Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Именно тогда решение было принято. Не кричащее, не героическое, а молчаливое, тяжёлое, как груз на плечах. Внезапный холод обдал кожу лица — не от ветра, а от внутренней пустоты, которая теперь имела температуру. Сегодня ночью дул сильный ветер. Хината поднялся, ноги едва держали. Пошатываясь, он подошёл к открытому окну, прижался лбом к холодному стеклу. Парень надеялся уловить порыв и вдохнуть хотя бы крохи настоящего воздуха, а не этого тяжелого, застоявшегося смрада. После попыток надышаться, он плотно закрыл дверцу и, качаясь, уселся на мягкий стульчик. В сонном бреду Хина потёр глаза — движение казалось не своим, — слабость брала над ним контроль, захватывая каждую клеточку тела. Он поморщился, лицо свело от подступившей тошноты, и встал, опираясь на кухонный стол. Тусклый свет горел из ванны и он завалился туда вновь, едва удерживаясь на ногах. Как-никак, завтра предстоит работать немного в ином составе, с новым, гораздо более проницательным человеком, чем можно подумать. Важно выглядеть опрятно. Ни малейшего присутствия напоминания об этой ночи быть не должно. Хината, схватившись за всю свою решимость, упустил одну деталь. Синяки. Они, можно сказать, сливались с синевой его глаз, расплываясь кляксами на бледной коже. До того привычные, но такие заметные, они постоянно напоминали о том, как безжалостно Харпер относится к своему режиму, а занимается ночью всем, но только не сном. Он тяжело вздохнул. С этим вздохом пронеслись все сумерки, но тяжесть в груди осталась прежней. Как по команде, Хината повторил все свои утренние действия. Если не считать приём успокоительных пачками. И в какой ад превратится офис, как только директор откроет рот — только предстояло узнать. В этот день следовало провести собрание, в котором коллектив проговорит дальнейшие планы на май, обсудить несколько организационных моментов с Арьяном, а так же, познакомить Каталину с составом и своими обязанностями поближе. Для первого Хината набрался терпения, сжимая зубы от подступающей слабости. Вспоминая о том, что он собирает в одном месте тугодумов, нытиков и зануд, становилось невыносимо. Парню приходилось доносить свою мысль со второго, нет, с пятого раза, его слова расплывались в воздухе, встречая стеклянные, непроницаемые взгляды. Голос Хинаты, едва державшийся на ниточке терпения, скрипел от напряжения, когда он, сцепив зубы, повторял снова и снова, чётко и фальшиво-приветливо разъясняя, чем всё обернётся, если они не проявят и капельки интереса в дуэте с трудолюбием. Его терпение, тонкое, как паутинка, рвалось с каждым тупым вопросом. Тем не менее, активно вступившая в перепалку Каталина Райт хорошо порадовала директора. Девушка с первых секунд показывала свой энтузиазм, а теперь выступала за дополнительного консультанта «для кого плохо доходит». Они немного сладились, словно два заржавевших механизма, вдруг нашедших общий ритм. Харпер даже решил закрыть глаза на то, что Каталина пересекается с Ваннессой, которая, по его мнению, умом не блистала. Не только мастерство речи, но и дизайнерские способности поражали. Она быстро научилась и работала в паре с рыжей. С появлением Лин в офисе Хина вздохнул с облегчением, неглубоким и отрывистым. Мгновенное ослабление давления. Следовало бы насторожиться, но измученному руководителю бы всё равно не было и дела до глупых планов глупых девочек. Его сознание погрузилось в вязкую, серую дымку, едва удерживая текущие задачи. Как только Хинате показалось, что ничто и никогда не сможет его вывести из себя, тут же в кабинете возник Арьян, словно зловещая тень, материализовавшаяся из-за дверного косяка. Он привычно уселся на стуле неподалёку, вальяжно закидывая ногу на ногу, его движения были слишком свободными, слишком расслабленными для атмосферы в кабинете. Взгляд Арьяна был устремлён прямо на директора, пронизывающий и тяжёлый, пока тот — вялый и нудный Хина — сглатывал тугой комок, собирался с мыслями, разбегающимися как тараканы. — Я уже сказал. — Он отвёл взгляд, тревожно всматриваясь в монитор, его глаза метались по строчкам, как будто искали там ответы, спасение от неизбежного противостояния. — Харпер, клиент заметит непрофессиональный подход. За такой срок... — Менеджер раскинул руки, выражая непонимание. Брови нахмурились, складываясь в складку. Арьян едва удержался, чтобы не назвать босса «Упрямый баран». — Дедлайн завтра. Понял меня?! — Выкрикнул тот, через каждое слово повышая голос, нарастая, как грозовая туча. Они сидели так вот уже час, запертые в невидимой клетке. Хината подходил к одному и тому же заключению, а Арьян начинал всё сначала, каждое слово — новый виток пытки. Хина хлопнул по столу, звук разнёсся, как выстрел, и вскочил, устремившись в сторону двери. Напоследок он холодно произнёс: — Сделай, — и кинул усталый взгляд, глаза его были пусты и безжизненны, как два потухших уголька, — похвалю. Дверь захлопнулась в ту же секунду. Арьян приоткрыл рот, готовясь выплюнуть ядовитые слова, но челюсть напряглась, и он гордо, с усилием передумал, проглотив их обратно. Его серо-зеленые глазки зажглись холодным, оценивающим огнём, когда тот осмотрел рабочий стол когда-то давнего приятеля. На его лице промелькнула тень горечи, как отзвук давно ушедших дней. Они так же быстро прекратили свои ежедневные посиделки, как и рассорились, разорвав нить, которая едва успела сплестись. Аря всё так же брал большую часть работы Хины на себя, но в последнее время его взгляд на начальника был острым, пропитанным прикрытым презрением. То ли зависть в его душе, то ли полное, тяжёлое разочарование терзали его. Арьян часто разглядывал в коллеге что-то недоброе и тут же карил себя за такие мысли, мол «Все мы неидеальны». Но горькая правда была в другом. То одиночество, каким себя награждал Хината, отгородившись стеной, было похоже на то, что получил Арьян в качестве наказания, обречённый на пустоту. За это они друг друга не понимали, хоть и были в одной лодке: «Холостяки с синяками под глазами, на первом месте по использованию кулера с водой». Два измождённых капитана на одном тонущем корабле, каждый в своём отсеке. Арьян, погрузившись в сомнения, словно в болото, медленно приблизился к столу. На нём всё было в полном беспорядке — стопки бумаг, скомканные стикеры, разбросанные ручки. Пока они беседовали, директор, видимо, полностью решил переместить канцелярию в обратную сторону, наоборот, и вернуть на место, чтобы, так сказать, занять беспокойные руки. Мужчина прошёлся взглядом по папкам одной за другой, его глаза скользили, выискивая, в поисках желаемой находки, которую он углядел ещё со стула. Злость закипала в груди, как кипяток, обжигая изнутри. Были ли они друзьями вообще? Даже если нет, можно ли совершать такие шалости в сторону своего директора? Да чёрт с ним. Арьян неуверенно вытащил из-под груза документации небольшой серый блокнотик, незаметный, зато отличающийся от офисной макулатуры. Обернув тетрадку по разным сторонам, он увидел крохотную надпись в углу синей ручкой «Ежедневник». Помнится, лежащие рядом документы нужно было отнести на нижний этаж? «Оо, будет сделано, сэр». Тонкий, ехидный сарказм скрипнул в его голосе, хотя никто и не слышал. Арьян ещё раз усомнился, тень колебания мелькнула на его лице, но отступать было некуда. Мужчина неуверенно приоткрыл блокнот, приметив там перечёркнутые записи, даты и личные перепалки с собой, он криво улыбнулся, словно от предвкушения, и захлопнул его. Не такой же дурак, чтобы лезть, верно? Пусть это сделает кто-то другой. Его взгляд скользнул к двери, затем, обратно к блокноту. Он небрежно открыл случайную страницу и в таком же виде спрятал ежедневник под грудой других бумаг. Аря взял их в руки и унёс прочь, куда и требовалось. Туда, где сотрудники самые внимательные и любопытные. На его губах заиграла лёгкая, почти незаметная усмешка, но в глубине души терзало гнусное чувство стыда.

***

Хината кружил между столами, его шаги глухо отдавались по ковролину. Он цеплялся взглядом за коллег. Взгляд скользил по каждому, пытаясь ухватить кто и чем занят. Под этим пристальным вниманием атмосфера в офисе сгущалась. Некоторые поднимали головы, их взгляды метались в недоумении, но достаточно было одного короткого, презрительного фырка, чтобы они, втянув головы, вновь погрузились в свои мониторы. Постепенно с него осыпался налет показной слабости. Было ясно: Хина приходит в себя. На самом деле, никуда он и не «уходил». Весь этот недавний «спектакль» был тщательно выверенным ходом. По крайней мере, так и думал директор, убеждая себя в том, что это профилактика и его умный ход, а не очередная сдача нервов. Он должен был убедить менеджера, в первую очередь, в своей власти. Расчет был прост и эффективен: менеджер, прочувствовав тяжесть момента, вдохновит остальных, и тогда раздастся заветное: «Директор наш самый строгий, самый чуткий — поработаем ради него!» Под тонкой маской цинизма всё равно клубилась непонятная, разъедающая тревожность. Она искала выхода, цель для удара. И тут тоже на ум приходил Арьян. За последний месяц менеджер стал до омерзения подозрительным. Его взгляды, тяжелые и пронзительные, падали на Хинату так, будто перед ним стоял не просто человек со своими мелкими причудами и тараканами в голове, а преступник, с холодной расчетливостью выстраивающий свою репутацию в обществе, дабы никто и никогда не догадался о количестве его жертв. На все его предрассудки он плевал с высокой башни. Но а насчет репутации Арьян был чертовски прав. Внезапно в мыслях Харпера мелькнула другая неприятность — Ванесса. Она работала где-то здесь, совсем рядом. После того единственного раза они ни разу не пересекались вне офисных стен. И это было даже к лучшему: девушка не задавала лишних вопросов, не заглядывалась, а просто — полноценно включилась в работу. Неужели эта «спасительница креативного отдела» действительно так позитивно влияет? Если это не фальш для отвлечения внимания, тогда «Хвала Каталине, так держать» — невольно у Хинаты вырвалась усмешка, едва заметно он растянул уголки губ. Несколько голов повернулись на этот звук. В ответ Харпер небрежно скрестил руки на груди и метнул на любопытствующих такой презрительный взгляд, что те моментально отвернулись. Прохлаждаться, особенно под видом тщательного контроля за подчинёнными, было его любимым занятием. Единственный минус — невыносимая скука. Рабочий день медленно угасал, но Хина, доходил до своего кабинета неторопливо, словно там его ждали «Миссис подавление» и «Мистер гнев». Собирался он быстро и нервно. Улицы ещё купались в мягком закатном свете, когда он наконец ступил на порог своего дома. Сумка глухо приземлилась у двери, обувь с легким стуком полетела в сторону, а сам Хината, ведомый едва уловимым предвкушением, двинулся прямиком на кухню. Там, дрожащими пальцами, он принялся заваривать обжигающе крепкий кофе — чем крепче, тем лучше. Планы на грядущую ночь, словно невидимый магнит, притягивали его, казалось, превышали процент кофеина в этой кружке. Он просидел так, застыв на стуле: в помятой одежде, с налитыми усталостью веками и тяжелой кружкой в руке, которая согревала его ладони. Сделав последний, горький глоток, Хина медленно отставил кружку. Где-то на краю сознания мелькнула мысль о том, что повторная надобность кружечки была бы как раз кстати... иначе — война между застывшим кофе и средством для мытья посуды. Неспешно, преодолевая невидимое сопротивление, Харпер добрался до своей комнаты. Рабочие вещи он небрежно скинул на стул, а затем, с облегчением выдохнув, натянул домашнее. Всего лишь на время. В этих простых, облегающих однотонных футболках и шортах, которые когда-то так любил в свои пятнадцать, он и сам будто сбросил лет пять, возвращаясь в беззаботную, почти детскую юность. Но это преображение совсем не радовало. Напротив, оно вызывало легкое раздражение, ведь слишком молодо, слишком по-детски. Вспоминались его вызовы к директору, где он лишь болтал ногой под столом; давние друзья, на какое-то время сделавшие его центром вселенной и всех своих мнений; почудилась и любимая кофта, украденная у выпускника, под которой он прятал свои розовые футболки. Хината который раз оглядел себя, пытаясь отыскать в отражении намек на двадцать лет. Его средний рост и худоба лишь всё усугубляли. С горечью смирившись с участью, он решил занять себя на пару часов. Давно не брал в руки книг, не записывал недовольные пометки на полях. Он предпочитал короткие, цепляющие с первых страниц истории — те, что способны были ненадолго усмирить его. Он погрузился в текст, скользя взглядом по белоснежным страницам, где чернели незнакомые термины. Периодически, не отрываясь, он бросал взгляд на телефон — тот бесшумно вибрировал, на экране одно за другим появлялись уведомления о пропущенных вызовах. Лишь на третий раз, когда настойчивый звон прорезал тишину комнаты, он резко, почти испуганно, отбросил книгу в сторону и схватил мобильный, злостно вцепившись в него. Он принял вызов, машинально прижимая телефон к уху, наклонив голову, чтобы зажать трубку между плечом и щекой. Свободными руками он принялся лихорадочно, почти суетливо, расчищать свой «маленький злостный беспорядок» — помятое одеяльце и открытую книгу, пытаясь упорядочить хаос вокруг себя. В трубке послышался надрывный женский всхлип. Голос, сдавленный рыданиями, что-то быстро пролепетал, потом повторил, уже чуть яснее, а каждое слово пронзало насквозь: — Хината, деньги, пожалуйста! Я умру... — Голос женщины резко отдалился, будто она уронила телефон, но тут же вернулся, более отчетливый и отчаянный. — Умру, Хиночка. Прямо как он. Хината медленно осел на кровать, словно из него выпустили воздух. Цепляясь взглядом за телефон он пытался осмыслить последние слова. Хина крепко, до боли, прижал к груди книгу, ища в незнакомой истории опору. Сердце забилось в бешеным, тревожным ритмом. По телу пробежала крупная дрожь. «Это» нарастало, подступало постепенно, волна за волной, предчувствие чего-то неотвратимо плохого. Главное, узнать всю правду. И вот оно — вечер безнадежно испорчен. — Что? — выдавил парень, пытаясь притвориться, что не расслышал, но хриплый, надломленный тревогой голос выдавал его. — Пришли мне немного... — Женщина захлёбывалась, что отвлекало внимание от слов, голос её стал сбивчивым, почти неразборчивым. Хината резко отвёл телефон от уха, будто обжегся, опасаясь собственного голоса, который рвался наружу. — Какого...?! — Злость, горячая и жгучая, разливалась по телу. Злость за эту внезапно вызванную панику, за этот обман. — Разбирайся сама, сука. — После всего, что я для тебя сделала, что мы с отцом для тебя сделали... Ты бросаешь меня в таком положении?! — Её голос взвился до истерического визга. — Твой папаша... он ведь всё отдал! Каждую копейку, каждую каплю сил, чтобы у тебя всё это было! Чтобы ты получил свой шанс! А тебе... тебе жаль поделиться с родной матерью? — Мать. В её привычном, до тошноты знакомом амплуа: требующая, угрожающая. Даже сменив номер, он не смог скрыться — она отыскала и его рабочий, и личный. Но самым жгучим, нестерпимым, было не это. Больше всего злило её абсолютное, бесстыдное умение говорить так, словно не было этих двух лет молчания, презрения и полного отсутствия хоть какой-либо поддержки. Кровь закипала, эмоции разъедали изнутри. Харпер, стиснув челюсти, глубоко нахмурился, его лицо исказила гримаса отвращения и старой, незаживающей боли. В ответ на её вопли, он с такой бешеной, необузданной яростью, выкатил: — И что же, по-твоему, ты для меня сделала? Вычеркнула из семьи? А отец? Не смей даже голоса повышать, когда говоришь о нём, слышишь?! — Он едва остановился, как глаза тут же намокли. Хина отмахнулся и продолжил язвить, — конечно, я ведь тонул в твоей «помощи». «Мой сынуля сам поднялся на ноги, молодец!» — припоминаешь что-то? Вот и я — нет! Мёртвая тишина, а теперь, когда тебя прижало к стенке, ты вдруг вспоминаешь, что у тебя есть сын?! Я не ебаный банкомат. Иди и найди себе развлечения получше, вместо того, чтобы паразитировать мою жизнь. — Последние слова вырвались из него на грани срыва, на последнем дыхании, голос Хинаты дрожал, переходя в хрип, а руки тряслись, предательски напоминая об унизительном страхе запнуться, как тот ребенок, которого он похоронил вместе с отцом. В ответ на повисшую, оглушительную тишину, Хината отметил: — Не звони мне, — и с силой, едва успев договорить, оборвал вызов. Что-то хрупкое, далёкое, словно отголосок детской веры, окончательно померкло в груди. По телу пробежали мурашки — не от холода, а от болезненного облегчения, от завершенной, тяжелой работы. Хина глубоко, с надрывом перевёл дух и вслух, борясь против подступающего, отравляющего чувства вины, пробурчал: — Не умри. Только не умри... — Он сорвал с лица очки, отбросил их в сторону и потёр переносицу, зажмуривая глаза. Эти пару минут дались ему куда сложнее, чем целый день показного контроля в офисе. Хотелось просто зарыться под одеяло, отключиться от всего, пока организм не восполнит потерянное, выжженное спокойствие. Но крепкий кофе, выпитый раннее, предательски не позволяя исполнить заветное желание. Всё внутри разрывалось на части, кричало, пока этот внутренний шум не перебил ещё один резкий, неожиданный звонок, раздавшийся уже не в телефоне, а где-то рядом. Хина вновь загорелся чистой злостью. Он помчался к двери и резким, почти истеричным движением распахнул её, готовый обрушить свой гнев на любого, кто посмел бы нарушить его покой... и замер. Кровь отхлынула от лица, оставляя его бледнем, а в груди вспыхнул нестерпимый, болезненный жар. А разум отбросил назад — в самое начало. Все, как тогда. Как тогда, когда этот ужас только начинался: он был зол до полнейшего, леденящего нутро отвращения, а на пороге вновь стоял Эван. Или то, что от него осталось. Впечатляющее, жуткое зрелище. Его волосы растрепались настолько, насколько проститут вообще мог себе такое позволить. Одежда, благо, была в порядке, за исключением некоторых мелочей: складок и тёмных пятен. Только он успел шагнуть, как Хина сразу почувствовала родной, приятный сладкий запах, назло смешанный с отвратительным спиртным. «Это» — вот именно так, безлико — точно не то, что хотелось бы впустить в свою квартиру. Хинате показалось, что в глазах помутнело, но от этого, что странно, стало спокойнее — не придётся разглядывать этот ужас в деталях, не нужно будет вглядываться в это лицо. Взгляд Эвана, тяжелый, мутный и невероятно вялый, плавно пробежался по знакомой обстановке квартиры, затем остановился на застывшей фигуре Хинаты. Неясно, сколько времени у него ушло на анализ происходящего, но было очевидно: способность к логике явно не была его коньком в данный момент. Губы гостя зашевелились, трудясь вымолвить хоть что-то краткое и понятное сразу. Приходясь в состоянии полнейшего краха, Чейз пропускал через себя каждую буковку, каждую интонацию, опасаясь собственной развязности и неконтролируемой речи в этот момент. Он мог сказать что угодно, но потратил свой шанс на бесполезные шесть букв. — Хина... — на секунду парень замолчал, оценивая, насколько способен произнести сразу всё. — ...та, — решился он наконец, и, подавшись вперёд, невнятно промямлил, — Падаю. Харпер открыл рот от изумления, но слова застряли где-то в горле. Руки сами, помимо воли, потянулись вперёд. В тот же миг Эван всей своей небольшой массой рухнул в объятия Хинаты. Этот своеобразный, нежеланный контакт обволакивал смрадом алкоголя и пробивающейся сладостью, вызывая тошноту. Хината, брезгливо, но крепко, придержал его. — Потом, — этот тихий, едва слышный шепот, казался самым громким криком в удушающей тишине, словно Эван вырывал его из себя. И если бы он мог контролировать свою речь, то произнёс бы это ещё тише, едва слышно, чтобы никто, даже он сам, не разобрал слов. С некоторым усилием Хина дотащил Эвана до ближайшего кухонного стула и резко опустил, переставая служить опорой. Затем, он отступил на шаг, уставившись на гостя оценивающим взглядом. Молчание затягивалось, становясь давящим. Гость, откинув голову на спинку стула, прикрыл глаза. Хина, скрестив руки на груди, молчание нарушать не стал. Хватит. И так уже достаточно наговорился, накричался, выплеснул из себя всё, что накопилось. Он постоял так ещё некоторое время, его взгляд метался то на часы, отмеряющие каждую секунду, то на парня напротив. После полного анализа его потрепанного внешнего вида, Хината медленно осел на соседний стул. Он устало уложил голову на стол и закрыл её руками, прижимая ладони к вискам, словно пытаясь сдавить боль. Видимо, отчаянно надеялся, что всё решится само, что его больше не будет мучить ураган эмоций, что ему больше не придётся смотреть на Эвана вот так — с проклятым, нежеланным сопереживанием.