, откладывая беготню до следующей ночи.              Домой поднимается по лестнице, захлопывает за собой дверь с приятным чувством нового начала — и самого себя поздравляет с полноценным возвращением в ряды вандалов после недолгого перерыва.              Всё встает на свои места, взгляд снова мозолят однообразные панельные дома, в битом временем подъезде вновь пахнет безнадегой. Та обстановка, что ему и нужна. Та, где он чувствует себя на своем месте.              За окном, несмотря на густую зелень двора, весь пейзаж изъедает серость, на облупившемся старом подоконнике, в нескольких местах прожженном предыдущими жильцами, увядают петунии хозяйки квартиры. Та просила поливать хоть иногда, Марк сразу сказал, что ничего не сможет гарантировать — но сейчас, замечая их краем глаза, вспоминает, и небрежно выливает в треснувший горшок кружку воды.              Светлеет, выступает первый рассветный румянец, птицы за распахнутым окном пускаются в крик. Заваливается в кровать, зная, что сна ни в одном глазу. На уме картинки, формы и строки, рвущиеся наружу.              Здесь, на новом месте, ещё много работы.              Он ещё скажет всё, что думает, и ещё заставит узнать о себе.

***

      У Жени, как в одном известном кинофильме, каждое утро начинается одинаково. С того, что продрать глаза, слипшиеся от трехчасового сна, приходится до рассвета, когда будильник, заведенный на четыре часа, пускается в истошный вой. Он, конечно, знает, что вставать придется рано, но всё равно неминуемо засиживается ночами — то застревая на недосмотренных сериалах, то доигрывая последнюю катку, то находя ещё миллион поводов отложить отбой.       Четыре утра — самое оптимальное время для подъема. Иногда, когда просыпаться не получается, Женя может проспать и до полпятого, но старается оставлять себе небольшой запас времени — на завтрак, смотрение в стену и борьбу с ненавистью ко всему живому.       Рабочий день начинается в пять — в пять он уже выходит из дома, обходит свои владения, прикидывает, нужно ли будет зайти в офис к начальству, чтобы взять рабочий план на ближайшую смену; обычно сам имеет представление о том, что нужно сделать, но, бывает, Алексей Николаевич звонит ему к восьми, строго зазывает к себе и выдает целую пулемётную очередь из неожиданных поручений — в доме по адресу 4В, например, кто-то раскрасил двери лифта на четвертом этаже, по адресу 1А нужно снять объявления, мозолящие глаза местной долгожительнице, а во втором доме, том, который Женя терпеть не мог за постоянно ломающийся домофон, уже на следующей неделе придется по плану перекрашивать весь первый этаж.              Летняя подработка в управляющей компании, куда его взяли на честном слове — и не без помощи знакомств, — изначально казалась вполне безобидной. Уж на то, чтобы махать валиком, у Жени ума бы хватило, а платить, несмотря на серое трудоустройство, будут лучше, чем в кофейне по соседству. Узнав свой рабочий график, правда, и впервые потратив пять часов на борьбу с рекламой мутных телеграм-каналов на стенах соседнего дома, Женя пришел в ужас, и был готов уволиться в тот же день — но родители тогда его пыл остудили, и еще через пару дней, смирившись со всеми тонкостями, работа перестала казаться такой уж нечеловеческой.       К тому же, поручения давали попроще — те же подъезды выкрашивали опытные маляры; на Женю, всё ещё приходящего в офис управляшки с круглыми от легкого испуга глазами, спихивали то, что попроще, и в какой-то момент, видимо, сжалившись, обозначили его основную функцию — чтобы в пределах их квартала, небольшого, но кипящего жизнью, не было гадостей на стенах и облупившихся подъездных перегородок.       Такой подход его вполне устраивал. К тому же, за первую неделю изучив незамысловатую должность, Женя сам начал относиться к своему району по-особому — проникся заботой и ответственностью, что ли; горделиво ходил вдоль домов, наклонялся, замечая брошенный кем-то мусор, доносил его до ближайшей помойки, и наслаждался мыслью о том, как помогает ухаживать за родными дворами.       И сегодня, опять продрав глаза в четыре утра, когда только начинало светать, почему-то зарядился хорошим настроением. И растворимый кофе получился вкусным, и бутербродами получилось наесться, и свою спецодежду — ту, которой он стеснялся первое время, но к которой привык, оценив удобство, — надевал без дурных мыслей. Сине-черный китель, синие рабочие брюки, потертые жизнью и испачканные краской кроссовки — зато замараться он никогда не боялся.       Выходит из дома, сбегая по подъездным ступенькам, отщелкивая пальцами случайный ритм — в кармане наушники, когда ещё раз утвердит сегодняшний фронт работ, заткнет ими уши, и день пойдет совсем в радость; пока музыки на фоне нет, он окунается в улицу, и заряжается этой влажной, предрассветной свежестью, тем, как со всех сторон разносятся птичьи крики — кажется даже, что душа вместе с ними поет.       Шаркает подошвами по асфальту, чувствуя, как проступают первые солнечные лучи, жмурится от удовольствия — нет, в работе ранним летним утром есть свои плюсы. Вальяжно окидывает взглядом дворы и подъезды, подмечая, что вокруг привычная чистота; скамейка около третьего подъезда второго дома, где обычно сидит теть Люба, ещё пустая — та спустится только к обеду, и, скорее всего, сегодня займется традиционным пятничным поливом.       Теть Люба — которая, на самом деле, баб Люба, но Женя всегда старался таким обращением сделать ей комплимент, — сидела на скамеечке у подъезда часами, внимательно следя за состоянием двора, и отвечала за благополучие цветов в палисадниках. Женю, сдирающего надоедливые объявления и отмывающего с двери подъезда следы клея, она однажды назвала солнечным зайчиком — и тот до сих пор иногда прокручивает это прозвище на уме. Солнечный, так ещё и зайчик — так умилительно к нему не обращалась даже мама.       В их районе ещё осталось что-то от давно забытой политики «город-сад» — высятся шумные березы и тополи, от которых аллергики каждый июнь сходят с ума, даже те деревья, что уже подпиливали, шапками обрастали поверху, и сохраняли это ощущение небольшого оазиса посреди пустыни. За зеленью во дворах тщательно следили местные жительницы, исправно выходящие со шлангами в засуху; всё, чтобы вокруг не перестало пахнуть цветущими пионами, и детям не пришлось бегать по голой земле вместо свежей, упругой травы.       Женя, улыбнувшийся разноцветным петуниям, что выращивала теть Люба, как раз проходит мимо собственного двора — где провел всё детство, играя в футбол со школьными друзьями, воображая войнушку с замысловатыми стратегиями, — и по-доброму посмеивается, вспоминая то время. Школьные друзья-то давно разъехались, прошлый год был выпускным; Женя так и остался тут, в последний момент передумав о профиле, решив готовиться к пересдаче экзаменов, весь год работать и учиться — а остальные уже разбежались, кто куда, и вряд ли ещё хоть раз скинут мяч с окна после обеда.       Проходит, и краем глаза замечает что-то черное в белесо-зеленой картинке двора. Приглядывается внимательнее, останавливаясь, резко меняя курс — и вскидывает брови, видя рисунок на трансформаторной будке.       Быть того не может. Да он только пару дней назад её перекрасил!              Быстрым шагом идет к стене, удивляется всё сильнее, подходя ближе, рассматривает трафаретное пятно — очень, конечно, высокохудожественно, и гримаса вполне интересная, но в их приличном, аккуратном дворе таким творениям уж точно не место.       Возмутительно, что кто-то протянул лапы к их чистоте и порядку. Трогает пальцем подтеки краски, собравшиеся в капли снизу — свежая, даже не досохла. Значит, кто-то беспредельничал здесь этой ночью.              — Вот уроды, — Женя бормочет под нос, отходя, и мысленно прикидывает — в список дел на сегодня, помимо отмывания двери лифта и снятия объявлений, добавляется очередная перекраска трансформаторной будки.       И даже настроение, приподнятое добрым утром, чуть-чуть портится — Алексей Николаевич явно будет недоволен, что Женя второй раз тратит белую краску из инвентаря, а её на перекраску уйдет много, вандалы-то тут наляпали черной — попробуй перекрыть черную краску белой, не убив на это десять слоев. Надо, наверное, взять грунт, попробовать растереть чужой черный акрил хотя бы в серый, чтобы не так растрачивать запасы управляющей компании.       Рабочих забот неожиданно становится больше — и Женя хмурится, шагая к офису. Ладно, он доходчиво объяснит хулиганистым подросткам, что на их территории такие фокусы не пройдут. И пусть только попробуют гадить на его родной детской площадке.