Глава 2
14 февраля 2025 г., 12:26
Тристан
Папа смотрит на меня через стол и улыбается, и это все. Он больше не говорит по-настоящему, в основном только бормочет всякую ерунду. Он не может произнести мое имя, и я думаю, что он больше не знает, кто я, только то, что когда-то я был для него кем-то особенным. Тяжело смотреть, как человек, которого я люблю, медленно исчезает у меня на глазах. В большинстве дней мне так больно находиться здесь, что приходится тратить все силы, чтобы сидеть и просто быть рядом с ним.
Дэнни как будто знает. Мне даже не нужно объяснять ему. Он просто понимает, как это истощает меня. В такие дни он особенно внимателен ко мне, дарит мелочи: чашку чая, массаж ног, объятия и Netflix.
Я смотрю на Дэнни, который удобно устроился на противоположном конце стола и терпеливо вынимает изо рта моего отца фишку для игры в «Эрудит» и протягивает ему.
– G не такие вкусные, как Q, - говорит он ему, и папа улыбается ему, на самом деле улыбается, как будто знает, что это шутка. – Итак, куда мы их положим? – спрашивает Дэнни. Он медленно передает папе фишки одну за другой и наблюдает, как тот раскладывает их на доске.
– Ха! Z на тройном счете слова. Мы убираем, Мартин!
– Не думаю, что «ZYWQBCCKDDGHYYG» - это слово, – говорю я, наклоняясь через стол.
– Это валлийское слово, обрати внимание на отсутствие гласных. – Он подсчитывает количество букв и записывает их в свой полицейский блокнот, который всегда носит с собой в нагрудном кармане, даже в выходной. – Итак, это 62 балла на тройном счете слова, что составляет 186 баллов, и в итоге мы получаем 489 баллов.
– Мне кажется, вы двое жульничаете. – Мои губы дергаются.
Дэнни поворачивается к папе и ухмыляется.
– Он такой жалкий неудачник.
У меня сердце замирает в груди, когда я вижу, как папа кладет голову Дэнни на плечо. Дэнни, даже не задумываясь об этом, обнимает его одной рукой, а другой собирает фишки «Эрудита».
– Ну, не знаю, как ты, Мартин, – как бы между прочим замечает он, обращаясь к папе, – но, по-моему, для одного дня мы уже достаточно опозорили Триса из-за его ужасающих навыков правописания. Как насчет Дженги?
– Дженгу запретили, – сокрушаюсь я. – В прошлый раз между мистером Питерсоном и миссис Фелпс едва не пролилась кровь.
– Ладно, тогда никакой Дженги. Что ты хочешь делать, Мартин? – Дэнни спрашивает его об этом так, словно это самая естественная вещь на свете, и в ответ папа берет коробку с пазлами и сует мне в руки.
– Хочешь собрать пазл? – спрашиваю я, открывая коробку и придвигая свой стул поближе.
Я не смотрю на картинку, это не имеет значения. Папа больше не может собирать пазлы, во всяком случае, правильно. Он просто бессистемно соединяет все кусочки, так что готовое изделие немного напоминает яркую картонную паутину, но это помогает ему сосредоточиться на какое-то время и делает его счастливым. Мы с Дэнни сидим рядышком и по очереди передаем ему случайные кусочки головоломки.
Я так сосредоточен на папе, что почти не замечаю, как по спине пробегает холодок, за которым следует легкая дрожь. Я неловко передергиваю плечами и оглядываюсь, но, кажется, все в порядке. Просто обычные жители, сиделки, различные посетители и члены семьи.
Но я не могу избавиться от странного чувства. Я могу поклясться, что надо мной пронеслась холодная тень.
– Привет, Тристан. – Одна из знакомых сиделок останавливается у стола, чтобы проверить, как дела. – Дэнни. – Она улыбается ему.
Я легонько встряхиваю головой, чтобы прогнать странные мысли, кружащиеся в голове, и тепло приветствую ее.
– Привет, Лоис. – Она ухаживает за папой с тех пор, как его привезли сюда почти четыре года назад.
Она кивает моему отцу.
– Приятно видеть Мартина таким расслабленным.
– Да. – Я мягко улыбаюсь, наблюдая, как Дэнни протягивает ему еще один кусочек пазла.
– Уже почти обед, – говорит она. – Сомневаюсь, что вы захотите есть то, что едят постояльцы, поскольку большинство из них питаются мягкой пищей и жидкостями, чтобы не подавиться, но я могу попросить повара приготовить вам пару сэндвичей, если хотите.
– Это было бы прекрасно, спасибо. – Я улыбаюсь ей, Дэнни делает то же самое, и она уходит на кухню.
Мы собираем пазл и помогаем папе пройти в столовую, усаживая его за стол между нами. Дэнни сидит и держит папу за руку, болтая о всяких пустяках, зная, что он не особо вникает в происходящее, а я медленно кормлю его, время от времени останавливаясь, чтобы вытереть картофельное пюре с его подбородка. Дэнни берет на себя заботу о нем, корма с ложечки каким-то розовым клейким пудингом, чтобы я мог съесть свой сэндвич с пластиковой тарелки и выпить сок из пластикового стаканчика.
Остаток дня проходит примерно так же. Мы сидим с папой, пока он рисует в книжке-раскраске яркими фломастерами, больше на себе, чем на странице, но, опять же, искусство - в глазах смотрящего. Мы сидим, свернувшись калачиком, на диване и смотрим несколько старых серий «Зачистки супермаркета», пока дождь продолжает барабанить по широким запотевшим окнам гостиной, звук успокаивает из-за приглушенной громкости телевизора.
Мы помогаем ему с ужином, а после сидим на кухне и едим китайскую еду на вынос вместе с кем-то из персонала, пока Лоис и еще одна сиделка купают папу и готовят его ко сну. Обычно я сижу у его кровати и читаю ему, но сегодня Дэнни удивляет меня тем, что достает кучу дополнительных одеял и подушек, которые предоставила Лоис, и сооружает на полу в папиной комнате крепость из одеял. Он помещает внутрь маленький ночник, который мы привезли с собой в прошлый приезд, внутрь, так, чтобы он освещал крышу палатки звездами и созвездиями.
Мне кажется, что мои легкие слишком малы, когда я делаю глубокий вдох и смотрю на его законченный форт со слезами на глазах. Он точно такой же, как тот, который папа построил для меня после смерти мамы. Мы с папой спали в нем каждую ночь в течение шести месяцев, потому что я боялся, что он тоже умрет и оставит меня совсем одного.
– Я подумал, что, – рука Дэнни скользит в мою и крепко сжимает ее, – если у него хороший день, это может показаться ему знакомым, и поможет наладить с тобой контакт, пусть даже на том уровне, который мы не можем увидеть. Мне хочется думать, что какая-то его часть глубоко внутри будет знать.
Я не могу говорить, у меня болит горло. Только я думаю, что невозможно еще больше влюбиться в этого человека, он идет и делает что-то подобное.
Мой слезящийся взгляд падает на папу, который медленно заползает в форт и переворачивается на спину, поправляя подушки и одеяла вокруг себя, а затем смотрит на звезды, отбрасываемые вращающимся ночником.
– Пойдем, – говорит Дэнни, беря меня за руку и поднимая с книжной полки потрепанный экземпляр «Путешествия на край света».
Он тянет меня вперед, и мы заползаем в уютный форт, по обе стороны от папы. Мы зарываемся в одеяла, когда Дэнни открывает книгу и начинает читать своим восхитительным северным говором, и, святая корова, почему бы мне не попросить его читать мне почаще? У него такой восхитительный голос.
Я бросаю взгляд на открытую дверь в спальню и вижу Лоис, прислонившуюся к дверной раме и наблюдающую за нами, на ее губах играет мягкая улыбка. Она подмигивает мне и исчезает в коридоре, а я остаюсь сидеть и слушать голос Дэнни. Через мгновение папа переворачивается на бок и прижимается ко мне. Обхватив его руками, я притягиваю его к себе, закрываю глаза и с болью вдыхаю его знакомый запах. На короткую секунду я снова становлюсь тем маленьким мальчиком в крепости с отцом. Сейчас, во многих отношениях, я взрослый, а он ребенок, но мы по-прежнему вместе, и это все, что имеет значение.
Папа неосознанно протягивает руку и накручивает на палец вьющийся локон моих темных волос, слушая историю, хотя на самом деле он ее не воспринимает.
Окруженный теплом и уютом двух людей, которые значат для меня больше всего на свете, я погружаюсь в историю о том, как Люси и Эдмунд присоединяются к принцу Каспиану на борту «Покорителя зари», чтобы отправиться в приключение в открытом море.
Голос Дэнни медленно затихает, сменяясь глубоким, измученным папиным храпом. Я оглядываю его хрупкое тело и останавливаю взгляд на Дэнни. Он слегка улыбается мне, и я киваю. Очень осторожно мы выскальзываем из форта и убираем одеяла, чтобы было легче дотянуться до папы. Я пересекаю комнату и отодвигаю одеяло, наблюдая, как Дэнни без особых усилий поднимает хрупкое тело папы с пола и укладывает его в постель.
Я поднимаю ночник и ставлю его на прикроватный столик, чтобы он даже во сне освещал потолок звездным светом, пока Дэнни расставляет стулья по местам и аккуратно складывает одеяла. Я как раз укладываю папу, когда он присоединяется ко мне.
– Спокойной ночи, Мартин. Сладких снов. – Он нежно похлопывает по хрупкой руке, чтобы не разбудить его.
Наклоняясь вперед, я целую папу в лоб.
– Спокойной ночи, папа. Люблю тебя как мармеладки, – бормочу я. Конечно, для постороннего человека это прозвучит по-детски, но мы всегда так делали. Мама всегда говорила мне это, когда укладывала меня в постель по вечерам.
Взяв Дэнни за руку, я выхожу в пустой коридор и с тихим щелчком закрываю за нами дверь. Я выдыхаю, хотя и не осознавал, что задерживал дыхание, моя голова опускается на широкую грудь Дэнни, когда он обнимает меня, и я чувствую, как он целует меня в макушку.
Он успокаивающе гладит меня по рукам.
– Ты в порядке, любимый?
– Да, – вздыхаю я.
Да, это был хороший день, но я чувствую себя совершенно опустошенным. Внезапно я вздрагиваю, когда по тихому коридору проносится холодный сквозняк, взъерошивая мои волосы и посылая мурашки по спине. Я резко поднимаю взгляд и поворачиваю голову, чтобы окинуть взглядом коридор, ощущение, возникшее днем, возвращается с полной силой.
– Ты... – Я хмурюсь и поднимаю взгляд, когда флуоресцентная лампа мерцает с насекомоподобным жужжанием.
– Что это? – спрашивает Дэнни.
Я уже собираюсь ответить, когда вижу, как темная тень проносится в конце коридора и исчезает в соседнем. Мой желудок резко сжимается, а сердце бешено колотится. Не может быть, чтобы я только что увидел то, о чем подумал.
Не задумываясь, я торопливо прохожу несколько комнат и сворачиваю за угол, и так резко останавливаюсь, что Дэнни едва не врезается мне в спину. Мой рот открывается при виде тени в дверном проеме, которая на мгновение зависает в полуметре над полом, а затем проникает в комнату и исчезает.
Я бросаюсь вперед к дверному проему, но тень уже исчезла. В мягко освещенной комнате находятся только двое сотрудников с мрачным видом, включая Лоис.
– Лоис, что происходит?
– Миссис Абернати только что скончалась, – грустно говорит она, отходя в сторону, чтобы показать маленькую старушку, безмятежно лежащую на кровати.
Я узнаю эту миниатюрную женщину, она часто сидела рядом с папой в комнате отдыха. Они не разговаривали, учитывая, что у папы сосудистая деменция, а у Долорес - болезнь Альцгеймера, но по какой-то непонятной причине их часто тянуло друг к другу.
Долорес Абернати была милой маленькой старушкой. В свои девяносто семь лет она была крошечной, но не такой хрупкой, как можно было подумать. Дважды в неделю она по-прежнему ходила на встречу с друзьями в общественный центр в Клэпхэме, разумеется, под бдительным присмотром одной из сиделок. Долорес страдала прогрессирующей болезнью Альцгеймера и чаще всего молчала, но в тех редких случаях, когда она все же заговаривала, она уходила в прошлое, вспоминая семью и друзей, которых уже давно нет, и войну, которую большинство из нас слишком молоды, чтобы помнить.
Она лежит на своей аккуратно застеленной кровати, полностью одетая, в удобных туфлях на шнуровке и разнокалиберных носках в ромбик, одном красном, другом синем, натянутых на худенькие лодыжки. На ней плотная темно-серая юбка в складку, а белая блузка аккуратно заправлена за пояс и прикрыта бледно-розовым кардиганом, украшенным вышитыми бутонами роз и застегнутым на все пуговицы до самого воротника. Облако ее серебристо-белых волос аккуратно зачесано волнами под ярко-розовую шапочку, похожей на чайный сервиз.
Она лежит на спине, ноги вместе, лицо спокойное, руки аккуратно сложены на черной кожаной сумочке, с которой она никогда не расставалась. Хотелось бы мне знать больше об этой маленькой старушке, которая, казалось, всегда составляла молчаливую компанию отцу.
– Почему она одета? – спрашиваю я, глядя на Лоис. Жильцам уже давно пора спать, а она выглядит так, будто одета для выхода и просто ждет, когда ее заберут.
– Для нее это обычное дело. – Лоис достает из кармана униформы салфетку и вытирает глаза, тихо шмыгая носом. – Она путалась, не могла следить за временем. Если она просыпалась, то решала, что пора вставать, и одевалась. Довольно часто мы находили ее бродящей по коридорам в ботинках и носках, с тяжелым зимним пальто, застегнутым поверх ночной рубашки.
– Мне так жаль, Лоис, – шепчу я, глядя на старушку.
– Это часть работы, – вздыхает она. – Легче не становится, но, очевидно, просто пришло ее время.
– Я могу что-нибудь сделать? – спрашиваю я, осознавая, что Дэнни тихо стоит у меня за спиной.
– Нет, милый. – Она качает головой и улыбается сквозь слезы. – Спасибо, но к нам зайдет дежурный врач, чтобы объявить время смерти, и мы вызвали племянницу Долорес.
Я только собираюсь открыть рот, как в комнату вваливается крупный, бесцеремонный мужчина в вечернем костюме, выглядящий довольно встревоженным.
– Доктор Кэрролл. – Лоис кивает, ее поведение немного охлаждается, показывая, что дежурный врач ей явно не очень нравится, и когда он открывает рот, я понимаю почему.
Он включает свет и с деловым видом направляется к кровати.
– Ну что, приступим? У меня заказан ужин в «Савое». – Он раздраженно смотрит на часы. Наклонившись над кроватью, он сжимает внутреннюю сторону запястья Долорес, проверяя пульс. Убедившись, что ничего не происходит, он медленно приподнимает ее веки, кивая самому себе. – Время смерти - 8.47 вечера. У вас есть бумаги, которые я должен подписать?
Он берет планшет, который Лоис протягивает ему с напряженным выражением лица.
– Минутку! – Я выхватываю планшет у него из рук.
Лоис моргает.
– Тристан! Что ты делаешь?
– Очевидно, его работу. – Я прищуриваюсь и свирепо смотрю на незваного гостя. – Вы можете бежать к своему заказу. Сомневаюсь, что хотите пропустить начальное блюдо.– Я бросаю взгляд на его обширное брюшко, безжалостно заправленное в туго затянутый кожаный пояс.
– Ну, я никогда… – возмущенно лопочет он.
– А теперь бегите, и ждите звонка от вашего руководителя практики, поскольку, уверяю вас, я подам очень серьезную жалобу. Я никогда не видел такого бездушного отношения к мертвым, не говоря уже о вашей полной некомпетентности.
Решив, что его планы на ужин, очевидно, гораздо важнее, чем спор со мной, он выплывает из комнаты, бормоча что-то под нос.
– Полагаю, на это была причина? – Дэнни с любопытством вскидывает бровь.
– Тристан, что ты наделал?– Глаза Лоис расширяются от шока. – Он напыщенный, самовлюбленный придурок, но нам нужен кто-то, кто подпишет свидетельство о смерти.
– Все в порядке, – торжественно говорю я ей. – У меня есть все необходимые навыки, чтобы назвать время смерти и подписать свидетельство, но вам, возможно, стоит повременить с естественными причинами.
– Что? Почему? – Лоис хмурится. – Ей было девяносто семь лет. Она умерла во сне.
– Может, она и ушла во сне, – качаю я головой, – но не от старости.
– Что происходит, Трис? – Дэнни подходит ближе.
– Смотри. – Я осторожно поднимаю руку миссис Абернати.
– На что я смотрю? – спрашивает он в замешательстве, и тут видит это - темно-коричневую полосу, горизонтально проходящую через все ее ногти. – Что это?
– Это линии Миса, они свидетельствуют об отравлении тяжелыми металлами. Обычно они появляются через три-шесть недель после первоначального отравления. – Я поворачиваюсь к Лоис, которая выглядит слегка бледной. –На прошлой неделе ты упомянула, что Долорес нездоровилось. Кажется, проблемы с желудком?
Лоис медленно кивает.
– Спазмы в желудке, диарея, а в последние несколько дней у нее начались приступы. Мы просто решили, что это естественное развитие событий, и как раз собирались начать обсуждать паллиативную помощь.
– О чем ты думаешь, Трис? – спрашивает Дэнни.
– Для полной уверенности потребуется вскрытие и анализ крови, но я почти уверен, что мы имеем дело с отравлением мышьяком.
– Мышьяк? – Дэнни тихо ругается.
– Да... – Я медленно киваю. – Мне неприятно это говорить, но я думаю, что миссис Абернати могла быть убита.
