Дело было в самолёте

Это была худшая неделя в моей жизни. Я не пила уже семь дней, и у меня было стойкое ощущение того, что я сама не своя. Пожалуй, одной из причин было то, что я вспомнила абсолютно всё, что происходило в последний день лета. Сначала мы мило пообщались, а потом очень долго пили, пока в какой-то момент я не почувствовала дыхание двухметрового амбала на своей щеке. Взяв инициативу в свои руки, я потянулась к губам самолётного соседа, и впилась в него так, словно он был моим спасением. Парень был не промах, Марк сразу же проник в мой рот языком, и сжал талию так сильно, что я почувствовала себя чересчур хрупкой рядом с ним. А ещё дико возбуждённой. Блаженство. Благо, я вспомнила, что больше между нами ничего не было. Нет, я временно бросила пить не сразу после того, как всё вспомнила. Я бросила пить, когда, посмотрев на алкоголь в конце сентября, меня почти начало выворачивать, чего давно уже не было. Октябрь нельзя было назвать холодным, но погода немного изменилась. Кожанку я сменила на дублёнку, но не застёгивала её. Просто прогуливалась по парку в одиночестве, думая о том, что моя жизнь становится скучна и однообразна. Приготовить завтрак, сходить в университет, сделать домашку, а вечером отправиться на вечеринку. Попахивает не то алкоголизмом, не то подростковым максимализмом, когда не понимаешь, куда жизненная тропа тебя заводит. Наконец, я забрела в небольшую кафешку, где делали мой любимый холодный кофе. — Эспрессо-тоник с клубничным сиропом, — произношу я, и бариста кивает, слегка удивлённый таким заказом. Видимо, новенький. Внимательно слежу за тем, как готовят напиток, и когда забираю заказ, разворачиваюсь, тут же впиваясь в мужскую грудь. Поднимаю глаза, и вижу знакомую ухмылку своего крайне нахального преподавателя. Марк Владимирович всего за месяц успел зарекомендовать себя среди студентов. Девчонки сходили с ума по вечно взъерошенным волосам, открытым рукам, а ещё по тому, как он шутил на парах. С парнями англичанин тоже нашёл общий язык, и уже вовсю неприлично комментировал поведение своих незатейливых студентов. На пары по английскому приходили даже те, кого мы не видели курса со второго. Всем нравился новый преподаватель. Всем, кроме меня. — Анастасия, какой интересный выбор напитка. Он осматривает меня с ног до головы, и я делаю неуверенный шаг назад под пристальным взглядом горе-педагога. Какого-то чёрта на своих парах он осмелел и стал спрашивать с меня по полной, тогда как другие студенты, которые не могли и двух слов связать, оставались в любимчиках. — Калинина, ты жива? — он щёлкает пальцами перед моим лицом, слегка наклонившись, и я недовольно хмурюсь. — Марк Владимирович, вместо того, чтобы критиковать мой напиток, лучше бы дали пройти. — О, живая, — ухмылка сменилась на расслабленную улыбку, мужчина выпрямился, а я попыталась всё-таки отойти от него подальше. Настроения не было совсем, а тут ещё и Аксёнов со своей голливудской улыбкой. Учитывая то, что на завтра он задал мне написать реферат на 100500 слов, мне хотелось стереть это счастливое выражение с его лица. Кто вообще делает домашки на четвёртом курсе? Это уму непостижимо! — Готова завтра к паре, frau Kalinina? Vergiss deinen Kragen nicht. Du hast in der Bar sehr nett darin ausgesehen (нем. госпожа Калинина? Не забудь свой ошейник. Ты очень мило выглядела в нем в баре). Мои глаза расширяются от удивления, а препод по английскому только смеётся. Либо мне показалось, либо он считает меня конченной идиоткой и думает, что я не поняла, что он сказал. Да я, блять, немецкий знаю лучше немцев. Хотела уже открыть рот и выдать ему тираду о том, какой Марк Владимирович придурок, но вместо этого в моей голове созревает план. О, так вам понравился мой чокер, значит. Ну, держитесь, Марк Владимирович. *** Понедельник встретил нас тёплым солнышком, а мои одногруппники встретили меня в приподнятом настроении. Если моя маленькая шалость удастся, то я буду на седьмом небе от счастья и, счастливая, напьюсь сегодня в баре. Вика уже стояла около аудитории, привалившись к стене, но, увидев меня, выпрямилась. Я и раньше приходила в универ в полупрозрачных кофтах, с чокером на шее, но в этот раз, пожалуй, я сама себя переплюнула. Кажется, одногруппники впервые за четыре года увидели мои ноги, потому что я припёрлась в кожаной чёрной юбке, закрывающей максимум бёдра, в майке с декольте, а сверху – чёрная сеточка. Завершали образ кожаная куртка и берцы, которые я купила какого-то чёрта на распродаже, но так и не достала их из шкафа ни разу. — Тебя рокеры покусали, Калинина? Или допилась до белки? Вика даже не сдерживалась в своих комментариях, и я надеялась, что Аксёнов тоже не будет. В моём плане было идеально всё. Словить его за яйца и шантажировать, чтобы он перестал доставать меня до конца семестра. А там уже и диплом не за горами. — Я уже восьмой день трезвая, между прочим, — объявляю гордо, и Вика, которая всё ещё в шоке от моего наряда, усмехается. Вместо того чтобы бухать всю ночь с воскресенья на понедельник, я валялась в кровати с ноутбуком и неистово переводила с русского на немецкий свой реферат. Тема была крайне интересной. Я очень надеялась на то, что Аксёнов тоже её оценит. Конечно же, и тему, и выбор языка. Когда Марк Владимирович показался на горизонте, я вытянулась по струнке, стоя как можно ближе к двери аудитории. Его взгляд был беспечным ровно до того момента, пока он не подошёл ближе. — Калина? — то ли сказал, то ли спросил. По его интонации было непонятно. Я похлопала глазами, как это делали дурочки со всего моего потока, и улыбнулась. Стиль «тотал блэк» прерывался только одной более-менее яркой деталью – губами тёмно-алого цвета. Пропустив всех в аудиторию, я вошла предпоследней, хотя и стояла к двери ближе всех. Замыкающим был Марк Владимирович, который, как я надеялась, успел рассмотреть мой наряд как можно лучше. Конечно, он ведь пока всех пропускал, глаз с меня не сводил. Наконец, дверь закрылась, и англичанин объявил на всю аудиторию: — Калинина, скажи честно, где-то проходит съезд немецких фрау? Госпожа, ошейник не жмёт? Парни начинают глупо гоготать, а я достаю из рюкзака реферат и буквально кидаю его на стол преподавателя, всё ещё слегка улыбаясь. Пара проходит как обычно, вот только на протяжении всего занятия я слежу за тем, чтобы Аксёнов раньше времени не полез в дебри моего словесного поноса, изложенного на бумаге. Титульный лист был на английском, чтобы он ничего не заподозрил, а вот текст внутри, конечно же, на немецком. Наконец, препод готов поиздеваться надо мной, как обычно, поэтому немедленно вызывает к доске. Писать под диктовку словарные слова – самое тупое, что можно было придумать, но Марк Владимирович не гнушается ни чем, чтобы меня унизить. — Good, excellent. С двумя «л», Калина. Bad, disgusting. Последнее слово даже с первого раза написала? — он удивлённо смотрит на доску, затем хмыкает. — Ich bin wirklich überrascht. Ich dachte, du könntest nur Alkohol trinken wie ein 40-jähriger Seemann und stöhnen wie eine Schlampe (нем. Я действительно удивлён. Я думал, ты можешь только пить, как 40-летний моряк, и стонать, как проститутка). Будь у меня в руке сейчас пиво, я бы обязательно им подавилась. Нет, я, конечно, хотела услышать тираду в духе «твой чокер очень милый», но чтобы настолько?! А не ахренели ли вы часом, Марк Владимирович? Как ни в чём не бывало, препод присел прямо на стол, сложил руки на груди и продолжил диктовать слова. А между английскими прилагательными продолжал: —Wenn es keine Leute drinn wäre, würde ich dich auf den Tisch werfen und ficken. Ich würde es gerne bald machen (нем. Если бы аудитория сейчас была пуста, я бы бросил тебя на стол и трахнул. Я бы хотел сделать это раньше). Мой план был несколько иным, но это уже переходило все границы. Аксёнов не просто ахренел, он ахуел! Я резко развернулась к преподу и, набрав в грудь побольше воздуха, буквально выплюнула из себя: — Fick dich selbst (нем. Трахни себя сам). Аксёнов кашлянул. Да, мой план пошёл по одному месту. Да, я просто хотела, чтобы он открыл реферат и прочитал там сочинение на тему: «В последний день лета меня поцеловал полный придурок, и я до сих пор жалею об этом». Нет, конечно, фактически, это я его поцеловала, а не он меня, но звучит красиво. В реферате я напоминаю ему о том, что это крайне неэтично, и что если он не перестанет меня вызывать к доске и заваливать домашкой, я пожалуюсь на него в ректорат. Сука, кто ж меня за язык тянул. Мужчина выпрямляется, а взгляд его зелёных глаз потухает. Вот таким разбитым и подавленным, уставшим, я видела его в самолёте, когда возвращалась домой от друзей, видела его в баре. Вот пусть таким и остаётся, а то с тех пор, как он начал у нас преподавать, только и делал, что улыбался. Улыбки закончились, Марк Владимирович. Я победила. — Садись, Калинина, — произносит он, а сам стоит мрачнее тучи. — Пять? — спрашиваю, как ни в чём не бывало, но в моей интонации, как будто, ещё сквозит злость. — Четыре. Две ошибки допустила. Я возвращаюсь на своё место, а Вика всё ещё непонимающе на меня смотрит. Конечно, здесь ведь никто не знает немецкого. Зато теперь всем очень интересно узнать, о чём же так мило мы общались с англичанином, но я только махнула рукой. Прежде, чем выйти из аудитории, я подошла к столу самолётного соседа. — Реферат лучше на кафедру не отдавайте, Марк Владимирович. Оставьте у себя. Там крайне увлекательное чтиво. И, развернувшись, гордо выхожу из кабинета. Победа.