Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Хината был сам не свой. Пока апрель не разожмёт свои холодные объятия, парень не сможет прийти в норму. Или же, что сейчас для него «норма»? Внутренний голос шептал, что нормальность, которой он привык гордиться, исчезла навсегда, уступив место новому состоянию, которому трудно подобрать название. Возможно, именно оно теперь станет новой точкой отсчёта, новым определением нормы, станет его частью. Это немногое радовало, едва указывая на какой-то прогресс, хотя и было недостаточно, чтобы полностью искоренить астению. Она пробиралась медленно и липкой паутиной сковывала его мысли. Единственным лекарством, из года в год, оставались одни и те же таблетки, давно переставшие обладать пользой. Их потребление вошло в привычку, стало чем-то обыденным. Что есть привычка, если не ритм, вошедший в кровь? Вкус лекарства, стакан воды или рука, тянущаяся за блистером? Это лишь действия и их послевкусие. А если бы некую персону, человека, было бы позволено «принимать» прямо как таблетки, как это недейственное успокоительное, считалось бы это привычкой? Безусловно, звучит как тема для сумасшедших. Эта мысль въелась, отвлекая от работы, и блуждающее, ускользающее понимание засело так глубоко в голове, что отдавалось легкой болью. — Харпер? Вы слушаете? — Молодой человек напротив, пряча свои идеи в обилие витиеватых предложений, ждал ответа. В ожидании хоть какой-то ясности Хината разочарованно вздохнул, перестав вникать в суть сделки. — Да, я одобряю. Обратитесь с этим к моему менеджеру, он все организует, — ответил Хината, его голос был сух и деловит. Он чуть поправил очки на переносице, избегая прямого зрительного контакта. Что он одобрил? Было совершенно неясно. Но если это касалось рекламы, значит, Арьян разберется. «Благодарю за сотрудничество,» — раздалось, и только после этих слов Хината осознал, насколько нелепыми были его недавние размышления. Послушать этого, слегка мечтательного, мужчину было бы куда интереснее, чем копаться в собственных мыслях. Когда Хината вообще начал вдаваться в такие глубины существования терминов? Неужто это Арьян так влияет? Сидя за обедом, он частенько заводит речь о чем-то таком... странном, что, так или иначе, отпечатывается у впечатлительного Хинаты в памяти. Оознание необходимости разрушило ложную надежду на тишину в голове: «Нужно сократить с ним общение». Искоренив корень проблемы, исчезнет и сама проблема. Но не ее последствия. Говорливость менеджера не была такой уж бедой, если использовать ее правильно, но сколько же нежелательных размышлений она спровоцировала... Хината бы предпочёл уклониться от этого. Директор взял в привычку отказывать менеджеру в беседе, если того не требовала работа. Очень не хотелось Хине впускать в свою жизнь какого-то неутомимого трудоголика. Однако мнения, которые тот поведал, никуда не испарялись. Они дожидались удачного момента, чтобы всплыть. — Харпер, знаете, я часто думаю о счастье, — Арьян чуть подался вперед, его глаза блестели от энтузиазма. — Не о том, которое от успеха или денег, а о таком, знаете, глубинном, внутреннем. Я после жены совсем потерял значение всех этих приятных слов, тем более любви. Въелось какое-то новое... потому что она и была для меня всей любовью. Понимаете? Жаль, упустил. Вы когда-нибудь задумывались, что для Вас является этой самой главной ценностью? Наверное, отдать Вашему с женой ребёнку компанию? Или выпить по рюмке, но только с ней, а? Не знаю уж. Хината едва заметно усмехнулся, скорее от от глупости собеседника, нежели от неловкости. Он поправил воротник рубашки, его взгляд метался по столу, не задерживаясь ни на чём. — У больших шишек большие секреты, Арьян. — Он сделал паузу, его голос слегка дрогнул из-за смешка. — Если серьёзно, я не думал об этом. Это слишком глубокая тема для рабочего времени. Арьян, казалось, даже не заметил легкого намека на прекращение. Он вдохновился. — А Вы подумайте! Сразу на душе становится... вот, как будто что-то встает на свои места. Важно понимать свои приоритеты. Ведь иначе как жить? Просто работать, зарабатывать, не понимая, зачем Вы это делаете? Это же... пустота, Харпер. Мы не роботы, верно? Хината прищурился. Он почувствовал, как к горлу подступает раздражение, смешанное с беспокойством. Слова Арьяна, хоть и были простыми, каким-то образом задевали его за живое. Его пальцы стучали по столу. — Арьян, — резко перебил Хината, его голос стал чуть твёрже, а интонация — не терпящей возражений. Он поднял взгляд и наконец посмотрел прямо в глаза собеседнику. — Проверял на почте статус последнего запроса? Арьян вздрогнул, словно очнувшись от транса. Его вдохновенное выражение лица медленно сменилось на деловитое. — Ох, да, конечно. Я проверю немедленно. Каждый диалог заканчивался обсуждением рабочих вопросов, но до этого Арьян позволял себе говорить все, что только вздумается. В моменте казалось: «Не знает он о личных границах». Что странно, после ограничения общения Аря не стал навязываться, отвлекая лишь по важным делам. Он был взрослым мужчиной и, казалось, понимал потребность в одиночестве. Но, скорее, не до конца. Иногда Хинате чудилось, что этот человек научил его думать. Смешно, правда? Человек, совершенно не близкий и незнакомый лично, спровоцировал столько мыслей, что теперь, даже без него, размышления рождались сами, по привычке. Привычка... Неужели Эван — просто привычка? Каждая странная, навязчивая мысль сводится к нему. Может, это потому, что он сам по себе такой — странный? Загадка, требующая усилий не только на её решение, но и на заслуженность его применить. Он словно нарочно становится центром каждой мысли, безраздельно овладевая всем вниманием. Вся жизнь перестроилась, сведясь к ожиданию выходных, когда даже будничный покой приносился в жертву ради надежды на очередную встречу. Настолько обольстительной и утешающей оказалась эта странная игра в любовь. Эван Чейз — проблема, и её же решение; мучительная простуда и спасительное лекарство от неё. Его суть оставалась тайной: думаешь, что знаешь его, но ни разу не видел в дневном свете. В этот апрель Эван стал тем самым испытанием, той самой неизбежной бедой, на которую Хина, казалось, безвозвратно напоролся. Этот месяц было уже не спасти; он сгинул в вихре нарастающего притяжения, оставив после себя лишь предвкушение. Оставалось только поддаться воле случая, дрейфуя по течению, да и не то чтобы кто-то был против. Хината ждал его прихода целую вечность, нервно покусывая обветренные губы. Внутри он понимал: необходимо было как-то мастерски вывернуть ситуацию, придать нужный оборот. Он сжал кулаки, свел брови в тугую складку, но тут же расслабился до странной, необъяснимой лёгкости, едва услышав знакомый звонок. Дергая за ручку двери, Хина ощутил эту почти пугающую невесомость, которая немедленно обернулась едкой, неоправданной тревогой. — Что за хрень... — выругался он, комментируя нахлынувшие ощущения, и поднял взгляд на появившегося в проеме гостя. — Хината, и тебе привет, — закатив глаза, — Не стыдно? — протянул Эван, едва заметно, почти неловко хихикнув, после чего с привычной невозмутимостью принялся разуваться. Было ли ему вообще любопытно, что стряслось — понять было невозможно. Тот, пытаясь осознать всю абсурдность своего состояния, вновь нахмурился, тяжело протёр глаза и молча, напряженно ждал. Всё внутри сжалось от нарастающего ожидания, а дикие, почти неконтролируемые перепады настроения то и дело прорывались наружу, настойчиво и требовательно напоминая о своём бурном присутствии. Здесь и сейчас. Хина слегка прикоснулся к своей грудной клетке, словно физически проверяя, не разъедают ли эмоции его изнутри, не поглотили ли они его без остатка. В то время как Хина балансировал на грани кипения, Эван, в свою очередь, размеренно и почти грациозно переставлял свои сапожки, слегка морщась от того, как они неуклюже «красовались» секунду назад. От мимолётной навязчивой идеи его спасло отчётливое осознание: его не просто ждут, а буквально пожирают взглядом, требуя немедленного внимания. Не успел Эван погрузиться в свои мысли, как мир вокруг него резко сместился. Хината, ни секунды не медля, резким, почти хищным движением подхватил его руку и с необычной для себя силой потащил в сторону кухни. Принимая этот властный рывок как нечто вполне обыденное, гость был, как и прежде, поразительно невозмутим. Но тяжелый взгляд Хинаты не пропустил эту привычную отстранённость, и в ответ Эван умело изобразил озадаченность и даже лёгкое смущение. Такая подача пришлась некстати, но она хотя бы разбавила привычную бесстрастность, давая Хинате крошечный намёк. Расправляясь около стола, Эван ни единого слова не проронил, терпеливо дожидаясь дальнейших указаний. Он плавно наклонил голову к приближающемуся Хинате, словно подчиняясь невидимому вектору, исходящему от парня. — Куртка ещё на мне, — аккуратно, почти вкрадчиво добавил он, подстраиваясь под накалённую тишину. Его речь, кроткая и почти шепчущая, мягко распространялась по замершей комнате. Хина не услышал замечания, его внимание было целиком поглощено неуловимым тоном Эвана. В этой странной, почти гипнотической манере слышалась поразительная двойственность: она успокаивала, но в то же время подстрекала к бунту и непослушанию. Он ещё сильнее подался вперёд, невольно втягивая сладкий, густой аромат духов, словно пытаясь различить каждую ускользающую ноту, впитать её. Парень на мгновение тяжело прикрыл веки, ощущая, как податливое тело другого невольно оказывается в его власти. Непривычная, опасная расслабленность разлилась по телу, и Хината, почти нежно, одними губами, спросил: — Ты когда-нибудь хотел встречи со мной? — Вопрос, только что проговорённый, казался такой маленькой, наглой шалостью, за которую его прямиком здесь и сейчас должны были отругать. — Встретиться вне всего этого хочешь? — добавил он, чуть повысив голос, словно преодолевая невидимый барьер. — «Этого»? — Эван немного замялся. Вопрос тяжело повис в воздухе, слишком личный, даже для формата их отношений. Он попытался сместить фокус, провести рукой по щеке Хинаты, невесомо очерчивая линию скул. Хина резко отстранился. Мертвая хватка вцепившаяся в руки Эвана, мгновенно ослабла. Парень аккуратно отошёл, его взгляд, острый, словно скальпель, тщательно выслеживал ту мимолетную неуверенность в медовых глазах напротив. Но они, по-прежнему, смотрели прямо, без единой тени, скорее недоумевая. Просто показалось. — Уверен, что будет удобно? — как ни в чём не бывало, с едва уловимой иронией, произнёс Эван. Он отрывисто похлопал по столу, а затем лениво облокотился на него, словно бездумно проверяя на прочность. Хина поспешно отвёл взгляд. Ответ затягивался дольше, чем ожидалось, нестерпимо дольше. Мысль о том, что Эван умышленно ускользает от диалога, предпочитая действие словам, то ли раздражала его до дрожи, то ли неотразимо интриговала. Хината больше не знал, чего он хочет дальше. Всё смешалось, а сознание мучительно затуманилось детской обидкой. То же самое, когда мать в детстве не купила дорогую конфетку с верхней полочки: не из-за её цены, денег было предостаточно, а из непреклонного принципа «не заслужил». Испытывать подобное разочарование было до отвращения стыдно, потому Хина резко отмахнулся от этих мыслей, прогнал всё прочь. Вспоминая истинную цель всего этого — банально развлечься — почему-то становилось как-то попроще. — Ты прав, — глухо произнёс юноша, нервно почесав руку, и мотнул головой в сторону спальни, словно приглашая, но не требуя. — Тогда, если тебе комфортно, не будем тратить времени, — протянул Эван, кротко улыбнувшись. Он словно беззвучно праздновал свою победу. Но игра продолжалась, и Хината с какой-то мазохистской готовностью этому поддался. Поддался его искусной притворству. Эван, как всегда, двигался с профессиональной точностью, внимательно исследуя каждое изгиб тела клиента, обходясь с ним с такой ласковой, почти нежной заботой, что в эту ложь отчаянно хотелось бы поверить, хотя бы на секунду уловить проблеск истинной заинтересованности, той, что возникает не по просьбе. Но этого не происходило. Эван слишком хорошо знал, что нужно, и безупречно выполнял это. Прикосновения, такие трепетные и нестерпимо необходимые, стали вредной привычкой, от которой пытаешься избавиться, утверждаешь себе, что всё равно, что тебе безразлично... Хотя каждый раз беспрекословно идёшь на поводу случая. «Всё, это конец», который позже оказывался ещё даже не началом. Не укладывалось в этой кучерявой головушке, как в идеальном, казалось бы, равнодушии, что на первый взгляд не рассмотришь, Эван умудрялся находить и подкреплять своё собственное, едва уловимое увлечение, давая Хинате ту самую крошечную, но смертельно опасную надежду. Любому стороннему наблюдателю их отношения показались бы верхом странности, абсурдной неоднозначностью, балансирующей на грани профессионального абьюза и болезненной привязанности. И, возможно, было истинным благословением, что они оставались скрытыми от чужих глаз, ведь их хрупкая, извращенная связь едва ли выдержала бы испытание внешним осуждением. Пусть и так, тем не менее, одного из них — Эвана — казалось, всё устраивало. Платят, и прекрасно. Однако, для человека, которому ещё и щедро доплачивают за иллюзию, за тщательно выстроенный мир, необходимо с феноменальным мастерством скрывать свою полную незаинтересованность. И что же вдруг мешало Эвану ещё раз, бездумно, погрузиться в этот отточенный до совершенства фарс? Разве его сознание настолько затуманилось, чтобы профессионализм дал сбой? Ну уж точно не у человека с такой работой, где каждое движение, каждый вздох — это часть представления. И всё же, что-то было не так. Где же тогда безупречный талант Эвана к обману, его непроницаемая маска, когда он так важен сейчас, когда острый, почти физически ощутимый взгляд Хинаты впивается в него? Неужели не хватает концентрации? Или что-то иное, помимо денег, отвлекало его? Хина, провожая взглядом проститута, — этот неистощимый источник его измученных раздумий, — издал тихий, до предела горький смешок, который тут же затерялся в душной гуще собственных, давящих сомнений. Этот смех был хриплым выдохом отчаяния, признанием всепоглощающей усталости, что опускалась на его плечи каждый раз, когда Эван появлялся в его жизни. Наверное, оттого и было смешно, что находились они совершенно в разных лодках. В одном бескрайнем море, но без единой возможности приблизиться, обреченные на вечное, изнуряющее расстояние. Эта непреодолимая пропасть, что постоянно маячила между ними, высасывала из Хинаты все силы, оставляя лишь выжженную землю эмоционального выгорания. Каждая минута, проведённая рядом, превращала Хину в измотанную тень самого себя. Пора прекращать. Мысль пронзила с отчётливой ясностью, но даже в ней не было облегчения, лишь глубокая, щемящая безысходность.