Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Офис жил своей привычной, гулкой жизнью, но в отделе документооборота, расположенном в самом сердце рабочего пространства, царила особая, постоянно обновляющаяся атмосфера. Здесь, среди высоких стеллажей с печатными формами и массивных принтеров, всегда было шумно и оживлённо. Это место являлось негласным нервным центром офиса, куда стекались все нити деловой жизни — и, что особенно важно, где циркулировали самые свежие сплетни. Сюда заглядывали все: от молодых стажёров до опытных сотрудников. Лин вошла в отдел с невозмутимым видом; её каблуки отбивали чёткий, уверенный ритм по напольному покрытию. Её костюм — строгий пиджак и юбка-карандаш — ничем не отличался от одежды большинства сотрудниц. В руках она держала несколько папок, всем своим видом демонстрируя полную занятость и сосредоточенность на работе. Ей действительно нужно было найти определённые данные, но её острый, внимательный взгляд уже скользил по столам и лицам, подмечая и прислушиваясь. Необходимо было прочувствовать атмосферу офиса, понять его менталитет. И, как ей казалось, это проще всего сделать, общаясь с секретарями. Неясно, чем именно они занимались большую часть времени, но это были приятные люди, всегда готовые к неформальному разговору. Подслушивание здесь не считалось чем-то зазорным. Документы были очень похожи, листы лежали стопками. Заблудиться было легко, если не знать, что именно ищешь. Груда бумаг, которую, по всей видимости, Арьян оставил совсем недавно, стала ориентиром. И, хотя ей понадобилась помощь, Каталина всё же отыскала нужные документы. Как по тщательно отрепетированной роли, из-под папки выглядывал уголок серого блокнота. Он был приоткрыт, словно нарочно, и девушка расценила это не как случайность, а как прямое, молчаливое приглашение, знак судьбы, в которую она охотно верила. Она не торопилась, но и не медлила. Сначала Каталина подошла к нужному стеллажу, взяла подготовленные для неё листы, аккуратно укладывая их в папку. Пальцы скользнули по стопке документов, а затем, с едва уловимой грацией, коснулись обложки ежедневника. Она сделала вид, что просто поправляет бумаги, поддерживая порядок. Быстрый, почти незаметный взгляд скользнул по сторонам. Никто не обращал на неё внимания; все были заняты своими делами, уткнувшись в мониторы или перебирая бумаги. Конечно, существовала вероятность, что все притворялись, изображая бурную деятельность, но Каталина решила пока отложить эту мысль — себе дороже. Ей не нужно было, чтобы её действия пресекли. Лёгким, почти незаметным движением, она ловко захватила серый блокнот, незаметно спрятав его у себя. Теперь он был надёжно скрыт от посторонних глаз, сливаясь с её документами, полными эскизов, иллюстраций и методических указаний. Она развернулась и так же спокойно, неторопливо вышла из отдела, оставляя за собой лишь лёгкий шёпот разговоров и тихий стук клавиатур. В её голове уже созревал план. Этот блокнот — не просто чьи-то записи, а потенциальный ключ к пониманию окружающих. Ей нужно было изучить его самой, прочесть каждую строчку, прежде чем «случайно найти» его и вернуть владельцу. Дома, в уютной тишине своей квартиры, в окружении рабочих бумаг из креативного отдела, Лин наконец смогла расслабиться и приняться за чтение. Она аккуратно извлекла серый блокнот — свою драгоценную находку. Первые страницы не предвещали ничего интригующего. На них были перечёркнуты цифры от одного до пяти, словно кто-то считал дни или отчаянно составлял список. На полях, с удивительной тщательностью, были нарисованы различные канцелярские принадлежности — ручки, скрепки, степлеры. Неужели это всё? Каталина провела пальцем по рисункам, ощущая лёгкое разочарование, но внутренний голос подсказывал, что это лишь обманка. Она перевернула страницу. Следующие листы оказались плотно исписаны неровным, торопливым почерком. Короче говоря, мазня, выдающая себя за буквы. Сначала это были обрывки фраз, недописанные и забытые слова, пара фамилий, и мелкие примечания с настораживающими исправлениями. Звук перелистывания страниц сопровождал появление новых записей, явно не предназначенных для чужих глаз. Прямо как-то, чем занимался Хината в тот момент. Древесный аромат, с пряными нотками, плотной завесой наполнял просторную ванную комнату. Он был сильным, обволакивающим, возводил вокруг парня невидимую стену, отделяя от мира, казавшегося слишком банальным для его утончённой меланхолии. Он скрестил руки за спиной, затем освободил одну и провёл ей по непослушным волосам, оценивая свою привлекательность. Взгляд, обычно резкий и требовательный, сейчас был мягким, почти рассеянным, скользя по собственному отражению. Минуту спустя, непокорные кудри уже покоились на месте. Хината выглядел небрежно, но в этом было что-то... соблазнительное. Всё это время его сопровождала лёгкая улыбка, самоироничная усмешка. Хорошо, что никто не мог это видеть. По телу разлилось умиротворение, чувство, которое он почти забыл. Даже синяки под глазами, обычно раздражающие, сегодня казались ему прибавляющими образу странного, надломленного шарма. Прошедший день расплылся в памяти. Совещания, звонки, скучные лица подчинённых — всё растворилось, не оставив следа. Голова была пуста, всё затуманено, лишь отражение в зеркале напоминало о реальности. Хината набросил на себя что попало, не разбирая. Деловой костюм сменил мягкий кашемировый свитер, и идеально сидящие тёмно-серые брюки. Он чувствовал себя неплохо, но не настолько комфортно. Менять одежду уже не хотелось, да и времени не было. Вечер сгущался, а настроение становилось всё более чудным, всё дальше от привычного Хинаты Харпера. Он подошёл к окну. Внизу, мерцающим ковром, расстилался город, но парень не видел его красоты, лишь вереницу расплывающихся огней — безликий фон для его личного существования. Печальная правда: он забыл надеть очки, и мир за стеклом был нечёткой абстракцией. Его взгляд, устремлённый в никуда, в эти расплывчатые световые пятна, на самом деле видел только одно — ту ночь, Эвана, и то, что он посчитал его роковой ошибкой. Глупо, до ужаса глупо, было всем телом и головой опираться именно на Хинату, даруя ему эту власть. В том утреннем разговоре не было ни признаков явного согласия, ни слов-предвестников. Были паузы, едва уловимые вздохи, взгляды, задержавшиеся на секунду дольше, чем следовало. Для кого-то другого это было бы лишь случайностью, замешательством или, что вероятнее, поведением человека, раннее находящегося под воздействием алкоголя. Но не для Хинаты. Он воспринял это не как слабость, а как тончайшую, почти неощутимую нить, протянутую прямо из глубин чужой души. А Хине оставалось только ухватиться, тянуть до тех пор, пока эта нить не проникнет сквозь плоть и не оборвётся ему прямо в руки. Сознание, изощрённое, привыкшее к игре на чужих нервах, мгновенно оживилось от присутствия новой почвы для мыслей. Губы тронула лёгкая, почти невидимая усмешка, хищная и удовлетворённая, и он чутко прикрыл её ладонью. Хина воспринял это не как случайность, а как прямое приглашение — не просто переступить порог комнаты, а ворваться в самые потаённые, тщательно охраняемые уголки того, что обычно зовут «личным пространством». В понимании Хинаты, Эван запомнил адрес — ведь это было больше, чем просто точка, это врата, за которыми исчезли границы между «твоим» и «моим», где растворились все условности и притворства. В этом месте не будет больше поводов для лишних слов и пустых жестов; здесь существует только чистое, неразрывное слияние. Эта квартира равнялась священному обету, который нельзя нарушить, как непреложный закон, призывающий отдаться без остатка. Хината хотел бы, чтобы Эван чувствовал пламя доверия, разгорающегося внутри, охватывающее всё его существо, и погружался в ту нежность, которую Хината с трудом отрывал от себя. Эта нежность проникнет в каждую клетку, превратив боль в свет, а страх — в освобождение. В этом пространстве исчезнут все границы, и каждая тень наполнится смыслом, каждый вдох заменится обещаниями, каждое неловкое молчание станет звуком, а они — особенными друг для друга. Свобода, за которую принято считаться, часто превращалась в иллюзию, а зачастую человек погибает в ожидании. Каждый звук с улицы разрывал мысли, делая всё чуждым, резким и неясным: «Что я вообще делаю?». Внутреннее море Хинаты бурлило, и он, словно затерявшийся корабль, качался на волнах, колыхаясь между мягким, почти блаженным предвкушением, что манил обещанием неизведанного, и удушающей напряжённостью, которая сжимала грудь стальными обручами, не давая покоя. Разве это что-то значит? Всё ли так, как он воспринял? Неумолимое тиканье настенных часов больше не просто отсчитывало секунды. Оно вторило неспокойному ритму его собственного сердца, запертого в ожидании. Каждый стук приближал момент, когда привычный мир рухнет, уступая место чему-то новому. Значит, теперь всё точно изменится. «Правда?» — вырвался вопрос, едва слышный в звенящей тишине. Даже самые светлые мысли Хинаты казались зыбкими, подвижными, как... туман, медленно и неотвратимо распространяющийся от самой входной двери, проникая в каждый уголок его сознания и комнаты в придачу. Он чувствовал, как этот туман проникает под кожу, заставляя его самого колебаться. Было ли это его собственное больное воображение или же предчувствие, что пронзительно взывало к подлинной сути вещей? Из ниоткуда сознание пронзил невесомый, до странности лёгкий смешок. Вслед за ним, волной, накатил и дурманящий, до последнего нерва знакомый аромат духов. Он был подобен незримому вихрю, захлестнувшему парня, вызывая непроизвольную дрожь и обжигающее, всепоглощающее смущение. — Что «правда?» — Эван, прищурившись, изогнул губы в улыбке, столь же невинной, сколь и пронзительной. В его позе, в каждом движении, отсутствовала хоть малейшая растерянность, лишь кристально чистое, но дьявольски острое непонимание. Он ступал легко, почти бесшумно, и, подойдя, небрежно, но ощутимо, похлопал Хинату по плечу. — Ты каждый раз меня поражаешь, Хината. И что же в твоей головушке? — Эван отпрянул, затем, по наитию, легонько, но целенаправленно, ткнул того в лоб. Услышав приглушённый, недовольный возглас, он с наигранным сочувствием потёр место «удара» и, ехидно, сочась скрытым торжеством, засмеялся. Хината выдавил приветствие, восстанавливая действительность: — Да, здравствуй... — его взгляд, полный удивления, скользил по фигуре Эвана. А он, в отличие от Хинаты, был поразительно расслаблен, что само по себе становилось шоком. Его облик источал не только утончённость, но и некое незыблемое, врождённое чувство превосходства. Торс облегала жилетка глубокого винно-красного цвета, под которой манила глаз полупрозрачная рубашка, играющая чёрными оттенками. — Тебе... очень идёт, — выдохнул Хината, и слова эти прозвучали почти как признание. Он, как под гипнозом, потянулся, чтобы помочь снять безупречно сидящее пальто в крупную клетку, скрывавшее остальное. — Разумеется, — ответ Эвана прозвучал с ноткой высокомерной небрежности, не требующей подтверждения. Он подался вперёд, с изящной лёгкостью позволяя снять с себя верхнюю одежду. От его близости по телу Хинаты пробежала дрожь, но он старался не показать этого. — Я так понимаю, в выборе нового образа мы сошлись? — В голосе Эвана звенела нескрываемая ирония. Затем последовал взгляд. Глаза скользнули вниз по одежде Хинаты, не пропуская ни единой детали, если они, конечно, были. Мягкие, поношенные нити казались вдруг до отвращения простоватыми, под этим оценивающим, всепоглощающим взором. Каждая складка, каждая расслабленная линия, до этого дарившая покой, теперь кричала о его беззащитности. Хината лишь кривовато улыбнулся в ответ. Сердце в его груди колотилось так яростно, так отчаянно, что казалось, ещё мгновение этого давления, и Эван не просто услышит — он почувствует этот ритм. Но он, с тонкой, едва заметной усмешкой, уже выглядел так, словно давно всё приметил, а в его глазах играли отблески комедийного шоу, разворачивающегося исключительно для его утончённого удовольствия. — Возможно, — выдавил Хина, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. Он чувствовал, как взгляд прощупывает каждую клеточку его тела, проникая глубже, чем позволяли нормы приличия. Но сейчас это было уже не важно. Важно было то, что Эван стоял перед ним, такой же недосягаемый, как и всегда, и он смотрел, смотрел прямо на Хинату. — Хочешь провести ночь хорошо? — небрежно бросил Хината, сам удивляясь своему внезапному предложению. Голос его звучал тихо, неуверенно, будто парень пытался разгадать собственные намерения: вкладывал ли он в эти слова что-то большее, произнося их впервые вслух? Эван лишь склонил голову набок, его губы изогнулись в едва заметной улыбке. — Мы всегда проводим ночь хорошо, Хината. — Да, я знаю, — прошептал Хина, вернее сказать, пробубнил себе под нос. Он сделал шаг ближе, сокращая едва наметившуюся дистанцию. Парень помнил, как Эван упал в его объятия в пьяном забытьи. Если бы только он мог почувствовать это ещё раз... Сейчас же проститут держался так, будто той ночи и не было вовсе. Его лицо являло собой образец профессиональной безучастности. Но, несмотря на всю эту отстраненность, в глазах, цвета тягучего мёда, можно было уловить отблеск заинтересованности и мягкого сочувствия. — Иногда ты ищешь чего-то большего, чем просто «хорошо»? — Взгляд Хинаты, полный мольбы, метался по лицу парня напротив, пытаясь пробить ледяную стену, которую тот воздвиг вокруг себя. Каждое слово, каждая интонация, выдавали его хрупкую надежду. Он жаждал увидеть хоть малейшую трещину. И, словно споткнувшись о внезапную близость, Эван отшатнулся лишь на полушаг, не давая себе полностью отстраниться — это невежливо. Неуверенность, чуждая привычному самообладанию, промелькнула на его лице, прежде чем он медленно, подчеркнуто спокойно, провёл рукой по своим идеально уложенным волосам. — Каждый что-нибудь да ищет, милый мой, — с едва скрываемым усилием, в голосе читалось недвусмысленное предупреждение, вызов. — Важно только то, готов ли ты платить за это. Заплатить за что? За шанс узнать, какой он на самом деле? За то, чтобы сломать его, их игру? С чего кто-то будет перед ним выслуживаться? Если этот кто-то Хината, то да — будет. Особенно если к нему обращаются именно так. Ослеплённый своим желанием, он игнорировал все предостережения. Парень уже рискнул и не собирался отступать, пока Эван не скажет прямо: «Встреча окончена». Вопреки ожиданиям, гость добавил: — Что ж, ты меня заинтриговал. Хината, будто очнувшись, вдруг протянул руку, а Эван, с тихим смешком, изящно её принял. И вот, сплетя пальцы, они отправились в спальню. Она встретила их полумраком, шелковистыми простынями и зашторенными окнами. Едва уловимый летний порыв и гулкий шум транспорта, что проникал сквозь неплотно прикрытое окно, нарушал умиротворённую тишину. Комната залилась приглушённым светом, когда Хината, отпустив Эвана, моментально включил лампу. Их взгляды были прикованы друг к другу, прежде чем Хината отвёл взгляд и заговорил: — Сегодня будет иначе, — прошептал он, едва слышно, боясь нарушить равновесие, и тихо вздохнул. — Как бы мне ни нравилась... — он запнулся, подбирая слова, —... как бы ни пленяла эта твоя новинка, — его взгляд скользнул по замысловатой вышивке жилетки, — ... сними её. Эван подчинился. Не было ни колебаний, ни вопросов, только тихий шелест ткани, когда она аккуратно легла на креслице. Хината, словно заколдованный, обратил взор на рубашку. Она была приглушенного оттенка, но при этом манила своей полупрозрачностью. Парень рассматривал её, как картину в галерее, пытаясь уловить каждый оттенок и каждое очертание. Эван, уловив на себе пылкое любование, лишь слегка улыбнулся; его губы изогнулись в едва заметной, но отчётливой усмешке. Он позволял Хинате исследовать себя взглядом, пока, наконец, не прервал парнишку, спровоцировав диалог. — Майка нравилась меньше? — мягко произнёс Эван. Хината, слегка удивлённый, но не способный сдержать улыбку, фыркнул. — Снова на комплименты напрашиваешься? Его плечи слегка напряглись; в глазах вспыхнул интерес, перемежающийся с тревогой. Ладони слегка вспотели, не удержавшись перед хитрым взглядом. — Не отвечай вопросом на вопрос, — заявил Эван. — Так что удумал? Изложи свои планы. — Если, конечно, сценарий готов и мне не придётся импровизировать, — добавил он и начал бы ухахатываться, будь перед ним не клиент. Парень договорил ровным голосом, но в эту секунду в нём промелькнула озорная искорка. Он слегка приподнял бровь, лукаво глядя на Хинату, что само собой говорило о готовности к любым неожиданностям. Хина поднял взгляд на Эвана. — Обними меня, — проговорил он, — для начала. Эван откликнулся мгновенно; его руки обвили Хинату, притягивая к себе. Но Хина не искал простого утешения в объятиях. Он прижался всем телом, жадно впитывая каждый изгиб, каждую мышцу и косточку, будто бы так всё запомнит, прочтёт историю, выгравированную на коже. Он уткнулся лицом в шею Эвана, удачно устроившись, и губы его, сухие от волнения, медленно заскользили по ней, стараясь впитать в себя не только запах, но и саму суть этого человека. Это были не просто поцелуи — а лихорадочная, дикая жажда, мольба достучаться сквозь этот интимный жест до той уязвимости, до той подлинной боли, которую Эван глубоко хоронил. Каждый поцелуй был вопросом, каждое прикосновение — отчаянной попыткой вытянуть, вымолить хоть крупицу подлинности, хоть слабый отблеск того, кто явился недавней поздней ночью. Эван же, пародируя изваяние, оставался неподвижным, но его объятия... его объятия обволакивали тёплым, мягким пледом. Они были крепкими, надёжными, создавая уютный кокон, где можно было забыть о внешнем мире. Его руки, обнимавшие Хинату, повторяли контуры его тела, создавая ощущение совершенной гармонии. Эван и вправду умел создать иллюзию настоящей близости, и Хината в этом убедился окончательно. Это было обманчивое, искусное тепло, позволяющее клиенту жадно изучать каждый миллиметр, наслаждаясь желанной близостью. Дыхание сбилось, и Хината оборвал сеанс «съедения» шеи. Он чувствовал некое огорчение, насколько сильно выдаёт биение сердца, отдающее в уши. Рука, сама по себе, скользнула вверх по спине Эвана, пересекая шифоновую ткань рубашки, и, наконец, утонула в его шелковистых волосах. Хината осторожно перебирал их пальцами, казалось бы, пытаясь что-то отыскать в этой густой массе. В ответ на этот жест, Эван медленно и нежно провёл рукой по его спине. Каждое прикосновение его ладони к телу Хинаты было выверенным, ощутимым, дарящим то самое ощущение утешения. Он давал именно то, что от него хотели, ни больше, ни меньше, не допуская ни малейшего намёка на собственное вовлечение. Внутри Хинаты вспыхнуло странное желание разрушить это. Отчаяние смешалось с жаждой, и, не в силах сдерживать себя, Хината резко, почти порывисто, дёрнул Эвана за волосы. — Извини... — протянул он, на что Эван промолчал, немного скривившись. Застигнутый врасплох, проститут потерял опору, и оба, сплетясь в одно целое, с глухим шорохом рухнули на кровать. Пружины матраса едва слышно застонали под их весом, а тонкие простыни смялись, принимая очертания их тел. На мгновение Хината оказался нависшим над Эваном; его руки лежали по обе стороны от головы парня. Их глаза встретились, но Эван лишь глуповато улыбался, уже не понимая, что и чего ожидать. А в глазах Хинаты... читалось чистое, неприкрытое обожание. Парень резко помотал головой, избавляясь от странных ощущений, и скользнул, укладываясь рядом, на свободное место. Он прижался к нему боком; рука вновь оказалась в волосах Эвана, а другая, как ни в чём не бывало, легла на его талию, притягивая ещё ближе. Кровать была мягкой, а тепло тела Эвана просачивалось сквозь ткань, обнимая, но не согревая. Он лишь слегка изменил положение, чтобы быть более удобным для Хинаты; его тело оставалось податливым, но неотзывчивым, как хорошо настроенный, но не играющий инструмент. Эван был здесь. Эван был рядом. Но одновременно бесконечно далеко.