вредные советы по борьбе с вандализмом

      Марк, с трудом проснувшийся только к обеду, начинает день с проверки тематических пабликов — тех, где уличные художники обмениваются своим творчеством и делятся находками. И там, безусловно, в одном из последних постов предложки появляется его ночной трафарет — людей, что в теме, погруженных в тесную тусовку, куда больше, чем может показаться.       «Быстро нашли», — думает про себя, довольно улыбаясь, сразу же заходя в комментарии; там ничего необычного: бессмыслица без контекста, восторги и похвала от поклонников, глубинная аналитика от любителей философии, уходящая далеко за рамки того, что сам Марк закладывал изначально, и пара ёмких оскорблений от тех, кто к трафаретам относился с презрением. Профессионализм, мол, это баллончиком от руки, на высоте пяти метров и обязательно напротив будки охраны. В других случаях как граффити не котируется.       Мысленно начинает прикидывать, в какую сторону двигаться дальше, какое направление себе задать. Сегодня вечером, пока будет свободное время, надо будет заняться разработкой эскизов — все старые он уже исписал, осталась только парочка, а этого критически мало для развернувшихся глобальных планов.       Говорить хочется, целей стоит достаточно — и к реализации не терпится приступить.       Дни у Марка всегда начинаются по-разному, в зависимости от того, как прошла предыдущая ночь. Если там была вылазка, особенно поздняя, то можно и проваляться до самого вечера, откисая и прокручивая в голове давние задумки. Уже с завтрашнего дня, правда, справляться с ночными выходами станет сложнее — вмешается работа два на два, где смены начинаются в девять утра. А ещё, если не изменяет память, через пару недель стартанут вступительные экзамены, на которые он записался — и там, в суматохе с поступлением, станет совсем не до трафаретов.       Хотя на университет возлагать особых надежд не приходилось. Выдающихся талантов, которыми можно было бы впечатлять приемную комиссию, у Марка не наблюдалось, и результаты выпускных экзаменов, сданных после школы, скорее походили на оценку «удовлетворительно», чем на звонкое «отлично»; но попытка, так сказать, не пытка — кто знает, может и получится пробиться на заветную монументальную живопись, трансформировав свое частично нелегальное хобби во вполне уважаемую специализацию.       Сдирает себя к кровати только через пару часов, лениво бродит по новой квартире, ещё привыкая к обстановке — здесь ремонт старее, чем в предыдущей, вся мебель, оставшаяся от предыдущих жильцов, на стадии доживания, площадь ощутимо меньше; зато аренда обходится едва ли не в два раза дешевле — это вам не пафосный жилой комплекс, где перебивался раньше. А в два раза дешевле, между прочим, это в два раза больше денег на краску и широкоформатную пленку, которую потом можно будет лепить на стены города.       Обжитой новую квартиру не назовешь — ящики на кухне пустые, только по углам распиханы макароны со стершейся датой изготовления, которые, видимо, забыл кто-то из прошлых жильцов. Хозяйка любезно насыпала леденцы в миску на столе, но и тем столько лет, что фантики с карамелью безнадежно слиплись. Вынужденный выход до ближайшего продуктового — отличный повод приглядеть новые точки, на которые будет пристраивать свои трафареты.       Выходя посветлу, без маски, без сумки, гремящей баллонами за спиной, чувствует себя другим человеком — будто есть дневной, безобидный Марк, работающий в магазине на полставки, и его ночная версия, та, что вообще не Марк, а две замысловатые девятки, лишенные лица и черт характера, окутанные аурой загадочности и неуловимости.       Он не водил знакомств, из друзей единицы знали о специфическом увлечении — сам не спешил раскрывать все карты. С «коллегами по цеху», тэггерами и бомберами, старался дел не иметь, лишний раз не пересекаться и оставаться в стороне от банд и объединений; слишком разными были интересы и цели с теми, кого доводилось встречать. Зато в чтении споров о себе в комментариях, чьих-то восторгов и попыток выяснить, как связаться с девяносто девятым, есть что-то льстящее. Что-то, к чему и стремился все эти годы, выводя сотню без единицы на стенах.       Пока тащится по двору в сторону Пятерочки, беспорядочно шарит глазами по видам вокруг — не улавливая ни чего-то нового, ни чего-то, что пробуждало бы теплые чувства. Хотя здесь, в окружении бетонных коробок, пестрящих разнобойными оконными рамами, с проводами, черной паутиной растянувшимися между крышами, он точно был на своем месте. Пусть и ненавидел их так же сильно, как был к ним привязан.       Проходя мимо, нарочно срезая через двор, бросает взгляд в сторону трансформаторной будки, на которой оставлял трафарет ночью; здесь работает тот же принцип, что и с убийцами, возвращающимися на место преступления — есть какой-то особый интерес проверять собственные работы, оставленные накануне. И сфотографировать нормально тоже нужно — доблестный аноним из интернета, конечно, сделал эту часть работы за Марка, но умудрился завалить горизонт так, что даже не обрежешь.       Заглядывает, уже тянется в карман за телефоном — и замирает, когда видит, что его трафарета нет.       На его месте зияет бежевое пятно — белая краска, подобранная будке не в тон.       Марк, слегка ошарашенный, оглядывается воровато, проверяя, нет ли подозрительных наблюдателей, и подходит к будке поближе — и правда, из-под накатанного слоя бежевого проглядывает смутный силуэт гримасы. Закрасили, так ещё с такой скоростью. Обычно даже в самых охраняемых районах, славящихся бережным отношением к чистоте, баффы занимают несколько недель — а здесь не прошло и суток, как от трафарета избавились.       Растерянно чешет голову, глядя на стену — он с таким рвением коммунальщиков ни разу не сталкивался. На раз местные быстро среагировали, и стоит проверить, совпадение это или система.       В том паблике наверняка напишут и о баффе — кто-то из культуры будет наблюдать за тем, станет ли девяносто девятый отвечать. Нет, так просто бросать эту он будку не готов — да, он определенно ответит.       Видимо, расширяться пока рано. Теперь, разворачиваясь и продолжая путь до продуктового — чуть загруженнее, правда, чем до этого, — мысленно планирует, во сколько выйдет на вылазку. В час ночи ещё рановато, лучше снова к двум — до трех или до четырех попросту не дотянет, переживая, что стена, на которой ещё утром красовалась его работа, теперь напоминает грязное пятно.       Стучит пальцами по кассе, пока пробивают продукты, кусает губу по дороге домой, нервно топчется вокруг чемоданов, ожидая темноты — придумывая ещё одну деталь для ответки коммунальщикам. Придется, правда, вырезать новый лист, но времени достаточно — в его распоряжении вся ночь.       Уже стоя перед стеной, прикладывая трафарет из той же серии, но с другим сюжетом, оглядывается чаще — догадывается, что за будкой может появиться наблюдение. Нет, вокруг тихо, ни души, баллончик с шуршащим звуком распыляет едкую краску, капли мягко сползают по бугристому бетону; снизу прикладывает заранее принесенный трафарет поменьше, с коротким текстовым посланием — он так делал не один раз, когда хотел что-то прояснить. В сообществе уличных художников, правда, мнения насчет текстов делились — кто-то считал, что это знак непрофессионализма, раз ты не способен сказать всё, что думаешь, пользуясь только графикой.       Но здесь случай другой, и посыл совсем другой. Марк хмыкает в маску, забирая залитый краской трафарет, оценивая вид стены — и отшагивает, чувствуя, как кроссовки приминают свежую траву. Такими темпами они с коммунальщиками её затопчут, и пусть подумают эти умники из ЖЭК-а, что им дороже — красивая зелень или белая стена.       Под черным силуэтом с выделяющимся, яркими контурами, серым цветом выведены рубленые трафаретные буквы:       «БЕЛЫЙ НЕ ТОТ»

***

      — Ну урод же, а, — Женя бормочет под нос, оценивающе глядя на небольшой трафаретный рисунок, набрызганный черным по стене. У него в хозблоке как раз остался валик, которым выкрашивал будку вчера. Как чувствовал, что считать работу законченной ещё рано.       Почему-то догадывался, что новоявленный вандал ещё вернется.       Над надписью снизу он даже не задумывается — эти заумные, околофилософские высказывания придурков, возомнивших себя мыслителями, ему анализировать незачем. Думает только, что эту черную ересь, пусть и достаточно аккуратно выполненную, надо убрать как можно скорее. Из жильцов, конечно, никто не успел пожаловаться на рисунки вблизи детской площадки, даже мамочки, сидящие там каждое утро, ещё не приходили ругаться, но сам Женя чувствует ответственность за то, что на его территории процветает вандализм.       Только перед тем, как развернуться и пойти за краской, достает телефон, отходит на пару шагов и быстро фотографирует граффити. Рисунок почему-то бередит память — напоминает то ли иллюстрации из старых детских книг, то ли обложки давно забытых музыкальных альбомов. Четкие силуэты ещё хочется рассмотреть, что-то в них есть —       но оставаться на его стенах они всё-таки не должны.       Алексей Николаевич, смотрящий на то, как Женя в третий раз выносит из кладовки в офисе банку белой краски, недовольно прокашливается. Ему приходится объяснять, что вандалы совсем распоясались, и посреди двора, прямо на белой трансформаторной будке мажут черной краской. Начальник неодобрительно качает головой, но молчит — Женя чувствует, что тоже начинает раздражаться. У него, между делом, на следующей неделе должна быть премия, а за перерасход краски он может поплатиться из своего же кармана.       Валик мерно стелется по стене, уже по проверенной схеме — размыть акрил ацетоном до грязного пятна с еле видным силуэтом, сверху перекрыть тремя слоями оставшейся в управляшке краски. Комара, назойливо вьющегося вокруг, Женя сгоняет уже с яростью — ему эта эпопея со стеной не нравится совсем, и, когда та наконец-то вернулась к исходному виду — белый, конечно, снова не совпадает с цветом остальной стены, но эту проблему он никак не решит, — он решает объяснить всё вандалу совсем по-простому, раз до того не дошло с первого раза.       Возвращается домой — благо, позволял свободный график, — и там, за стареньким ноутбуком набивает в ворде обращение на горизонтальном листе. Сохраняет его на потрепанную, оставшуюся со школы флешку, топает, злой и серьёзный, до ближайшей канцелярии. Потом, сжимая в руках распечатанный листок и рулон скотча, возвращается во двор — и оставляет, наконец, предупреждение на многострадальной трансформаторной будке.              «Порча муниципального имущества является вандализмом, УК РФ Статья 214» — со скопированными наказаниями, предусмотренными по статье. А что, сорок тысяч штрафа или три месяца ареста — звучит вполне угрожающе.       Теперь, глядя на одиноко болтающийся на свежей краске альбомный листок, Женя отряхивает руки, чувствуя себя победителем. Ясно даст понять вандалу, что последует за его упорством, и какими будут последствия.              Нет, он точно не станет медлить. И ловить этого гада на месте преступления готов, и полицию вызывать, и пересматривать часы записей с камер видеонаблюдения — всё, чтобы в своем дворе сохранить порядок.       И, конечно, не лишиться обещанной премии. Об этом он беспокоится не в последнюю очередь.              

***

      Сначала Марк обнаружил бумажку, очаровательно прилепленную к с свежеокрашенной стене на скотч, и искренне оценил старания коммунальщиков. Видимо, те и вправду считали, что его могут впечатлить такие приемы.              Нет, опыта за плечами столько, что дешевым блефом не взять. Были и угрозы, и летящие в спину камни — прилетело тогда, кстати, только товарищу, Марк от рождения изворотливый, — и бега от полиции, конечно, были. Были даже застегнутые наручники на запястьях — снятые, правда, в тот же момент, когда стражи порядка поняли, что взяли обычных вандалов, не хранящих запрещенные вещества по карманам.              Поэтому он даже фотографирует бумажку на стене, чтобы запомнить трогательную попытку — и чтобы примериться по габаритам, как будет вписывать наивную угрозу в новый трафарет.              Дома, выводя контуры по широкому листу, представляет, как будет беситься коммунальщик, ответственный за несчастную будку. Наверняка с ним воюет мужичок предпенсионного — или пенсионного — возраста, сварливый и ворчливый, как и все ЖЭК-овцы, с которыми Марку доводилось общаться лично.              А общаться ему доводилось с многими. Как-то даже стоял с таким несчастным, отмывающим чей-то тэг, прикинувшись случайным прохожим, терпеливо и сочувственно кивал на возмущения мужичка о распоясавшихся вандалах. Сам, правда, знал, что тэг, который работяга замазывал, оставил Дикий, местный бомбер, успевший отметиться в доброй половине города, и мог преспокойно рассказать, где Дикий проживает, что означают буквы, выведенные им на стене, и каким составом краски он их наносил.              Но, конечно, не стал. Меньше знаешь — крепче спишь, а рабочий день, насколько Марку известно, у коммунальщиков начинается рано. Только посоглашался, мол, и вправду распоясались, и записал Владу кружок с баффом в телегу. Тот со сложившейся ситуации посмеялся, и следующей ночью обновил свою метку на том же месте.              Пока режет лист и собирает баллоны, задумывается — вообще-то, нет ничего принципиального в том, чтобы раз за разом впечатывать трафарет именно здесь, на бетонной коробке, стоящей в собственном дворе. Тем более, изначальный эскиз, воплощенный там, в окружение вписывался куда лучше, чем переработанный и подготовленный к третьему заходу.              Но всё это стало чем-то вроде игры на терпение — и у Марка его точно хватит, как и черной краски в баллонах, закупленных с запасом. А вот сдадутся ли отчаянные блюстители чистоты — вопрос хороший; он и проверит, выбираясь на очередную ночь, припечатывая лист к стене — и снова доставая баллон из брошенной на земле сумки.              К тому же, за ситуацией и вправду наблюдал кто-то из местных, транслировавший развязавшуюся дуэль в тематическом паблике. Так же оперативно, как и первый трафарет, в предложку отправили фото баффа, за ним новый эскиз, новый бафф с объявлением — следующий ход за девяносто девятым. В комментариях все с нетерпением ждали продолжения сериала — Марк был уверен, что не даст поводов зрителям заскучать. Больше эскизов — больше мыслей, высказанных без слов.              Пусть и мыслей в эскизах осталось меньше, чем банального желания показать, что валиком его не остановишь.       Просто игра на терпение.              

***

             Теть Люба, с которой Женя в упор не хотел сталкиваться, насела на уши — её любимые разноцветные петунии кто-то безжалостно сорвал. Старушка была твердо уверена, что Женя, как сотрудник жилищно-коммунальной службы, должен знать в лицо всех, кто появляется во дворе — и без труда, по первой же просьбе установит виновного в исчезновении бутончиков из клумбы.       Объяснить, что он понятия не имеет, кто мог совершить это страшнейшее преступление, не получилось — уже хотелось в ответ излить душу, пожаловаться как следует, что сам борется с неизвестным вандалом второй день. Если бы мог так легко вычислять, кто пакостит во дворе, давно бы пресек все беспорядки — но он не может. Только мажет валиком, как идиот, в надежде, что вредительствующим подросткам когда-нибудь надоест.              Алексей Николаевич хорошему настроению не способствует. Обложившись кипой бумаг и сухо делая замечание по внешнему виду — видите ли, китель расстегивать нежелательно, и неважно, что на улице жара за тридцатник, — начальник напоминает, что вот-вот состоится плановая проверка от управляющей компании, по итогам которой могут решиться и исходы премии, о которой Женя грезил с самого начала подработки. Деньги там, конечно, невеликие, но точно больше, чем половина всей суммы, что смог бы заработать за время, проведенное с валиком и шпателем в руках.              И ему, пашущему честно и на совесть, меньше всего хотелось её лишиться из-за чьих-то развлечений — при том, что и неприятности начались как специально перед проверкой.              Очередной ночью не получается уснуть совсем. И с пятой серии начатого сериала сюжет резко завернул, и глаза не закрывались в упор, даже когда честно пытался увести себя в сон. От рук даже после душа пахло ацетоном и резиной, каменные от усталости запястья неприятно ныли, открытое настежь окно не спасало от духоты.              Встав в четыре утра совсем без сна, влил в себя густой растворимый кофе едва ли не против воли; погода к рассвету испортилась, и из дома, борясь с прескверным настроением, Женя выполз в дождливый, посеревший двор. Заглядывать на треклятую трансформаторную будку, с которой начинался уже не первый рабочий день, он по-настоящему боялся, и не зря.              Даже издалека понятно — снова трафарет, снова черный. Аккуратно выведенный вокруг его оставленной угрозы на альбомном листе. Карикатурная фигурка человечка, держащего в руках наклеенную Женей бумажку.              Нет уж, это конечная. Теперь, если до вандалов не дошло по-хорошему, придется объяснять по-плохому.              

***

      Марку с работой, как ни крути, капитально повезло — любому художнику-граффитисту не представить места лучше, чем магазин отделочных материалов. На то, чтобы разобраться в шпаклевке, ушло какое-то время, но теперь он знал практически все составы, что были расставлены на полках, блестяще разбирался в плинтусах и ламинате, помнил ценники на добрую треть кафельной плитки и, что самое главное, имел небольшую скидку на аэрозольную краску. Ту, которая ему и нужна.              В общем, копаться в ведрах и банках, помогать работягам, выбирающим краску для стен, и тягать рулоны с обоями, периодически закупаемые десятками, ему даже нравилось. Зарплатой не баловали, зато график позволял совмещать работу со специфическими увлечениями. Пусть и сейчас, подорвавшись к девяти после ночного покорения трансформаторной будки, приходилось прикладывать недюжинные усилия, чтобы не задремать на прилавке.       Только к обеду раздается первый звон колокольчика над входной дверью — в магазин вваливается посетитель, и Марк, подсобравшись, коротко здоровается. Кучный мужик, проигнорировавший приветствие, уже подходит к кассе, молча выкладывая перед собой один маленький валик. Сзади, пока тот возится с терминалом, снова раздается звон колокольчиков — удивительный ажиотаж для их узкоспециального магазина.              — Здравствуйте, «Хардкор» по чём у вас? — голос вошедшего Марк узнает сразу же, и второпях впихивает валик с чеком мужичку; дождавшись, когда тот скроется за дверью, к прилавку вразвалку подходит Влад, сдергивая капюшон на ходу. — Ты чё там устроил? Не надоело на одном месте вазюкать?              — Да прикольно же, — Марк с запозданием тянет руку для приветствия, замечая, что у того на руках жёлтые пятна — тоже, видимо, недавно красил. — Всё хочу проверить, кто раньше сдастся.              — Я бы уже забил десять раз, дальше бы пошел. Хер с ней, с будкой, чего в ней интересного?              — Говорю, дело принципа, — жмет плечами, не получая особого удовольствия от разговора, поглядывая на дверь косо — мысленно надеясь на появление клиентов, которых можно сделать оправданием для мягкого выпроваживания приятеля.              Нет, у них были неплохие отношения, но от одного присутствия Влада Марк частенько уставал. Он в принципе не хотел заводить дружбу с кем-то из культуры, предпочитал быть одиночкой — с Диким они познакомились случайно, столкнувшись под железнодорожным мостом с баллонами за спиной.       Как-то минимально сошлись — Влад тогда выручил, одолжив перчатки, и оказался недурным собеседником. Имел, правда, свои заскоки — как минимум, занимался тэгами, и ничего, кроме абстрактного «покорения территории», в свои росчерки не вкладывал; над Марком, находящим объяснение каждому штриху, наоборот смеялся, твердо заявляя, что искусство мертво.                    Да, и тогда же Марк по дурости проболтался о месте работы — после такой оплошности сталкиваться с Владом пришлось регулярно.       — Лучше бы делом занялся. Я собираюсь бомбить состав на следующей неделе. Хочу собрать народ, серьёзно выходить, от хвоста до кабины. Пойдешь? — Влад поднимает брови в ожидании, и сразу строит разочарованное выражение лица, когда Марк резко машет головой.       — Не моё. Своих забот хватает.              — Как обычно, ясно. Но мы шума поднимем больше, чем ты со своей будкой, учитывай, — тот бормочет, улыбаясь самодовольно, прокручивая широкие кольца на пальцах. Выждав паузу, он кивает на стеллажи за спиной: — Это, кстати, мне кисти нужны новые. Братскую скидочку сделаешь, да?              Марк только вздыхает, послушно протягиваясь под стол за корпоративной дисконтной картой. Пока смотрит на перстни Влада, чуть измазанные краской, замечает на них выгравированный глаз — и сам собой на ум приходит новый эскиз.              Когда дверь за ним закрывается, Марк уже чертит в небольшой записной книжке первые наброски, жирно выводя линию за линией. Видимо, уже сегодня будет, с чем идти на улицы.       Может, даже не придется возвращаться к той же будке, если неугомонные коммунальщики сдались. Вспоминает про паблик, заходит туда быстро, листает ленту — и, ожидаемо, находит новый бафф.       К слою бежевой краски, мешающейся в серо-бурое грязное пятно из-за кучи слоев, он был готов, даже как-то воспрял духом; каждый виток этой затянувшейся дуэли нагоняет интерес. Нет, войной с железнодорожниками займется кто-то другой — ему есть чем себя развлечь и здесь.       И, что ж, всё-таки трансформаторная будка.