лучше просить прощения после, чем разрешения перед
13 марта 2025 г., 22:06
Сообщение приходит ближе к вечеру. Короткое «Надумал?» с ухмыляющимся смайликом, который Женя легко мог представить на лице собеседника. Отвечает не сразу, даже не читает, давая себе время подумать, не бросаться на рожон раньше, чем как следует оценит ситуацию.
Подумать, правда, получается недолго — через пару минут бросает «Надумал, иду», тяжело вздыхает, проверяет, выключил ли утюг, и садится на кровать, ожидая новых сообщений и команды выдвигаться.
Как докатился-то до жизни такой? Мама с папой вроде хорошо кормили, хорошо поили, воспитывали как следует — а сын всё равно решил пуститься во все тяжкие. Что уж тут поделать, у Жени в жизни не было больших развлечений, чем футбол после школы и компьютерные игры по ночам. А тут — он, конечно, понимает, что это всё неправильно и противозаконно, но соблазн оказаться в центре вопиющего акта вандализма, испытать на себе ежеминутный страх патрулей, способных вырулить из-за любого угла, так ещё и попить пива — нет, он не мог отказаться.
Такие предложения и вправду поступают нечасто.
Ответ прилетает не сразу, зато удивляет так, что Женя вздрагивает, читая сообщение. Там, не размениваясь на прелюдии, только номер квартиры, и указание приходить. Подъезд и так известен — около него они уже встречались.
От своего дома топать минут пять, и он снова тяжело вздыхает — и на что подписался? Но всё равно спешно собирается, хватает рюкзак с каким-то минимальным количеством случайных вещей, которые могли бы понадобиться, и вываливается из дома, предвкушая намечающееся приключение.
На улице уже стемнело, время за десять; Женя, ещё до конца не перестроившийся с рабочего графика, сейчас с радостью бы пошел умываться, чистить зубы, заправлять постель и ложиться спать, но зачем-то плетется по родному двору, самого себя ругая: так яро выступал за чистоту и порядок, а кем стал в итоге? Должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему.
Но у зла, если честно, просто были свои козыри. За злом было сложно не пойти, когда то начинало улыбаться, с издевкой называя «Женечкой», и предлагало пиво за свой счёт. Надо, наверное, остановиться, перепроверить все свои морально-нравственные компасы — уж слишком просто оказалось Женю купить.
Да и не скажешь, что он особенно сопротивлялся.
В квартире у Марка, куда Женя заходит медленно и с опаской, ничто не выдает его злодейскую сущность. Чем-то похоже на бабушкину двушку по антуражу — старая рыжая мебель, желтые обои с цветочками, запылившиеся занавески. Даже пахнет так же, как в бабушкиной квартире, только примешивается незнакомый душок химии — потом, когда увидит рабочий стол, поймет сразу, что так пахнут едкие акриловые маркеры.
— На, — Марк, успевший сходить на кухню, хлопнуть дверцей холодильника и вернуться обратно, вручает обещанную банку пива прямо в прихожей. — Это для смелости.
Вот оно, сущее зло. В розовых резиновых тапках, футболке с непонятной надписью и черных джинсах с дырками на коленях. Они ещё и в облипку. Господи, джинсы в облипку, с дырками на коленях — либо с этим Марком что-то не так, либо всё-таки с джинсами, но Женя смотрит на них непозволительно долго, приоткрыв рот от удивления. Артефакт времен две тысячи семнадцатого, не иначе.
Пока Женя расшнуровывается, боясь натоптать у того в прихожей, замечает неразобранные коробки. И вправду недавно переехал? Тогда понятно, почему до его появления с уличными художниками не появлялось никаких проблем. Сейчас, впрочем, проблем нет, это вообще уже не Женина головная боль — мало того, что он свободен, как птица в небесах, так ещё и сам теперь относится к кругу лиц, наносящих ущерб внешнему облику города.
Заглядывает на кухню — обычная, ничем не примечательная, даже с маленьким балкончиком. В комнате, откуда и пахло акриловыми маркерами, уже видится что-то, явно указывающее на род деятельности нового знакомого — по полу разбросаны трафареты и листы с рисунками, на столе, помимо нескольких стаканов с ручками и маркерами, ещё десятки баллонов и флаконов краски, и даже на кровати, небрежно застеленной каким-то цветастым пледом, лежат помятые, местами вымазанные краской листы трафаретных форм.
Сам Марк, как дракон над сокровищами, бегает из угла в угол, переступая через листы и баллоны, пихает что-то в сумку, что-то неаккуратно складывает, убирая с дороги. Женя за ним наблюдает молча, забыв открыть пиво, и не знает, куда себя пристроить — только и остается стоять около дверного косяка, потому что всё остальное пространство занимал либо ураган-Марк, либо плоды и инструменты его творчества.
— А, точно, — тот хватается за голову так, будто до этого они вели беседу, и он отвлекся от мысли, а не спохватился посреди бесцельного бега по комнате. Добирается до стола, берет свою банку пива — такую же, как у Жени — вскрывает её с шипением, и, протягиваясь через листы, тянет руку, чтобы чокнуться. — Ну, за грядущий успех предприятия.
— Я думал, что мы после будем пить, — Женя бормочет, неуверенно опуская глаза на свою банку; впрочем, кто он такой, чтобы диктовать свои правила — если велено пить, значит нужно пить. И смелость ему и вправду не помешает. Срывает жестяной замок, тянется в ответ, чуть не проливая на работы, лежащие на полу под ними — и, глухо чокнувшись, неуверенно отпивает. На вкус так себе, но делать нечего — угостили же.
— А мы и после будем, — Марк вскидывает брови со взглядом, полным задора, одним махом, видимо, проглатывает треть банки — и снова хватается за баллоны, начиная рассортировывать их по цветам. — Сейчас для разгона просто.
— Ты уверен, что то, что ты задумал, это безопасно? — начинает с сомнением, переминаясь с ноги на ногу, опасливо поглядывая на улицу — раньше вообще не любил выходить из дома по темноте. Он и закон нарушать, вообще-то, не любил. Тут только один комментарий — картинка «Люди меняются», где Женя покадрово превращается в вандала. Или в крысу. Или в какой-нибудь салат оливье.
— Жень, если ты боишься, то пей побыстрее, — тот склоняет голову с иронией, — Расслабься. Быстро бегать умеешь? Умеешь. Не умеешь? Научишься.
— Я вообще убегать не хочу. Ты обещал, что у нас не будет неприятностей.
— Обещать не значит жениться, — Марк бормочет под нос, берясь за сумку, второй рукой подхватывая свою банку — и протягивая снова. — За знакомство, кстати, не пили ещё.
— Я уже жалею, что во всё это ввязался, — вздыхает, неохотно чокаясь, прикидывая — какова вероятность, что страницу биографии, которую он прямо сейчас пишет, захочется вырвать?
— А мы только начали. Здорово, да? — тот беззаботно смеется, припадая губами к жестянке, и отставляет её в сторону, не допивая. — Всё, погнали. Времени мало.
Марк застегивает ветровку до ворота, накидывает капюшон — под подбородком болтается маска, и Женя смотрит, не отрываясь, на то, как тот поправляет волосы, задерживаясь перед зеркалом. Сейчас, стоя в прихожей, разглядывая нового знакомого, ему всё искренне нравится — и легкий мандраж, и чувство предвкушения, и запах химии, висящий вокруг Марка облаком. Вчера, говоря откровенно, всё тоже нравилось — и если тот ещё раз попросит помочь с каким-нибудь незаконным рисованием, вряд ли получится поступить разумно и отказать.
Ну, с тем условием, что после сегодняшнего дня они не окажутся в отделении полиции. Такой сценарий исключать тоже не стоит.
По крайней мере, резкая смена курса Женю здорово взбодрила, и когда входная дверь за спиной захлопывается, становится ясно, что обратного пути нет. Марк сбегает по ступеням, словно намеренно игнорируя существование лифта, и заговаривает на ходу, не оборачиваясь:
— До моста дойдем пешком, ладно? Проветриться заодно. Сейчас буду рассказывать тебе план.
Женя, выходящий из подъезда следом, ёжащийся от вечернего холода, с опаской поглядывает на расслабленного спутника. Теперь, подобравшись вплотную к какой-то невообразимой хероте, которую тот задумал, всё-таки стало самую малость страшно — хотя это, кажется, не самый подходящий момент, чтобы думать о собственной безопасности. Думать о ней явно нужно было раньше.
— Смотри, там есть небольшие строительные леса, идущие под мостом. На них можно забраться по лесенке сбоку, высота нормальная, даже испугаться не успеешь, — тот начинает объяснять, бодро вышагивая впереди, периодически оборачиваясь, проверяя, слушает ли Женя. Тот слушает, только всё сильнее вжимает голову в плечи, стараясь не выдать волнения. — Нам нужно подняться как можно быстрее, потом сразу начинаем работать. В идеале уложиться минут за пять-десять, чтобы лишний раз не рисковать. Ну, и чтобы ты не обосрался.
— Я ничего не боюсь, — Женя глаза закатывает, хотя чувствует, что кулаки в карманах сжимает изо всех сил. На козырьке старого офиса его гнуло от страха, и вряд ли лезть на мост, идущий над оживленной трассой, это хорошая идея. Да, думать об этом нужно было раньше.
— Мне нравится твой настрой, — Марк щурится, задорно улыбаясь, и тут же тыкает того пальцем в плечо на ходу: — Только надо потренировать актерские навыки. Глаза выдают. Круглые, как у совёнка.
Женя мычит в ответ что-то отрицательное, тут же промаргиваясь, отворачивается сразу — не хватало ещё, чтобы тот заметил смущение. И что за сравнение с совёнком, никак не вяжущееся с быдловатой манерой?
— Ты точно не передумал? — тот спрашивает неожиданно, не сбавляя ход, тон, на удивление, делая серьёзным: — Я, знаешь, предпочитаю, чтобы всё было по обоюдному.
— Да отстань ты, не передумал, — Женя губы поджимает, улыбаясь против воли, замечая, как хмыкает Марк. — Если бы передумал, меня бы тут уже не было.
— Отлично. Тогда слушай дальше. Валим с другой стороны, там такая же лестница. Спускаться быстро, но осторожно, там нет нескольких перекладин, постарайся не ебнуться сверху, — Марк возвращается к этому беззаботному тону, останавливается у пешеходного перехода, нетерпеливо зажимая кнопку. — От тебя требуется три вещи: помогать с тем, чтобы залепить бумагу, подавать баллоны, если понадобится, и быть на стреме.
— И что, если я увижу полицию — мы срываемся и бежим? — Женя спрашивает с опаской, не сразу двигаясь с места, когда загорается зеленый. — А если они с двух сторон поджидать будут?
— Женечка, это не агенты ФСБ, это просто полицейские, никто не будет так стараться, — Марк подбадривающе гладит по плечу, издевательски-довольно улыбаясь. — Но да, будем сваливать. С какой стороны тормознут, на обратную бежим. Когда я докрашу.
— Обязательно докрашивать?
— Я все процессы довожу до логического завершения, — тот только ухмыляется, бросая хитрый взгляд и резко сворачивая — впереди уже виднеется полоса путепровода. — И не люблю неудовлетворенность.
— Если на кону будет моя задница, то я не стану дожидаться, когда ты докрасишь, — Женя бормочет в ответ, и ловит очередной тихий смешок.
— Не переживай, никто не покушается на твою задницу. Пока что.
— Не звучит успокаивающе.
— Ладно, могу гарантировать, что полиция не покушается на твою задницу. Более того, покушаются они на тех, кто покушается на чьи-то задницы, — тот разгоняет задумчиво, снова многозначительно хмыкая: — Как хорошо, что я быстро бегаю.
Женя только красноречиво поднимает глаза — и тут же их отводит. Допустим, он этого не слышал.
Пока время клонилось к полуночи, движение стало заметно реже, вокруг всего пара человек, и те вдалеке. Местность, к которой они подходят, едва ли кажется безопасной — широкий проспект, окруженный пешеходными тротуарами и административными зданиями. Женя привычно шарит глазами по окнам — во многих из них, выходящих на мост, горит свет, и остается надеяться, что никому в этих офисах и квартирах не будет до них дела.
Марк кивает, показывая на высокую строительную лестницу, и снова треплет по плечу, подбадривая. Женя кивает в ответ, и, когда тот хватается на перекладины, подтягиваясь, ждет своей очереди — осторожно залезая следом.
Устойчивости здесь нет совсем, и с каждым метром, отделяющим от земли, Женя всё сильнее жалеет о том, что согласился на предложение. Успевает только опасливо оглянуться — по-прежнему никого — и лезет дальше, изо всех сил цепляясь. Марк, уже вставший на опоры, тянет руку — Женя берется с охотой, забираясь наверх, на такие же шаткие перекладины — тонкие деревянные панели, выложенные по строительным лесам.
Было очевидно, что никаких условий повышенной комфортности строительная площадка не предполагает, но Женя всё равно сжимается весь, видя, как под ними на бешеной скорости пролетают автомобили, и высота в метрах, отделяющая от шоссе, прямо пропорциональна количеству переломов, которые можно получить в случае падения.
Нет, всё это определенно было плохой идеей. Нет, всё это точно было ошибкой. Заводить разговор про сраную Вандалу, переться на козырек офиса, соглашаться на помощь с этим дельцем, которое сейчас запросто может лишить Женю жизни.
Ну с каких пор он утратил все свои способности к здравомыслию? Почему не смылся вовремя?
— Не ссы, просто не подходи к краю, — Марк говорит в маску, оглядываясь — и, видимо, замечает, как побледнел от волнения Женя. — Ой, блядь.
Не церемонясь, он хватает за руку, с силой сжимая ладонь, и ведет за собой, подталкивая к мосту, дальше от обрывающейся границы лесов. На то, чтобы среагировать, Жени не хватает — он молча идет следом, упираясь взглядом то в мост, то в сцепленные руки, и следит за дыханием. Вдох и выдох, вдох и выдох.
Марку снова хочется врезать. Хоть в чем-то есть стабильность.
— Женя, блядь, о том, что ты боишься высоты, надо было сказать заранее, — тот бубнит недовольно, не сразу отпуская руку; потом, видимо, убеждаясь, что напарник не валится без сознания от ужаса, сбрасывает сумку, выискивая трафарет. — Вниз не смотри, не подходи к краю. Господи, нашел, кого с собой взять. Я ж откуда знал, что ты...
— Да не боюсь я высоты, — Женя выдает резко — пусть и не совсем искренне, — расправляя плечи, бойко вышагивая вперед — вставая вплотную перед Марком, нагнувшимся над сумкой. Тот, выудив рулон бумаги, поднимается, оказываясь лицом к лицу — и останавливается, глядя в глаза.
Сам Женя не сразу понимает заминку — у того во взгляде активный мыслительный процесс, будто чем-то катастрофически загрузился; крутит сжатый рулон, не отходя ни на шаг. У самого Жени от волнения саднит в горле — и руки, которые некуда деть, он сжимает до хруста.
Они, кажется, должны были торопиться, рассчитывать время на минуты, но стоят молча, друг перед другом, сильно дольше, чем стоило бы, готовясь вандалить над широкой развязкой. Снизу всё чаще шумят автомобили, где-то вдалеке раздается гудение сирен — то ли скорая, то ли полиция — Марк так и молчит, всматриваясь в ответ.
Над этой оживленной дорогой, на глазах у десятков водителей, с постоянным риском быть пойманными проезжающим нарядом — в горле отстукивает разбушевавшееся сердце, пальцы сводит от волнения и откровенного, не проходящего страха, а напротив — виновник, совершенно так же зависший без видимой причины. Марк зачем-то стягивает под подбородок маску, не оглядываясь по сторонам.
Совсем не насмешливо-хитрый — спокойный и задумчивый; серьёзность в его лице, ничем не скрытая, видна впервые, и Женя мог бы испугаться неожиданной перемены эмоций, если бы всё пространство в уме не заняло осознание простой мысли — нравится.
Тянет. Узнать, дотронуться, заговорить. Просто быть рядом.
И это самый неподходящий момент для осознания.
В такой обстановке, глядя в глаза в шаге друг от друга, люди могут продолжить только двумя сценариями. Один из них — драка, но Женя знает, что драки не планируется.
Тот смотрит, не начиная разговор, растягивает секунды, не делая лучше. Не выводя из тупика, в котором они оказались ни с чего, по-прежнему стоя на краю.
Возможно, это худшая идея из всех, что могли прийти в Женину многострадальную голову, возможно, он пожалеет об этом в ту же секунду —
на языке появляется вопрос, тут же сброшенный, как бестолку потраченные секунды. Он не будет спрашивать разрешения.
Лучше он попросит прощения в тот момент, когда —
Марк, без предупреждений и хоть каких-то слов, подается вперед первым, резко, грубо прижимаясь губами к губам. На глазах у всего города, в слабых отсветах пролетающих снизу фар, на высоте в десятки метров, стоя в шаге от края шатких опор.
Сухо, резко и крепко, на доли секунд вышибая дыхание.
Он весь пахнет ядовитым акрилом и улицей, весь пахнет свободой и бунтом — крышу рвет от этого ощущения в кончиках пальцев, от разрядов, которыми пробивает, когда его короткий, горячий выдох касается губ.
Они не знакомы. Они знакомы от силы несколько дней, они — никто друг для друга, темные, скрытые силуэты, от которых известны лишь очертания. Одно движение, один резкий шаг, резкий толчок — и одним человеком на мосту стало бы меньше.
Но он поцеловал. И Женя подался вперед, не задумавшись.
Так близко, жарко и нагло, что руки, упершиеся в его грудь, сжимают жесткую ткань ветровки сами собой, вместо внятных, человеческих слов вырывается только короткое мычание — и не становится лучше ни на толику, когда Марк резко отстраняется, и, словно выйдя из транса, резко пихает Жене в руки край рулона, начиная отходить назад.
— Держи крепко, стой прям здесь. Потом прикладываешь к стене, снимаешь сзади пленку с клея и лепишь к стене, — говорит строго и громко, возвращая деловой тон, так, словно ничего не произошло; его голос с каждым шагом становится всё хуже и хуже слышно — под ними проносится очередной поток машин, вырвавшихся из-за светофора, и в тот момент, когда краем глаза выцепляются их крыши, голова сама собой начинает кружиться. Женя, до этого играющий в бесстрашие, снова с опаской отступает подальше от края, практически вжимаясь в мост плечом.
Руки край рулона еле держат, пальцы не слушаются, ветер холодит ещё влажные губы, на уме чехарда из всех возможных мыслей — запах, сбитое дыхание, сжатая ветровка, бездумный, мутный взгляд, то, что, черт возьми, произошло.
Как тот вообще переключился, спокойно продолжая разматывать бумагу? Почему делает вид, что ничего не было? Хочется бросить рулон, броситься прочь, бросить в Марка первое, что попадется под руку — чтоб тому было неповадно.
Ещё хотелось бы в голос закричать — или завыть, потому что в голове всё мешается в такую кашу, что вот-вот вывернет.
Плечи, которые, оказывается, напрягал до боли всё это время, только сейчас получается расслабить, и только сейчас получается поднять отвисшую от растерянности челюсть. «Долбанутый, долбанутый, долбанутый» — набатом, закипает злоба на то, как оторвался резко, поперек горла чистое, искреннее непонимание — как вести себя дальше?
Всё-таки рассчитывать на порядочность и предсказуемость от человека, систематически занимающегося преступностью — легкой, но преступностью, — было достаточно наивно.
— Лепи! — Марк кричит, когда широкий рулон раскатывается полностью, и сам начинает колдовать над углами бумаги, цепляя их к стене. Женя, до ужаса боящийся накосячить, путается в руках, едва не роняет бумагу, способную легко сорваться и улететь по ветру прямо на шоссе — от картинки того, как лист прилетает кому-нибудь на лобовое, провоцирует массовую аварию и людские жертвы, становится ещё страшнее. От дрожи в руках мгновенно лечит долетающий оклик: — Женя, блядь, лепи!
Лист вплотную прилегает к поверхности моста, но его по-прежнему приходится страховать; Марк в это время уже встряхивает баллон, быстро, аккуратно идя вдоль, равномерно покрывая цветом букву за буквой в трафарете. Только сейчас Женя, делая короткий, осторожный шаг назад, начинает выбирать силуэты слов, вчитываться в то, что выводится белой краской — «ВРЕМЕНИ МАЛО». Широкими, грубыми буквами с прорезями. Ради этого? Ради этой надписи стоят здесь, на высоте трехэтажного дома, корчатся на строительных лесах?
Нет, уже не только ради этого. Ещё — ради самого сумасшедшего поцелуя в жизни.
Вряд ли хоть когда-нибудь эту сцену получится перебить.
— Что это было? — спрашивает грубо, когда Марк подходит ближе, заливая трафарет краской. Надеется, что тот поймет без пояснений, но договаривает: — Зачем ты это сделал?
— Что? — тот отзывается не сразу, и, прочитав в глазах вопрос, бросает коротко: — Отвлечь тебя хотел. И ты ведь всё ещё здесь.
— Как в подводной лодке, да, — выговаривает не без недовольства, без труда замечая, как тот уворачивается от ответа. Если Марк сбежит потом, если не продолжит этот разговор, вынужденно прерванный тем обстоятельством, что они всё ещё на виду — Женя будет готов убивать. — И о чем это? О чем надпись?
— Надпись? — он перекрикивает шум машин, начиная идти в обратную сторону. — А о чем она должна быть?
Пока Женя, зависший на том же месте, придерживающий бумагу рукой, формулирует ответ, Марк уже идет в обратную сторону, укладывая белую краску слой за слоем. Сраный загадочник, придурок, возомнивший себя философом — скинуть бы его отсюда одним пинком и слинять, пока нет свидетелей.
Под ними пролетает белый автомобиль с наклейкой на капоте — Женя вздрагивает инстинктивно, но тот не останавливается, не проявляет к ним ни малейшего интереса. Каждый проезжающий — свидетель, они на виду, слишком высоко, они рискуют. И внутри, с каждой секундой, проведенной на шатких лесах, всё сильнее закипает страх. Нужно уходить.
Если кто-то ещё и видел эту сцену, противоречащую всем скрепам и законам, их точно закопают сразу же, стоит только спуститься. Кто знает, может, в новостях уже завтра будет их фотография? Что они наделали? И как Женя вообще умудрился так себя подставить?
Непонимание, растерянность, ещё не сошедший шок растекается по рукам — нет, он был скорее готов к подобным жестам, чем не готов, но не мог представить, что Марк решится первым. Все эти странные мысли, на которых старался не зацикливаться, роились внутри, но оставались до той степени далеки от реальности, что и не имели веса. Он не мог представить, что это произойдет на самом деле.
Как и не может представить, что будет дальше.
— Давай быстрее, — не выдерживает, кричит Марку, остановившемуся с той стороны, и ловит на себе недовольный взгляд; тот будто не ожидал, что Женя решит торопить, и, когда подходит, выкладывая очередную полосу акрила, как намеренно останавливается, снимая и заново надевая кэп.
— Знаешь, мне тут нравится. Атмосфера приятная, компания хорошая, что ещё нужно? — язвит, медленно начиная наклоняться, выпрыскивая краску на самый низ вырезанных букв. Женя жмурится, когда в нос снова бьет резкий запах акрила, и продолжает следить то за дорогой, то за листом, приставшим к стене, то за Марком, шагающим вдоль моста гусиным шагом.
В ушах звон и шипение, гул дороги под ними, губы стянуло. Холодный ветер забирается под куртку, вниз лучше не смотреть. Мигалок не видно, но допустить, что за каждым лобовым свидетели — страшно.
«Времени мало». Ну и банальщина. Ожидал, наверное, большего, в Марке видел большого художника. Думал, что тот распишет здесь замысловатые формы, какие-нибудь портреты, ещё что-нибудь глубокое, по-красивому сложное.
Но думает про себя, что Марк своим до глупости простым граффити объяснил, зачем Женя вообще согласился на всю эту авантюру — не думал, конечно, что времени мало, но понимал, что точно что-то упустит, если откажется. Ведь даже участок — не смертельно, в университет вроде и так возьмут, может, и не посмотрят, если в анамнезе абитуриента будет нарушение закона. А когда ещё, если не сейчас, не в этой компании, Женя бы оказался в такой ситуации? Да никогда — и оно того, наверное, стоит.
Ведь второго шанса могло бы не быть. А время уходит. Времени мало.
Наверное, это самое глупое оправдание, которое можно придумать.
— Срывай! — Марк кричит с той стороны, и Женя кивает, хватаясь за лист.
Бумага поддается не сразу, приходится приложить усилия, и Женю опасно шатает, когда дергает изо всех сил — любое неосторожное движение всё ещё может повлечь мгновенную гибель или пачку крайне неприятных травм. Марк, успевший сорвать большую часть, грубо сворачивает лист, подходя всё ближе, в спешке закрывает его целлофаном, чтобы, видимо, не пачкать сумку — и, отойдя снова, окидывает взглядом надпись.
— Нормально? — спрашивает, стягивая перчатки, переводя взгляд на Женю. Зачем? Знает же, что тот — профан, ничего не смыслит в этих уличных художествах. Но Женя кивает, показывает палец вверх — не имея понятия, как ещё выразить свое впечатление. — Всё, валим. В ту сторону, Жень!
Марк подхватывает сумку, шагая на обратную сторону моста — Женя плетется следом, с опаской оглядываясь; доски под их шагом прогибаются, неприятно скрипят, всё ещё страшно оступиться — ноги сами собой начинают заплетаться, когда в поле зрения попадает высота. Обернувшись, Марк вопросительно кивает, и, не дождавшись ответа, подает руку — не задумавшись, Женя хватается за протянутую ладонь, как за спасательный круг, и идет след в след, не глядя вниз.
К тому моменту, когда они подбираются к спуску, становится совсем спокойно — если не считать, конечно, что с такой высоты нужно слезть — и что-то там говорилось про «постараться не ебнуться». Марк на пробу разворачивается, ставит ногу — Женя, наблюдающий за ним сверху, замечает снизу подозрительный силуэт — крупный мужик, лицо которого не разобрать в темноте, явно смотрит на них.
Вот чёрт.
— Марк, — Женя начинает, ловя на себе вопросительный взгляд. — Марк, сзади… Там мужик.
— Чего? И? — тот оборачивается с недовольством, и, поняв, о чем говорил Женя, поднимает на того круглые глаза. — Блядь.
Не проходит и нескольких секунд, как силуэт начинает двигаться в их сторону, в сторону спуска — и, очевидно, в их адрес долетает крик:
— Эй, вы! А ну, блядь! — достаточно угрожающим тоном, чтобы всё, что могло поджаться, у Жени поджалось.
— Бля, — Марк проговаривает сквозь рвущийся смех, резким движением забирается обратно наверх — и, снова с силой схватив Женю за руку, бросает прямо в лицо: — Обратно! Бегом!
И срывается с места, утягивая Женю за собой. Тот не успевает испугаться — они бегут по шатким лесам вдоль моста, доски под ногами трясутся, Женя чувствует, как мгновенно потеет ладонь; Марк только ускоряется, в считанные секунды долетая до лестницы с другой стороны — как назло, снизу, всего в паре метров, пешеходный переход, и мужик, явно имеющий на них планы, уже там, и уже на хвосте.
Марк резко перелезает на лестницу, спускается через пролет — машет рукой, указывая Жене спускаться следом. Разворачиваться страшно, приходится цепляться за всё, за что получается уцепиться, ладони мокрые, ледяные от волнения — наконец почувствовав опору, Женя резче начинает переставлять ноги, и с последних перекладин уже спрыгивает, твердо впечатываясь в землю рядом с Марком.
И, подняв глаза, успевает заметить тучную фигуру, несущуюся к ним.
— Бегом! — Марк выкрикивает сзади, дергая за плечо, и они разворачиваются, срываясь в противоположном направлении; от того, как резко приходится перейти на бег, сердце колотится где-то в горле, со спины долетает угрожающее «Стоять!» — очередная команда втопить до пола и бежать, не задумываясь о направлении.
Фонари и фары несущихся по шоссе автомобилей мелькают в глазах, главное — не споткнуться; дыхание уже сбивается, в боку колит, но Женя толком не успевает заметить — бездумно толкается ногами, стараясь поспеть за бегущим впереди Марком.
Тот коротко тормозит, и Женя едва ли не влетает в спину, не успевая остановиться — Марк, чуть поразмыслив, хватает за предплечье, резко меняя курс, и они сбегают с тротуара, сворачивая в тесные, темные дворы; здесь проще скрыться, и Женя оборачивается, не находя взглядом преследователя — но бежать продолжает, уже на автомате, и Марк спереди заливисто хохочет, еле как поправляя сумку. Женя тоже смеется, хотя сил уже не хватает, он задыхается — перед глазами всё начинает подплывать.
Когда один двор сменяется другим, кислорода не остается совсем, шаг замедляется сам собой. Сердце в груди колотится, как бешеное, вокруг непонятные, незнакомые дома, за спиной пустой переулок — спереди, кашляя и смеясь, останавливается Марк.
Взмокший, задыхающийся, но светящийся от счастья.
— Оторвались? — он спрашивает, оборачиваясь, стягивая маску — оказывается, бежал в ней, ещё сложнее перенес погоню; Женя, всматриваясь в его широченную улыбку, теперь ничем не скрытую, зависает, пропуская мимо ушей вопрос. — Вот. Обещанный адреналин.
— Придурок, — отсмеивается, пытаясь восстановить дыхание, так и встает рядом, упираясь руками в колени: — Я чуть легкие не выплюнул.
— Да это ещё херня, мы как-то десять минут от погони оторваться не могли, — тот лоб рукой потирает, осматривается — двор вокруг них и вправду незнакомый, на горизонте людей нет — тишь да гладь. — Охуенно. Давно я не убегал.
— Издеваешься? Я думал, умру со страха, — проговаривает сбито, чувствуя, как возвращается легкое раздражение. Неприятностей у них, говорил, не будет — побег от охранника, или случайного свидетеля, кто бы то ни был, Женя отнес бы к вполне себе неприятностям.
— Да ты высоты, блин, боишься! Зачем пошел тогда? — Марк спрашивает с возмущением, не переставая улыбаться, только поправляет торчащую из-под капюшона чёлку — он сейчас, с глазами, блестящими то ли от пережитых эмоций, то ли от простого задора, выглядит сумасшедше-красивым, и Женя от этой мысли бегать устал. Да, Марк определенно красивый — особенно с дьявольским взглядом. — Я перепугался, что даже снять тебя оттуда не смогу, ты аж белый весь стоял.
— Да не боюсь я высоты, там просто неустойчиво было, — отзывается нехотя, следом поправляя растрепавшиеся волосы, только сейчас выпрямляясь. — Где мы, кстати?
— Да плевать, — тот бросает на выдохе, снова посмеиваясь, тянется в карман за телефоном. Женя краем глаза замечает циферблат — час ночи. — Отсюда десять минут до дома.
Остается только устало запрокинуть голову, пока пульс продолжает шкалить, по всему телу ещё прокатываются волны резко сброшенного напряжения; Женя бы и тут остался с радостью, полежал минут десять, отходя от пережитого — идти дальше не хочется совсем.
— Блин, не сфоткали, — бормочет только, оборачиваясь, поглядывая на Марка — тот расплывается в улыбке, слыша это, и часто кивает. — Может, вернемся?
— Да не, сбегаю завтра с утра. Они всё равно до вечера точно не замажут. Никто так оперативно баффами не занимается, как ты, — тот тыкает пальцем в его сторону насмешливо, глядя исподлобья — по глазам, в которых бликуют отсветы далеких уличных фонарей, и не скажешь, что тот испытывает. О чем думает, чего хочет.
А знать бы хотелось.
— Не хочешь объясниться? — Женя, борясь с желанием отшутиться, выдает вопрос практически по буквам, ни на секунду не отрывая внимательный взгляд. Близко, между ними шаг, можно протянуть руку и схватить за полы ветровки — всё-таки не сбежал, но так и не сказал ничего внятного. — Что это было?
— Мне стоит извиниться? — Марк, совершенно не меняясь в лице, спрашивает тихо; только опасливо оглядывается по сторонам, совсем снимая маску из-под подбородка, заканчивает раньше, чем Женя успевает ответить: — Есть ощущение, что это не было ошибкой.
Женя продолжает молчать, но сдержать улыбку, что сама собой возникает на лице, не получается. Не скажешь же, что ошибкой не было. Слишком это... в лоб.
Хотя куда уж там.
— Предлагаю идти пить пиво, — Марк договаривает, кивая в сторону дома, — А там и поговорим. Да, на людях, всё-таки, не лучшая идея.
«Вовремя вспомнил», — пролетает за секунду, но он сдерживается, многозначительно хмыкая. Только наигранно-раздраженно вздыхает, отворачиваясь, и чувствует, как на плечо ложится тяжелая ладонь.
Инстинктивно порывается её стряхнуть, но вовремя останавливается — стряхивать-то не хочется. Даже есть в этом что-то... приятное.
Что-то, от чего уже поздно отказываться.
***
— Ты говорил, что сфоткаешь меня на мосту, — Женя бормочет, перепрыгивая через ступеньку, поднимаясь на нужный этаж; Марк, идущий следом, наверняка смеется, улыбается, по крайней мере, точно — с насмешкой и хитро. По-другому не умеет. — Можем повторить. Если они и попытаются охрану усилить, то забудут через пару дней, — тот обгоняет, выходя вперед, останавливаясь около нужной двери. Ключ в замке заедает, он тихо ругается, несколько раз дергая ручку, и, когда та поддается, блаженно выдыхает. — Наконец-то. Сраные старые замки. — Я думал, ты любишь всё старое, — посмеивается, следом заходя в уже знакомую квартиру, толкаясь в тесной прихожей. Удивительно, как за один вечер заявлять права на присутствие здесь стало проще. Марк, уже влезший в розовые резиновые тапки, поднимает недовольный взгляд. — Старое, но рабочее. А я в один день просто из дома не выйду. Или домой не попаду. — Я бы сильно не расстроился, если бы оказался заперт дома. Сидел бы себе, занимался своими делами. — Если хочешь, я прямо сейчас запру дверь изнутри и не выпущу тебя, — Марк ухмыляется, проходя мимо, и в крошечном коридоре, где двум людям уже не разминуться, на считанные секунды оказывается лицом к лицу — Женя, в этот момент выпрямившийся после возни со шнурками, возможность не упускает, цепляя того за рукав и останавливая на полпути. — Запирать не надо, я и сам не уйду, — говорит тихо, выдерживая зрительный контакт — наблюдая за реакцией. Прямо сейчас, когда Марк уже никуда не денется, пришло время договорить. — А ты? — Ты спрашиваешь, уйду ли я? — тот сначала удивленно приподнимает брови, явно понимая, о чем Женя спрашивает, но, видимо, смолчать не может, отвечая сквозь смех: — Уйду ли я из своего же дома? Нет, Жень, не планировал. — Придурок, — отзывается в тон, отвлекаясь на то, как опущенную руку сжимает чужая ладонь, горячая и сухая — как медленно, настойчиво сплетаются пальцы. К тому, что часто Марк тянется к рукам, Женя понемногу начинает привыкать, но от этих непривычных, робких касаний по спине сами собой бегут мурашки. — Я не об этом. И ты знаешь, о чем я. — Хорошо. Я не уйду, — Марк отвечает, подаваясь навстречу, замирая у самого лица: — И у меня большие планы. Я бы даже сказал, грандиозные. — На меня? — На тебя в особенности. — А на что ещё? — Женя продолжает, понимая, что стоят они нос к носу — и, по-прежнему чувствуя запах акриловой краски, мешающийся с необъяснимым запахом свободы, всё яснее ощущает, что ничем хорошим эта история не закончится. По крайней мере, ничем правильным. Женя уже не уверен, что хочет правильности. — О, ты правда хочешь поговорить о том, как я собираюсь идти штурмом на отдел полиции? — Марк начинает, и, видя, как закатывает глаза Женя, довольно смеется: — Ну вот, да. Давай о чем-нибудь другом. — Надеюсь, это была шутка. Меня потом загребут как соучастника. — То есть, если я правильно понял, ты уже готов принять участие? — у того в голосе радость, и Женя уверен, она отчасти наигранная — но всё равно расплывается в улыбке. То, о чем идет разговор — полный бред, но все отделы мозга поочередно сдают обязанности с каждой секундой, что они стоят лицом к лицу. — Не могу поверить, что нашел подельника. — Только на выгодных для себя условиях. Одним пивом не отделаешься. — Точно, я же тебе ещё мастер-класс должен. Впереди насыщенная культурная программа, — Марк, выдыхающий совсем рядом, выжидает короткую паузу — и подается вперед, прикрывая глаза. Женя, чувствующий, как бухает сердце в груди, отвечает на поцелуй, не задумываясь. Хотя задуматься, наверное, стоило — но это проблемы завтрашнего Жени. У сегодняшнего и без того всё хорошо. Марк напирает, вцепляясь в шею руками, тут же бесстыдно обхватывая ладонями щеки, притягивая к себе — кажется, что он повсюду, окружил собой, что касания отзываются во всем теле разом; Женя под его руками сдается, даже не пытается останавливать — его абсолютно всё устраивает, и сладость, терпкость на губах, незнакомая, ещё непривычная, выметает из головы все здравые мысли. Хотя знают они друг друга едва ли, и свербящее ощущение неправильности никуда не ушло, и то, чем обернется знакомство, по-прежнему не внушает доверия — хочется задать тысячу вопросов, хочется знать, что будет дальше, но Женя не находит выдержки, чтобы остановиться. Вместо этого отдается весь — льнет в ответ, беспорядочно жмется губами к губам, перехватывая шею, не давая отвлечься от себя ни на секунду, хотя оба вот-вот начнут задыхаться. Он понятия не имеет, как целоваться правильно, но даже неловкость посылает к чертям. Посылает к чертям правильность во всех её проявлениях. — И что, ты реально готов идти со мной штурмовать отдел полиции? — Марк неожиданно говорит в губы, из-за чего речь звучит чуть шепелявой — в сочетании с уже привычной картавостью. Но в тот момент, когда отстраняется, опускает голос, договаривая серьёзно: — Это была не шутка. — А я не шутил, когда говорил, что жалею, что с тобой связался, — Женя выговаривает с трудом, и, словно желая опровергнуть свои же слова, коротко, мягко припечатывает их поцелуем. — Очень жалею. Марк в ответ глядит с каким-то щемящим восторгом — даже кажется, что глаза блестят сильнее, чем парой минут назад, что ресницы, когда опускает веки, задумываясь, подрагивают. Всё-таки этот взгляд особый — в нем есть что-то, что может быть страшным оружием. — И мы только начали, — он тихо смеется, проводя большим пальцем по щеке невесомо, всматриваясь в ответ с вопросом, висящим в воздухе: — Но ещё не поздно уйти. — Поздно, — Женя только вздыхает, прекрасно понимая, о чем говорит. — Уже поздно. Даже если постарается думать рационально — влип по самые уши, и всё это время, всю дорогу до дома пытался примириться с мыслями о том, как надолго затянется принятое по глупости предложение. И теперь, судя по тому, как сложно отвлечься от серых глаз, выискивающих что-то в его собственных, выпутаться так просто не выйдет. Не учел, правда, что у Марка на этот счет могут быть свои планы — впечатление благонадежного и предсказуемого человека он не производит, они и познакомились-то так, что началом крепкой дружбы это не назовешь. Кто знает, может, переедет завтра, и пропадет с радаров бесследно и навсегда? Может, всё это — затянувшаяся шутка? Может, он просто воспользовался случаем на раз, относясь к Жене, как к простачку, оказавшемуся под рукой? — И мне, — Марк роняет ни к чему, словно всё это время слушал Женины мысли — договаривает, когда замечает непонимающий взгляд: — Мне тоже поздно. — Тебе уходить и не надо, ты тут живешь. — Шутка смешная, если повторить её дважды, да? — только склоняет голову, устало приваливаясь к подвернувшемуся дверному косяку, укладывая ладони на Женины плечи. — Не про квартиру я. Ты же знаешь, что не про квартиру. Знает. И по-настоящему жалеет, но ругать себя за это будет потом — сейчас только снова тянется к губам, перебивая паузу. Терять-то уже нечего. И времени — даже сейчас, когда впереди вся ночь, — кажется, слишком мало.
