Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Мгновения тянулись, как раскалённая смола, медленно стекая, как медок. Хината, прижавшись к Эвану, медленно, с болезненной тщательностью, сдвинул брови. Это не был гнев — это была глухая, тоскливая досада, похожая на затяжной, гнетущий стон. Его пальцы, словно беспокойные бабочки, затрепетали в воздухе, совершая едва заметные, рваные движения — безмолвные жесты, рисующие в пространстве картины бессилия перед неизбежным. Перед горькой истиной о недосягаемой цели. Комнату заливал багровый свет заходящего солнца — яркий, вызывающий контраст с нарастающим мраком в душе Хинаты. И в этом сдавленном молчании, раздался голос Эвана. Его взгляд, острый и проницательный, сканировал лицо клиента, пытаясь разгадать больные мысли: — Всё в порядке, Хината, — в его словах звучала отстранённость, тонкая, как лезвие, но под ней чувствовалось долгожданное сочувствие, тёплое и обволакивающее, как шелковый платочек, — и чувствовать себя интенсивно, абсолютно нормально. Выражай это. — Эван говорил со спокойной уверенностью, в его голосе слышался призыв приглушить боль, отойти от края бездны, от пропасти отчаяния. — Хоть ты и объяснил всё тогда, — в голосе звучала скрытая тревога от воспоминаний чего-то неясного, — меня продолжают беспокоить многие вещи. Его взор голубых глаз, похожий на два ледяных осколка, скользнул по лицу Эвана. Тот ответил игривой улыбкой, но лёгкое, почти невесомое прикосновение его руки к плечу Хинаты говорило об обратном. Очередное виртуозное уклонение. Отступление, искусно замаскированное под беззаботное дружелюбие. — Это уже другая история, не так ли? Сегодня наш фокус на твоих изысканиях. — В его голосе мелькнуло что-то ледяное, он хотел отодвинуться от Хинаты на безопасное расстояние, но не мог позволить себе этого. — Хорошо, — прошептал Хината, прижимаясь к Эвану. Его лицо уткнулось в шею, вдыхая запах его кожи — дорогой парфюм, давно ставший частью этого сложного, противоречивого человека. Запах был знакомым и одновременно загадочным, как сон, который ты помнишь только утром. Эван обнял его в ответ, нежно, но властно, прижимая к себе всем телом. Одна рука скользнула под волосы Хинаты, невесомо перебирая непослушные пряди, другая гладила спину успокаивающими, ритмичными движениями. — Пусть я и не могу рассказать тебе всё, — прошептал Эван, оставляя лёгкий поцелуй на виске Хинаты, — зато ты можешь. Поделись со мной тревогами. Не молчи, милый. — Он заглянул Хинате в глаза, оценивая реакцию, и нежно поцеловал в уголок губ. Щеки Хины вспыхнули алым румянцем, ярким, как пламя свечи. Он попытался отмахнуться, словно от надоедливой мухи, легонько отбросив голову назад, но Эван лишь сильнее прижал его, целуя в шею, оставляя лёгкие, невесомые следы своего присутствия на нежной коже. Сердце парня колотилось, бешено барабаня о рёбра, предательски вырываясь наружу. Ему стало стыдно за эту бурную реакцию, за то, как легко Эван завладел его вниманием, его телом. Он зажмурился, пытаясь скрыть своё смущение, но проститут всё чувствовал и всё видел. И Хинате, вопреки всем его внутренним сомнениям и опасениям, стало хорошо, спокойно, как будто он наконец-то обрёл долгожданный покой. Не вечный, но... это всё ещё покой. Иллюзия за которую он цеплялся, как за спасательный круг в бушующем море. Эван продолжал держать его в объятиях, его рука скользила по спине Хинаты, циклично гладя и отстраняясь, как тёплый летний дождик, который может в любой момент закончиться. — Я постоянно делаю что-то не так, влипаю во всякое, и расхлёбываю, — голос придерживался обычного ритма, только иногда затихая, чтобы не выдать Хинату полностью. В нём чувствовалась искренняя усталость и вера в помощь. Он повернулся к Эвану, и в глазах веснушчатого плескалась сейчас лишь мутная тоска. — Хочу одного, — он сделал паузу, и стало ясно, что за этими словами кроется гораздо больше, чем просто сожаление о мелких неудачах. Это было признание в том, что его душа жаждет чего-то совсем иного, — чего-то настоящего, искреннего, — ...а получается совсем другое. Я же тоже не железный, всё на свете вынести не могу. Эван, дослушав последние слова Хинаты, мягко коснулся губами его макушки. — Так я тебе скажу... — он иронично изогнул брови, прежде чем произнести это вслух, — никто не обязан быть идеальным и справляться со всеми трудностями самостоятельно. Иногда складывается впечатление, что весь мир против нас. Но важно помнить, что рядом есть люди, готовые подставить плечо, даже если за это приходится платить. — Он пригладил волосы Хинаты, чувствуя, как непослушные пряди вновь выбиваются из-под его пальцев, пытаясь освободиться от прикосновений. — Мы разные, у каждого свои способы справиться с бурей эмоций, но это не делает кого-то хуже или лучше. И, послушай, я разделяю твои желания, твои мысли. Это моя работа, но я не бесчеловечный. Они перевернулись на бок, Эван теперь лежал под Хинатой, поддерживая его голову и плечи. Ощущение крепкой, надёжной опоры растекалось по телу, убаюкивая, наполняя теплом и спокойствием. Тепло тела Эвана просачивалось сквозь одежду, успокаивая, как солнечный луч в зимний день. — Разговоры — это моя любимая часть, мне нравится работать с тобой, — слова Эвана звучали убедительно, но в его глазах мелькнула тень. Отстранённость, эта лживая маска, не давала покоя и ему самому, он чувствовал, как ложь, словно змея, извивается в его душе. — Рассказывай, что у тебя там в голове? — Тебе никогда не хотелось просто... послать всё к нахрен и сделать что-то абсолютно иррациональное? — Хината вновь попытался пробить стену безразличия, заметив, что его попытки дают результат. Эван на мгновение замолчал, его взгляд стал задумчивым, словно он действительно взвешивал это предложение, рассматривая его со всех сторон, пробуя на вкус, как редкое вино. — Послать? Кого же мне посылать? — повторил он, а затем его губы растянулись в лёгкой, небрежной улыбке. — Если бы я так поступал каждый раз, когда мне этого хочется, я бы уже давно сидел в какой-нибудь глуши, выращивая помидоры и медитируя на закате. И кто бы тогда утешал тебя, милый мой? — Он нежно чмокнул Хинату в нос. Тот искренне рассмеялся. Смех вырвался из груди парня, лёгкий и непринуждённый, освобождая от горечи. Представить Эвана, этого воплощения безупречного стиля и холодного расчёта, склонившегося над грядкой помидоров... это было настолько комично, настолько невообразимо, что смех сам собой полился. Глаза Хинаты блестели, полные тёплого света. Он не понимал, когда в последний раз чувствовал себя так легко и непринуждённо, когда последний раз позволял себе это. — Помидоры? Ты? Блять... — В голосе Хинаты всё ещё звенел смех и лёгкая ирония. Он слегка приподнялся, чтобы посмотреть на Эвана, глаза его всё ещё сияли от смеха, но в них уже появилась какая-то задумчивость. Эван блеснул игривым взглядом, возвращая парня в объятия. Он, наблюдая, невольно улыбнулся, уголки его губ приподнялись в лёгкой, тёплой улыбке. — А ты, Хината, когда в последний раз делал что-то по-настоящему иррациональное? — Вопрос его звучал мягко, почти ласково, что можно было и проглядеть искру любопытства. Хина прищурился, самоирония заиграла в его глазах, как солнечные зайчики на водной глади. Он обдумывал этот вопрос, слегка поджав губы, его лицо приняло серьёзное выражение. В нём читалась некая самоуверенность, как будто он уже знал ответ, и этот ответ его вполне устраивал. — Сейчас.

***

Призрак разговора с Эваном преследовал Хинату весь день, назойливой мелодией, застрявшей в голове. Светлые, одобряющие слова, лучами солнца, пробивающимися сквозь тучи, дарили ему целую гамму непривычных чувств, почти эйфорическое ощущение свободы. Но под этой эйфорией скрывалось горькое послевкусие обмана. Он чувствовал себя обманутым, искусно проведенным, заставленным поверить в иллюзию — иллюзию того, что он и Эван — пара, беззаботная и счастливая. Всё это — всего лишь на одну ночь. Выходя из офиса, он казался удивительно спокоен. Аккуратно сложенная сумка висела на его плече, бежевый кардиган мягко обнимал белую рубашку. Каштановые кудряшки, собранные в высокий хвост, слегка растрепались, придавая его образу небрежную элегантность. На улице уже смеркалось, небо над городом медленно переливалось от нежно-розового до глубокого синего, напоминая, как сильно парень задержался, но вечерняя безмятежность оставалась лишь внешним фоном для бушующего внутри шторма. Его мысли кружились вокруг Эвана, как вихрь, с упорной настойчивостью возвращаясь к его словам о спонтанности, об импульсивности. Эти слова, эти мимолётные ощущения, они преследовали его всю жизнь, заставляя реагировать непредсказуемо, странно даже для него самого, толкая на необъяснимые поступки. И, живя в хаосе, порождённым самим собой, он не знал, что с этим делать. Закатное солнце, подобное огромному, кроваво-багряному глазу, медленно погружалось за горизонт, заливая небо алым и фиолетовым заревом. Воздух, ещё хранивший тепло уходящего дня, был пропитан едкой смесью выхлопных газов и предгрозовой влаги, предвещая скорую непогоду. Улица, обычно кипевшая жизнью, погрузилась в зловещее безмолвие, резко контрастируя с бешено тикающими стрелками наручных часов. Обычно вечером улицы полны спешащих людей, но сейчас царила неестественная тишь, словно город замер в ожидании чего-то. Окружающая действительность казалась ему театральной бутафорией, а он сам — актёром в неприятнейшей пьесе. Мысли метались в его голове вихрем, глаза горели усталостью, а плотно сжатые губы свидетельствовали о нежелании говорить. К несчастью Хинаты, перед ним возникла девушка. Она подняла на него глаза, взгляд её пронзал насквозь и Хината узнал в ней коллегу — Каталину. Невысокая, с пухлыми щеками, а из-под тугого хвоста выбивались знакомые лиловые пряди, словно дикие цветы, пробивающиеся сквозь колючую изгородь. На смуглом лице расцвела тонкая улыбка, и она приблизилась на расстояние вытянутой руки, её приветствие слилось с умиротворенностью вечера. — Здравствуйте, — прозвучало с напускной, ледяной вежливостью. Пауза, длиною в мгновение, показалась Хинате вечностью. Быстрым жестом она заправила выбившуюся прядь за ухо, что как-то располагало к разговору. — Вы не спешите? Хина приподнял брови, не отрывая взгляда от коллеги. Вяло улыбнувшись, он протянул руку, но девушка отреагировала так, будто бы рукопожатие — нечто чуждое и непонятное. Она лишь глубже спрятала руки в карманы накинутой кофты. — Здравствуй, — ответил он резче, чем задумал. — Не то чтобы спешил... Чем-то могу помочь? — последовав её примеру, он сунул руки в карманы своего кардигана. — Вообще-то, да... — она отвела взгляд, на мгновение остановившись на своей сумке. — Не займу много времени. С едва заметной удовлетворённостью Лин извлекла из сумки потёртый серый блокнот. Она протянула его Хинате, пальцы нежно, но со скрытым презрением скользнули по измятой обложке. — Не знаете, чей? — спросила она, поворачивая находку в руках, предполагая, что держит не просто бумажки, а какую-то драгоценность, что-то исключительно ценное, что она с особым удовольствием предлагает ему рассмотреть. — Повезло обнаружить... Хината сделал вид, что внимательно осматривает блокнот, но его взгляд был прикован к лицу Каталины, искал в нём подвох и умело ловил намёк на недруга. В то время как руки предательски дрожали, не позволяя сосредоточиться. Не «глаза бояться, а руки делают"», а наоборот. — К сожалению, нет, — ответил он, стараясь скрыть возникающую тревогу. — Заберу его к себе, расспрошу на этаже. Эта формальность, эта невозмутимость, давила на него, вызывая тошнотворное чувство знакомого обмана. В голове загудело, ладони покрылись липким потом. Запомнить, что именно Хината внедрял в следы своего почерка, было непросто. Однако осознавать, что столь личное оказалось доступным посторонним глазам, пробуждало в душе неприятное, даже мучительное ощущение несправедливости, будто чей-то голос постоянно шептал: «Это неправильно». Он потянулся к блокноту, но девушка резко отпрянула, её улыбка исчезла, сменившись унылой, презрительной гримасой. — Замечаю, начальник, — её голос звенел холодом, пронизанным нескрываемой иронией, — как часто информация, которую вы предоставляете, резко расходится с действительностью. Воздух сгустился, стало душно. Тишина на улице казалась ещё более напряженной, чем обычно. Хината почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя за собой ледяную пустоту. — Не понимаю, о каких конкретно ситуациях идёт речь, — прошипел он, сдерживая гнев, который полыхал внутри него, как неукротимый огонь. Его господство, его контроль рушились, и это было страшнее всего. Каталина молчала, она открыла блокнот и жадно «пожирала» строчки глазами. Её пальцы лихорадочно скользили по страницам, ища подтверждения своим словам. Дыхание участилось, выдавая напряжение, а глаза заблестели, будто бы добычу она уже выследила. — Вы заявляете сотрудникам, что обладаете необходимыми знаниями и опытом для управления, — голос её звучал низко, с мерной, удушающей точностью, — хотя на самом деле получили должность благодаря... семейному положению. Не благодаря образованию, не благодаря профессиональным заслугам. Это — не ложь? Но... не критично. На корпоративных мероприятиях Вы тепло благодарите команду, называя их лучшими специалистами. А здесь... — Она показала на строчку в блокноте, перевернув его так, чтобы Хината мог прочесть собственные слова. — И Вы пишите, что Арьян представил отчёт о завершении крупного контракта, отмечая высокий уровень сотрудничества и усилия всей команды. А в прочем... — палец её указал на следующую строчку, — ...Вы же высмеиваете его усилия? Это — не весь негатив. — Каталина резко захлопнула блокнот, лицо её исказилось презрительной гримасой. — Начальник, вы регулярно тратите средства компании на собственные нужды, на сомнительные развлечения и распутный образ жизни. Официально утверждаете, что вся прибыль направлена на развитие нашего офиса, а деньги уходят... на внерабочие удовольствия. Сумерки сгустились над ними, словно невысказанные обвинения, давящие на Хинату тяжестью вечернего воздуха. Ледяной удар потряс его до глубины души; мир вокруг поплыл, растворился в невнятном шепоте ночных звуков, оставив лишь пульсирующую боль в висках. Он застыл, окаменевший, лицо побелело, как лунный свет на холодном камне. Мысли метались в вихре хаоса, спутанные, как клубок нитей. Каждое слово Каталины било молотом по наковальне его внутреннего мира. Тщательно выстроенная маска спокойствия рухнула, обнажив дрожащие руки и подрагивающие губы. Тело стало чужим, непокорным, отказывающимся подчиняться. Это случилось. Все тайные пороки, скрытые за маской благопристойности, выплеснулись наружу, обнажив пустоту и лицемерие его существования. Ирония судьбы — он так упорно стремился к порядку, а обрёл его лишь в этот момент полного краха. Лин заговорила вновь, голос ее смягчился, но стальная решимость осталась неизменной. Она видела — удар достиг цели, Хината еще долго будет приходить в себя от этого потрясения. Закатное небо окрашивало её лицо в багровые тона, подчеркивая незыблемость ее взгляда. — Простите, что вторглась в вашу личную жизнь, — её голос, спокойный, но твердый, прорезал тишину вечернего города, — но если вы позволяете себе подобное отношение к работе и к людям, не ждите уважения в ответ. — Быстрым, решительным движением она спрятала блокнот в сумку. — Жду вашего... убедительного оправдания. И еще один, неформальный вопрос: почему вы не храните свой дневник под семью замками? Холодные щупальца сомнения обвились вокруг Хинаты, сковывая его тело и душу. Отрицание означало бы катастрофу — полное разрушение тщательно выстроенной репутации, похоронный звон для его карьеры. Частичное признание? Это звучало бы признанием собственной слабости, явную трещину в безупречном фасаде. Контрнаступление... рискованная, опасная игра, где ставки чересчур высоки, где каждый шаг мог спровоцировать лавину новых проблем. Мысль о том, что его тщательно скрываемые пороки вырвались на свет, сжала горло. Он чувствовал себя загнанным зверем, окружённым враждебными тенями сумерек, ждущими развязки. Каждое слово Лин — кинжал, вонзающийся в его самодовольство и лицемерие. Свет уличных фонарей отбрасывал длинные, искаженные тени где-то вдали. Раздался гром. — И... зачем тебе всё это? — прошипел он голосом пропитанным горечью и нескрываемым обвинением. Это был вызов, брошенный в лицо девушке, обвинение в том, что она видит его насквозь, чувствует его панику и бессилие. — Будем честны? — голос Каталины оставался спокоен, но в этой спокойной уверенности чувствовалось аккуратное... сочувствие. — Ладно, — процедил Хината сквозь стиснутые зубы, злоба клокотала внутри, готовая прорваться наружу. — Одна ваша... очень хорошая знакомая захотела узнать побольше, — Каталина чуть улыбнулась, — а я хочу, чтобы Вы осознали масштаб своих проступков, прежде чем попытаетесь их оправдать. На улицах оживал ночной город, но вокруг них царила мертвая тишина. — Уволите её или меня, — голос девушки сорвался, прозвучал резко, — все узнают. — Что же, и довольна ты теперь? — гнев, неконтролируемый взрыв, выплеснулся наружу. Она не ответила, лишь слегка склонила голову, её тёмно-карие глаза оставались проницательными. Она знала, что добилась своего. И это было лишь начало. — Нет, у меня есть ещё одна просьба. — В рамках разумного, — процедил Хината. — Смешно, — она усмехнулась, и эта усмешка, полная горькой иронии, приумножили парню ещё больше стыда, — смотря на ваши предыдущие действия... — Хочешь денег — говори, — прервал он, пытаясь придать своему тону вежливую небрежность, которая, однако, звучала скорее как отчаянная попытка быстрее принять неизбежное, — не томи, иначе попадём под дождь. Нарочитая вежливость только усилила искривление губ Каталины, вызвав у неё короткий, нервный смешок. В тот же момент она вернулась к привычному выражению лица. Брови выровнялись, параллельно располагаясь над глазами, не выражая ни удивления, ни радости, ни гнева. — Сходите на свидание с Ванессой Элисон.