вредные советы по борьбе с вандализмом

      «99NATION» — заголовок, пестрящий над последним постом в паблике. Провокационный трафарет, оставленный на стене центрального отдела полиции, навел столько шума, что в личку опять посыпались сообщения с неизвестных аккаунтов, Влад, появляющийся на горизонте редко, позвонил среди ночи, нахваливая проделанную работу, и респекты, когда-то потерянные из-за фото с валиком, вернулись в удвоенном количестве.       Мэрия, получается, Марка не подкупала — или с соседнего кабинета вовремя не донесли.       Ещё, если совсем откровенно, последние дни сон никак не шел. Сюжет трафарета был таким, что его вполне могли не спустить с рук — а там, при должном желании, анонимного художника смогли бы достать и из-под земли. Стражи порядка терпели многое, но редко терпели уколы в свой адрес.       Хотя кое-что всё-таки успокаивало. Во-первых, шел третий день, а подозрительных фигур у подъезда по-прежнему не появлялось; во-вторых, на тесной кухне, замурованной в старом доме, упакованной в облезшем дворе, он который вечер сидел не один — и сейчас Женя снова пришел, и лениво листал телеканалы, бубня под нос что-то гневное про рекламу.       У него под глазами, которыми сверлил запылившийся экран, глубокие тени — хотя высыпается наверняка, не работает ведь, может валяться до последнего; впрочем, за его онлайном Марк украдкой посматривал — выяснил, что режим сна у них схожий, в ночном бдении всё-таки сойдутся. А что, уживаться-то как-то надо — перестраиваться на жаворонковый режим он ни за что бы не согласился, каким бы хорошим Женя ни был.       У Жени, вяло разминающего шею, не обращающего внимание на пристальный взгляд Марка, небрежно сбились волосы на одну сторону — кажется из-за этого непривычно-неряшливым, потрепанным, что ли. А раньше — ну, чуть больше месяца назад, — всегда ходил с пафосно-аккуратной укладкой, и поправлял её каждые две минуты.       Вот оно, дурное влияние на наглядном примере. Или Жене (в это хочется верить больше) уже неважно, как он будет выглядеть в его компании. Комфортно, что ли — как бы ни тянуло поскрести язык наждачкой от этого приторного слова.       У Марка, разбирающегося в людях хуже, чем в напольных плинтусах, никогда не получалось предугадывать, кем окажется встреченный человек. Ни разу его ожидания не совпадали с реальностью — чаще приходилось удивляться, сбегать, неловко делать вид, что знакомы-то не были, и поражаться, как первое впечатление переворачивается на сто восемьдесят и перпендикулярно.       С Женей, тянущим «ой, бля-я» на очередную рекламу с расфуфыренным инфлюэнсером, примерно так и вышло. Догадаться, что воображаемый усач с валиком станет сидеть на его кухне по вечерам, лежать поперек кровати, не давая забрать плед, и варварски менять систему хранения акриловых маркеров, выложенных не по цветам, а по цифровым кодам — ну, было решительно невозможно.       Получается, что с такими непредсказуемыми знакомствами иногда приходилось влюбляться. Неожиданно, ловя себя где-то на полпути, останавливаясь посреди магазина в разгар рабочего дня, не реагируя на скромный вопрос работяги-покупателя, стоящего за спиной с тремя шпателями.       Ладно, «иногда» — не самое подходящее слово. С Марком, привыкшим привязываться к людям только ложным узлом, что распускается от малейшего рывка, это случилось впервые.       Сейчас и не скажешь, как так вышло. То ли попросту отвык от того, что люди в его жизнь могут приходить сами, то ли в Жене, появляющемся на горизонте критически часто, задевающем какие-то особые фибры души — нападающим на то, что Марку казалось важным, — было слишком много напора. И смотрел он не так, как смотрят остальные, и говорил он — даже оскорбления — так мягко, что в какой-то момент его голос стал отдаваться в голове эхом.       Его хотелось слышать рядом, и неважно, в каком ключе — пусть бубнит недовольно, кричит яростно, монотонно читает нотации, да пусть хоть поет что-нибудь из попсы, не попадая ни в одну ноту. Только бы был — и от этого неестественного, заевшего на подкорке желания, Марк едва ли не покрыл бестолковыми трафаретами все подъезды во дворе — чтобы потом был повод выловить несчастного Женю, затирающего всё это безобразие, и ещё раз поймать его взгляд на себе.       Потому что от того, как он смотрел, хмурясь и поджимая губы, всё остальное почему-то теряло значение.       Марк был уверен, что Женя в его жизни больше не появится. Что тот раз, когда они покорили путепровод, станет яркой точкой, не более того. Взаимности не ждал и близко, не рассчитывал, что Женя ответит — рискнул одним разом, как привык, не утруждаясь мыслями о том, куда кривая может вывести. Ещё с детства, выводя для себя принципы, по которым стоит жить, пришел к выводу — делай, что делаешь, и будь, что будет; он и делает — иногда расплачивается за ошибки, иногда борется с последствиями, иногда понимает, что попал точно в цель.       Оглядываясь назад, прикидывает, чем могло обернуться импульсивное решение — ну, мог и с моста улететь, распластавшись в лепешку, мог и самый эпичный удар в лицо получить — в таком-то живописном месте. Мог просто выслушать в свой адрес охапку добрых слов, и не увидеть Женю больше никогда.       В реальности всё оказалось куда лучше. Как минимум, он живой, и челюсть не выбита. Как максимум, теперь повторять ту шалость на мосту можно неограниченное количество раз. Желательно, правда, в другой обстановке — адреналина получается меньше, зато приятно точно так же. До мурашек.       И повезло же так нарваться.       Женя его руку, сжатую под предлогом моральной поддержки — хреновый, правда, предлог, да и оправдываться, к счастью, не пришлось — так и не отпустил. И чересчур уверенно влез куда-то в самый эпицентр его жизни, распихивая всё и всех руками и ногами, занимая собой всё пространство разом. Оказался везде — в мыслях, в разговорах, в его квартире, в строчках, которые писал в записной книжке перед сном, пытаясь не упустить удачно сложившиеся буквы.       Не знал уже, правда, будут ли эти строчки пестреть на городских стенах — ему просто нужно было вылить куда-то всё это, непривычно клокочущее внутри.       Марк не был против того, как тот влез в его жизнь. Не мог быть против. И не мог задавить улыбку, глядя на ютящегося на табуретке Женю — слишком большого для этой маленькой кухни, слишком красивого для этого грязного города, слишком правильного для неправильного Марка. Весь он — слишком, но вклинился так плотно, что представить себе следующий день без звонка в домофон, беспардонно раздающегося к обеду, уже не получалось.       — Короче, — Женя встрепенулся весь, досмотрев короткий репортаж регионального новостного телеканала, и развернулся с пугающим воодушевлением: — Знаешь, что я ненавижу? Зарплаты врачей. Про них что-нибудь сделай.       — Ух ты, — Марк, лениво подпирающий подбородок, смотрящий на Женю с ещё не прошедшей восторженностью, расплывается в улыбке. — То есть ты промывал мне мозги, что гадить на городских стенах неправильно, а теперь подкидываешь идеи?       — Я уже испачкал руки. Деваться некуда, — тот невозмутимо пожимает плечами, разворачиваясь обратно к телевизору, тяжело вздыхая: — Но ты лучше подумай, а то я сам пойду что-нибудь делать. Потом будешь краснеть и плеваться.       — Хочешь, пойдем сегодня? У меня про палки ещё один трафарет лежит, надо его пристроить. Про врачей я беру на обдумывание.       — Погнали, — по-прежнему невозмутимо, буднично и расслаблено; и этот человек пару недель назад что-то спрашивал про мораль. — А не боишься, что будут ловить жестче?       С полицейским участком и вправду вышло громко — куда громче, чем Марк рассчитывал, организовывая маленький акт протеста. Фотографии граффити опубликовал местный новостной паблик, посыпались реакции — и положительные, и не очень. Никаких официальных заявлений, по счастью, никто не делал, но и следить за порядком наверняка станут пристальнее — попадаться на глаза лишний раз, пока шум не уляжется, лучше не стоит.       — Вряд ли будут учащать патрули из-за одного упыря, — отзывается устало, хотя сам не имеет понятия — да и, если совсем откровенно, не слишком об этом волнуется. Хотя Женю подставлять не хочется — взвешивать риски всё равно придется. — И что, ты покараулишь, если пойдем?       — Я подумаю. Я всё ещё могу оказаться агентом под прикрытием, втершимся в доверие, и всё ещё могу сдать тебя полиции за грамоту, — Женя хитро улыбается, склоняя голову — совсем домашний, ещё заспанный; сидит здесь, допивая свой пафосный чай, который зачем-то принес из дома, и смотрит на Марка так, как на него никто и никогда не смотрел. — Но я не буду.       — Я всё ещё могу оказаться агентом под прикрытием и привести тебя на растерзание толпе обезумевших вандалов, — Марк хмыкает, мысленно представляя эту картину — не к чести уличных воинов, но с Женей, задавшим вопрос о целесообразности росписи стен, там и вправду могли сотворить страшные вещи. — Но я не буду.       — Получается, полное доверие?       — Получается, мы идем красить сегодня?       — Я не соглашался.       — А я ещё даже не начинал просить.       — Какие у тебя планы на будущее? — вопрос, заданный Женей после короткой паузы, из разговора выбился — и Марк, слыша его, удивленно поднимает взгляд, на доли секунд теряя улыбку.       Догадывается, к чему тот клонит, но в упор не хочет окунаться в серьёзные, важные мысли. Это утро — которое, на самом деле, день, даже вечер, но не с их графиком — до той степени оплот спокойствия, что рассуждения о том, что будет завтра, через месяц или в ближайший год, впускать в него категорически не хочется.       Хотя уже понял, что с Женей такие трюки не пройдут — он из тех, кто на второй день знакомства спросит, что вписывать в брачный договор. Марк таких людей не понимал, побаивался и обходил за версту.       Но в людях он по-прежнему разбирается паршиво.       — Завтра, наверное, поеду отвозить документы в универ. Послезавтра на работу. Ну, за продуктами ещё сходить надо будет.       — Я не об этом, — Женя проговаривает нетерпеливо, еле как дослушав; естественно, понял сразу, что Марк увернулся специально. — В целом. Какие планы на будущее в целом?       — Жить свою лучшую жизнь? — отвечает тихо, низко — с совершенно невозмутимой улыбкой. — А у тебя?       Женя какое-то время оценивающе смотрит в ответ, и, видимо, решив что-то для себя, начинает говорить с уверенностью, выделяя интонацией каждое слово:       — В университет поступить, стать уважаемым специалистом, служить на благо общества. Я от тебя примерно такого же перечня ждал.       — Отличный план. Для баланса я готов быть анархистом, раскидывающим коктейли Молотова за твоей спиной, — Марк только плечами жмет, замечая, как Женя давит недовольной миной смешок. — Как раз на контрасте сработаемся.       — Ты ужасен, — тот цокает осуждающе, хотя лицо выдает, что сам готов рассмеяться; где Марк не пройдет здравым смыслом — возьмёт харизмой, зная свои сильные стороны. Срабатывает ведь. — А если серьёзно?              — Серьёзно? За коктейли Молотова срок большой, готов обойтись бумажными стаканчиками.       — Придурок, — Женя отзывается, закатывая глаза, отворачиваясь обратно к телевизору. — Знал бы, на что подписываюсь, не полез бы в эту Халу Вандалу.       — Отвечаю за деструктив в этом захолустье, — Марк расправляет плечи горделиво, потягиваясь заодно, замечая, как тот продолжает улыбаться. И всё, кажется, хорошо — пока они беззаботно смеются, не всерьёз говоря о том, что будет дальше, всё хорошо. — Да ладно, не переживай так. Всё будет куда спокойнее, чем кажется. И без бунтов.       — В ссылку я за тобой не поеду, сразу говорю, — тот бормочет, равнодушно всматриваясь в телек — но всё равно коротко оборачивается, наблюдая за чужой реакцией. Так же, как и в самом начале, когда они только познакомились — пытаясь выгнуться и глянуть незаметно, но выдавая себя при этом с потрохами.       — Как же так? — Марк театрально хватается за сердце, откидываясь к стене: — А я думал, что это любовь.       Женя прыскает, поджимая губы — и ничего, к счастью, не отвечает.       Говорить не хочется совсем. Делать выводы, вешать ярлыки, обвязываться обязательствами — тоже.       Марку, только на секунду задавшемуся вопросом о любви всерьёз — скорее, конечно, о влюбленности, негоже ведь ему, человеку улицы, с разбега ударяться в высокие материи, — достаточно одного взгляда, с которым Женя, вывернувшийся вполоборота, слушал шутливые претензии.       Там столько всего — снисхождения, расслабленности, необъяснимой нежности. На Марка так никто и никогда не смотрел. То, как ему высказывали нежность другие — часто и громко, четко и по буквам, — не шло ни в какое сравнение с нежностью, которую даже не попытались оформить в слова. Выдали так, молча. Вывалили, скорее, особо не стараясь.       А Марк это всё, беспорядочно вываливающееся, видит. И подбирает, и тянет к себе машинально, и понимает, что пошел бы драить кухонной губкой каждую многоэтажку в их микрорайоне, если бы Женя попросил — с этой же нежностью во взгляде.       Он весь, смотрящий так внимательно, выметает из головы всё, о чем Марк привык думать в каждую свободную минуту. О процентах и статистике смертности, о политиках и войнах, об обществе потребления и индустрии развлечений.       Женя зачем-то так вдумчиво говорит, зачем-то говорит так серьёзно, что порядка в жизни хочется и вправду. Не того эфемерного, глобального, о котором грезил в старших классах — а простого, личного, в границах своей собственной жизни. По крайней мере, до смешного серьёзному Жене порядок важен — что-то же он в нём находит.       Может, тоже попробовать?       Уже собирая сумку с баллонами и трафаретами, Марк в первый раз думает, что не слишком-то хочет идти — вся злоба, которую привык вымещать акрилом, сдулась и уменьшилась, как пугающая тень огромного волкодава, оказавшегося йоркширским терьером, сидящим перед лампой; даже стыдно, что куда-то делась былая воинственность. Может, достаточно оторвался с отделом полиции, а может и состарился так быстро — выжал из него Женя все соки за каких-то пару дней.       Сейчас ему и агрессивные, гротескные эскизы поднимать не хочется. Слишком резкие и грубые, не отзывающиеся внутри привычным «посмотрите, что я чувствую» — нет, в Марке, замершем над сумкой с баллоном в руке, сейчас по горло других ощущений. Совсем других эмоций, которые выразить мог бы и не на улицах.       В строках, записанных неровным почерком в записной книжке, больше лирики, чем обличения.       В нем сейчас всё заполняет незнакомое, подзабытое. Не отпускает что-то, о чем хочется говорить с трепетом и придыханием. Без агрессивных рубленых букв и подтеков смоляно-черной краски. В тесной комнате, стоя рядом, чувствуется тонкий, уже ставший привычным запах Жениного парфюма — горьковатый, терпкий. Его меньше всего хочется перебивать едким акрилом.       — Короче, нет, — выдает на одном дыхании, резко выпрямляясь, оставляя баллон одиноко лежать на полупустой сумке. Женя, сидящий рядом, задумчиво крутящий в руках маркер, поднимает удивленный взгляд. — Пошли гулять. Без всего этого.       — Да ну, — у того разом и недоверие, и радость, и грусть в глазах — так и не поймешь, как среагировал. Но он улыбается, пусть и с сомнением сводит брови: — Нет, я-то не против, но поворот неожиданный.       — Поднимайся. Дойдем до набережной? Отсюда недалеко. Я любил там гулять раньше, когда прогуливал уроки, — речь становится быстрой, устоять на месте сложнее — Марк, загоревшийся идеей, перестает быть человеком, и стремительно превращается в сгусток энергии. — Там ещё уступ есть, где посидеть можно, спуститься к воде. И там патрули не ходят, по пиву можно взять. Пойдем?       — Пойдем, пойдем, — Женя смеется, и умильно склоняет голову, когда видит перед собой протянутую ладонь. Маленький жест, быстро вошедший в привычку. — Не пожалеешь потом, что баллончики не взял?       — Забей. Подождут, — Марк, сжимающий его ладонь в своей, тянет к выходу — думая, что сейчас меньше всего хочет вспоминать о ненависти. У него тут, кажется, конфетно-букетный период — и подождут эти черти из верхушки, он доберется до них попозже. Нетерпеливо шнуруется, толкаясь в прихожей, наспех проверяя вещи; ключи с фирменными девятками, под подбородком маска, нацепленная по привычке — хотя теперь её можно снять и засунуть в карман. Спрашивает на ходу, уже распахивая входную дверь, опуская голос, когда речь эхом отдается по подъезду: — Кстати, сколько тебе в управляющей компании платили?       — Да копейки мне платили! — едва поспевая, Женя следом вываливается из квартиры, держится за криво сваренные перила, первым начиная спускаться. — Разрисуй им двери, а? Там начальник хороший, конечно, но остальные... Блин, я диспетчершу и завхоза терпеть не мог.       На улице, когда они выходят во двор, по-летнему тепло, но по-ночному свежо. Привычная темнота — фонарей здесь, конечно, нет, одни только подсвеченные соседские окна, и мерцающие светильники над подъездами, окруженные тучками мотыльков. Битый асфальт, гнутые мусорки, сломанные лавки — а у Марка, между прочим, в неразобранном чемодане лежит молоток, забранный из магазина по списанию. Можно будет и подлатать.       — Но ты про врачей обязательно сделай. Знаешь, в идеале на больнице — или где-нибудь рядом, чтобы все видели. Только такой, красивый, чтобы все поняли, — Женя бормочет, спрыгивая с бордюра, глядя на Марка внимательно: — Говорю, или я сам пойду делать. Если украду у тебя один баллончик, ты даже не заметишь.       — Да хоть два укради, мне не жалко, — посмеивается, кивая, думая про себя — в какой момент они так ловко поменялись ролями? — Сделаю, сделаю. Если хочешь, вместе захерачим. Место ты поможешь выбрать.       — Марк, — тот заговаривает несмело, хватая за предплечье, дергая за подвернувшийся рукав ветровки: — Я тут подумал. Пообещай, что не будешь совсем хрень творить, ладно?       — На каком основании? — спрашивает сквозь улыбку, оборачиваясь, замечая, как тот пристально смотрит в глаза — и всё ещё не отпускает сжатый рукав. Нет, Марк никому и ничего обещать не будет — эта мышеловка хлопает по шее так, что запоминается на всю жизнь.       — Я решил, что в ссылку всё-таки поехал бы. Но ты тоже не перегибай.       Или всё-таки будет.       Подсвеченные окна пустеют, никаких камер и никаких свидетелей. Одни только пыльные улицы под ногами, паутины проводов над головой, старые, обитые дождями дома-коробки, пестреющие разнобойными межпанельными швами. Марк эти облупленные дворы, которые ещё примут на себя его краску, любит странной, совершенно необъяснимой любовью — и искренне рад, что с ними повязан.       Тихо так, будто каждый чих услышат жильцы верхних этажей. И негромкие разговоры, и громкий смех, заполняющий затянутый темнотой двор, они наверняка слышат.       Пусть не злятся на них, пусть на одну ночь отнесутся с пониманием. А вообще, о том, как хорошо Женя шутит, когда злится, Марк хотел бы рассказать всему миру — и обязательно расскажет, процитирует его искрометные оскорбления, когда будет писать мемуары. И про ссылку как-нибудь упомянет. Завуалированно, конечно.       Чтобы знали о том, как неумелый ЖЭК-овец, липший к нему посреди двора, чертовски хорош. И как добился своего —       трансформаторная будка ведь по-прежнему белеет выкрашенными стенами.       На то, как Женя разочарованно дует губы, замечая чистую стенку на набережной, и ругается, что баллоны всё-таки нужно было брать с собой, внимание обращать не стоит. Это так, нюансы.       Как там, любое действие рождает противодействие? За что борешься, на то и напорешься? С кем поведешься, от того и наберешься? Вариантов, как съязвить, изводя пропащего Женю, хватит ещё на пару лет с лихвой — а там, хочется верить, найдутся и новые.       И пусть не смотрит с таким укором, нависая сверху, пихая под бок, пока усаживается рядом на бетонный парапет набережной — сам виноват, что сунулся.       Не буди лихо, пока оно тихо. Да, даже не на пару лет — Марк сможет успешно отстреливаться ещё полжизни. Ветер меняется, реку снизу, подсвеченную с другого берега, ведет мелкой рябью.       Повезло же.       — Бля, — Марк подает голос, всматриваясь в воду, не отрываясь ни на секунду. Женя переводит взволнованный взгляд сразу же, переставая так расслабленно улыбаться. Интересно, к чему он морально готов? К новым планам поиска неприятностей? К уже появившимся новым неприятностям? — Петунии полить опять забыл. Хозяйка квартиры просила. Они уже сдохли, наверное.       — Идиот, — Женя толкается недовольно, тут же натягивая капюшон — понемногу холодает. — У теть Любы попрошу новые дать. Хрен их знает, живут ли уличные петунии в горшке. Ну, она знает, наверное. Спросим.       Вдалеке, над линией горизонта мелькают навигационные огни пролетающего самолета — мысль о том, получится ли когда-нибудь сбежать из этого грязного города, опутанного связями, проскальзывает сама собой. Хочется ли?       — Если надо будет, я с клумбы украду, — Женя договаривает, косясь на Марка, — Терять нечего. Отцветут уже скоро.       И этот человек что-то говорил про мораль.       Да, поводов съязвить хватит на целую жизнь.