Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Чувство полного бессилия, ядовитого отчаяния и жгучего отвращения к самому себе — к своей подлости и глупости — смешались в единый, тугой ком, подступивший к горлу. Хината стоял, пригвождённый к холодному асфальту, каждая клеточка его тела яростно отвергала происходящее. Он отказывался верить в этот кошмар, всем своим естеством противясь принуждению. Каждый нерв кричал от унижения. Где же теперь его хвалёное достоинство? Он должен был что-то сказать: вздёрнуть бровь в презрении или съязвить, как обычно. Но вместо этого стоял с открытым ртом, как окаменевший. Хина давно бы уже завернул всё это в пафосную ложь, но как соврёшь, когда тебя уже раздели до костей? Дорога домой предстояла тягостной. Каждый шаг отзывался гулким эхом в голове. Он не шёл, а проваливался сквозь землю с каждым движением. В сознании парня воцарился ужас. Это не была тревога, что накатывает волнами и отпускает, позволяя перевести дыхание. Нет. Это был беспросветный кошмар наяву. Ощущение, будто он только что рухнул с головокружительной высоты и теперь лежит, разбитый, на дне бездонной пропасти. Это было обжигающее осознание: его жизнь, тщательно выстроенный мир, его репутация — всё это отныне не принадлежало ему. Оно было в руках коллеги, в её хватке, в строчках того мерзкого, его собственного блокнота. Воздух вокруг сделался удушающе плотным, давя на грудь, затрудняя каждый вдох. Хината поджал губы и ускорил шаг. Мысли неслись галопом, опережая его, сталкиваясь и разбиваясь в осколки. Они оставляли за собой мглистый туман, сквозь который было трудно разглядеть хоть что-то чёткое, хоть что-то разумное. Парню следовало бы собраться, прийти в себя. Но это был бы не Хина, если бы не добил себя окончательно. В голове наконец-то созрели мысли, обрели зловещую форму. Он вспоминал, что в последний раз записывал в блокнот. То есть, как многое о нём стало известно. Не о Харпере, а о нём. О Хине. Насколько точен был анализ его каракулей? Слова в голове беспорядочно сталкивались одно за другим. Имена, как назло, всплывали в памяти. Он помнил, как писал о своих подчинённых, какими жалкими их выставлял. Хотя, по правде говоря, сам не отличался ничем. Видимо, после того, как это прочтут, его лист врагов неизбежно пополнится. Прочтут. Хината ведь не будет всерьёз выполнять то, что ему говорят. Он вдруг заметил прохожих. Странно. Их лица, их жесты были обыденными, безмятежными. Они были частью другого, нормального мира, куда ему теперь, казалось, вход был строго воспрещён. Каждый их беззаботный смех, каждый мимолётный взгляд чудился едкой насмешкой, будто они уже знали о его падении. Он чувствовал себя полностью выставленным напоказ, хотя никто ещё и не догадывался. Хина поёжился и отвернул голову. Предчувствие подобного со стороны коллег было... невыносимым. Ощущение до тошноты знакомое — как в детстве, когда случайно оставил открытой свою тетрадку с «девчачьими» наклейками, и мать увидела это и громко пристыдила. Только хуже. В десятки раз хуже. Словно его вытащили в центр комнаты, сорвали с него одежду, сняли кожу — и теперь ждали реакции. Позор был липким, холодным, он струился по позвоночнику, выжигая затылок. Даже не оттого, что знали, а оттого, что могли узнать. Этого было достаточно, чтобы разорвать его на части. Хина продолжал перебирать имена, мысленно шаря по памяти. Ни одно не отзывалось до самой сердцевины. Пока не всплыло то самое. Одно имя. Эван. Всего лишь слово в списке, который он оставил недавно — методично, пункт за пунктом, как всегда. Только на этот раз что-то сорвалось. Мысль, внезапная, чужая, пронизывающая насквозь. Он начеркал её на полях, между строк, наполовину всерьёз, наполовину в шутку, просто чтобы выплеснуть. Чтобы изгнать её из головы. И теперь это возвращалось. Лин знала. Знала не просто слабость — знала его самую мерзкую, нелепую, нестерпимую правду. Ту, от которой он отворачивался. Его затошнило. Не физически — душевно, изнутри, будто всё внутри просело и сжалось до боли. Это был не страх. Это был обнажающий стыд. Стыд уровня исповеди, когда невольно, нечаянно раскрылся перед человеком, который имел полное право отвернуть своё лицо. Но этим всё не ограничивалось. Осознание предстоящего романтического общения с девушкой накрыло с головой. Это было предвкушение тотального, невыносимого унижения. Хина живо представлял, насколько сильно он ещё может опуститься в собственных глазах, если, конечно, ниже есть куда. Ему придётся притворяться, лгать, заискивать перед той, кого он в тихую презирал, — просто чтобы сохранить хотя бы иллюзию контроля над своей жизнью. Мысль об этом подпитывала тошнотворное чувство неотвратимой тревоги. И он сдался. Его и так истощенная воля, его стремление к контролю и власти — всё это рухнуло. Он был пойман в ловушку, и стены её сжимались с каждой минутой. Не «ужас», а опустошающая, глухая паника, которая грозила сожрать его изнутри. Хотелось кричать и плакать, но горло было сдавлено. Невидимая рука сжимала его, не позволяя издать ни звука. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным, и это ощущение было для него, всегда такого гордого и независимого, хуже любой физической боли. Хината продолжал лихорадочно переставлять ногами, пытаясь убежать от мыслей каждым резким движением. Улица стала казаться тесной, давящей. Голоса людей вокруг превратились в неразличимый, нарастающий гул, усиливая чувство отчуждения. Хину охватывала паника. От этого злость на себя захлестнула его, проявляясь в яростном сжатии кулаков. Ногти впивались в кожу, и эта боль, как ни странно, приводила его в чувство. «Как она посмела? Кто она такая, чтобы так со мной поступать?» — мысли подпитывали нарастающую ярость. Он стиснул зубы так неистово, что заныла челюсть. Он — Хината, всегда контролирующий, всегда на шаг впереди. И вот он оказался бессильным и униженным. Это бесило до самого нутра. Теперь дрожь рук стала иной — не только от страха, но и от испепеляющего желания что-то сломать, что-то уничтожить, чтобы выплеснуть эту смесь паники и гнева. Хината едва добрался до ближайшей станции метро. Подземный мир встретил его оглушающим грохотом прибывающих поездов, удушливым, металлическим запахом тормозных колодок и плотным, враждебным потоком людей, спешащих по своим делам. Спускаться по эскалатору было мучительно долгим испытанием. Каждая ступенька казалась бесконечной пропастью, каждый человек вокруг — ещё одним зрителем его разрываемого изнутри ада. Он чувствовал, как бетонные стены тоннеля сжимаются вокруг, как воздух становится ещё более плотным, едва пригодным для дыхания. В вагоне метро, плотно забитом телами, его собственное тело прижималось к чужим, холодным поверхностям. Он старался не смотреть никому в глаза, отвернувшись к окну, где мелькали чернильные тоннели. Среди общего гула, скрежета колёс и монотонных объявлений станций, Хината несколько раз слышал знакомую вибрацию своего телефона. Он чувствовал, как аппарат в кармане брюк буквально кричит о себе, требуя внимания, нарушая его хрупкую попытку сохранить хоть какой-то порядок в наступающем хаосе. «Оставьте меня в покое», — прошептал Хина сквозь стиснутые зубы, хотя никто не мог его услышать. Наконец, поезд затормозил, и двери с шипением открылись на его станции. Ему показалось, что он провёл там целую вечность, задыхаясь от духоты. Едва выскочив из вагона, он резко, почти дико, выхватил телефон из кармана. Не глядя на экран, он поднёс его к уху, намереваясь выплеснуть всё накопившееся раздражение. «Да сколько можно?!» — вырвалось у него низким, хриплым голосом, полным такой ярости, что несколько человек, стоявших рядом, невольно вздрогнули и обернулись. Он резко опустил взгляд на экран. Нужно было заблокировать её номер тогда. В этот момент осколки внутри него разлетелись на куда более мельчайшие, ранящие частицы. Последняя нить самоконтроля оборвалась. Хина не в силах был контролировать даже самые простые вещи в своей жизни — звонки, сообщения. Он рухнул на самое дно. Парень, не раздумывая ни секунды, с размаху сокрушил телефон об пол платформы. Раздался громкий треск пластика и стекла, отскочившего от серого кафеля. Осколки разлетелись в стороны, и дисплей погас, оставив лишь чёрное, пустое пятно. Несколько человек, стоявших неподалёку, резко обернулись. Их взгляды, полные удивления, осуждения и даже лёгкого испуга, устремились прямо на него. Парень с разбитым телефоном, бледный и дрожащий, действительно, либо идиот, либо сумасшедший. Где-то послышались вопросы, в своём ли он уме. И... хотелось бы Хинате тоже знать ответ. Он был на виду. Он только что окончательно потерял лицо. Щеки запылали, обдавая его жаром позора. Парень на мгновение застыл, словно пойманный зверь, в центре внимания незнакомых охотников. Их шепот, их взгляды прожигали его насквозь. Подхваченный невидимой силой, он судорожно наклонился, схватил свой разбитый телефон, который теперь выглядел как жалкий, искорёженный кусок пластика, и, не глядя, яростно запихнул его в сумку. Он добрался до своей квартиры, едва перетаскивая ноги через порог. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, поглотившим последние отголоски внешнего мира. Медленно, обессиленно, он стянул с себя костюм. Пиджак, затем галстук, рубашка — каждый предмет одежды, который ещё утром был символом его безупречности и статуса, теперь казался оболочкой, от которой он отчаянно хотел избавиться. Стоя перед зеркалом в полный рост, в одном нижнем белье, он видел себя — жалкого, измотанного до предела, с кругами под глазами, черными провалами, пролегающими по его бледному лицу. Собранные волосы растрепались. Резинка здесь была уже совсем ни к месту. Глаза, обычно полные холодного блеска, теперь были мутно-стеклянными и потерянными. Он смотрел на это отражение, и в глубине души проступилось отвращение. «Это я?» Это измождённое, сломленное существо — это Хината? Он узнавал себя в этом мерзком отражении, и от этого было ещё больнее. Пытаясь хоть немного прикрыть свою уязвимость, он натянул шорты. Его движения были лишены всякой живости. Затем, с какой-то покорностью, побрёл на своё убежище. Хината чувствовал, как его тело инстинктивно тянется туда, куда он привык идти, когда нужна была передышка от себя самого. Кухня встретила Хину прохладой и полумраком, но не покоем. Он оглядел её остекленевшим взглядом и приблизился к шкафчикам. Один за другим он открывал их, его пальцы слегка дрожали. Посуда, крупы, специи — всё было на своих местах, но не то, что он искал. Его взгляд становился всё более лихорадочным, а дыхание — прерывистым и учащённым. Нигде нет. Обрушилось отчаянное предчувствие. Его взгляд с испугом переместился на мусорное ведро. Оно было полупустым, но среди обрывков бумаги и пустых упаковок там, на самом верху, лежали смятые блистеры. Блистеры от успокоительных таблеток. Словно разряд тока, его вновь охватила паника, куда более острая и пронзительная, чем та, что изводила его на улице. Хината же пытался покончить с этим, с попытками себя успокоить. Тогда это казалось актом силы. Теперь это было актом безумия. Хина не мог противостоять этому импульсу. Осознание пронзило ледяным клином. Это не просто прихоть, не просто способ справиться со стрессом. Это зависимость. Это привычка, вросшая в него настолько глубоко, что даже в минуты величайшего отчаяния его истерзанное тело требовало этого, искало единственного облегчения, иллюзорного контроля, что давали эти таблетки. Он лихорадочно просмотрел один шкафчик за другим, перерывал ящики. «Что-то похожее... что-то...», — бормотал он про себя, его голос был едва слышен, а слова — пугающе бессвязны. Но всё тщетно. Ничего, что могло бы подарить ему хотя бы мельчайшую крупицу надежды на забвение, на отключение от пронзительной боли. В конце концов, его взгляд зацепился за простую упаковку обезболивающего. Не успокоительное, но... какие-то таблетки. Хоть что-то. Он достал одну, вторую, третью — и бездумно, не запивая, проглотил их. Как пустой, бессмысленный акт. Просто чтобы что-то сделать. Пустой ритуал, не принёсший ни облегчения, ни покоя, лишь горький привкус во рту и подкатывающую тошноту. Обессиленный, сломленный до основания, он побрёл обратно в спальню. Каждый шаг был пыткой. Дойдя до кровати, он не лёг, а просто рухнул на неё, уткнувшись лицом в подушку. Ткань её оказалась прохладной, но не могла остудить внутренний жар. Это было ужасно. Это было постыдно. Парень не мог даже совладать с собой, не мог достойно пережить этот день. Сегодня самоуважение рассыпалось в прах. Публичное унижение, угроза, потеря контроля над эмоциями, и теперь — эта жалкая, отчаянная попытка хоть как-то заглушить боль. Жгучая ненависть к себе охватила его вновь. Она поднималась из самых глубин его души, едкая, невыносимая. Он был отвратителен самому себе. Неудачник. Слабак. Пустое место. Все его маски были сорваны, и перед ним остался только этот жалкий, разбитый человек, неспособный справиться даже с собственными тенями. Утро наступило беззвучно, без единого луча солнца, пробившегося сквозь плотные шторы. Мир за окном остался равнодушен. Хината проснулся. Голова гудела, и в теле разливалась неприятная, тянущая тошнота — последствия вчерашнего. Только укоренившаяся привычка и внутренний таймер позволили ему открыть глаза. Первым делом взгляд бросился к наручным часам на прикроватной тумбочке. Стрелки показывали, что он ещё успевает. Эта небольшая деталь, непримечательная для обычного человека, для Хинаты стала единственным крохотным островком контроля в бушующем океане. Поднявшись на дрожащие ноги, он ощутил слабость в коленях. Тело ныло. Ему нужно было собраться. Выстоять. Хина отправился в ванную комнату. Открыл кран, и мощный поток ледяной воды обрушился на него. Холод был шоком для тела. Он проникал под кожу, обжигая. Это был его способ очиститься — не только от физической грязи, но и от остатков вчерашнего кошмара, от той липкой паники и отвращения к себе. Дрожащими от холода руками он намылился, чувствуя, как каждая капля воды смывает не только сон, но и частичку его слабости. Парень выключил воду. Кожа была красной, а зубы стучали, но внутри, к своему удивлению, он почувствовал проблеск ясности. Паника отступила, уступив место облегчению. Хината выбрал один из своих самых дорогих костюмов — тёмно-синий, безупречного кроя, который должен был скрыть его внутреннее смятение. Завязывая галстук, он внимательно изучал своё отражение. На этот раз он не выглядел разбитым, лишь слегка бледным и чуть более сосредоточенным, чем обычно. В течение всего дня Хина сидел за своим столом, уткнувшись в документы, его взгляд был прикован к цифрам и отчётам. Голова напрочь отказалась воспринимать написанное и он обессиленно откладывал бумаги. Затем — брал в руки снова. И вновь разочаровывался. Чувство тревоги всё ещё тлело в глубине души, готовое разгореться в любой момент. Ближе к обеду он почувствовал лёгкое головокружение и тошноту, но лишь слегка сжал зубы и сделал вид, что всё в порядке. Хина отказался от обеда, сославшись на занятость. Время тянулось бесконечно медленно, каждый час казался вечностью. Он был опустошен, словно из него выкачали все силы и эмоции. Ближе к концу рабочего дня, когда последние сотрудники начали расходиться, Хината понял, что ему нужно решить проблему с телефоном. Целый день без мобильника — чудо. Особенно принимая во внимание то, что он ежесекундно мог находиться в нём. После невыносимо долгого, туманного дня, который показался одним сплошным размытым пятном, Хината выскользнул из офиса. Его тело двигалось на автопилоте. Он шёл, не различая лиц в толпе, не видя ни домов, ни рекламных вывесок — только размытые силуэты, сквозь которые он продирался, ведомый стремлением к одной цели. Он искал место, где можно было бы восстановить хоть какую-то связь с миром. Его взгляд скользнул по вызывающим логотипам и, наконец, нашёл необходимый. Электронный магазин, куда он направлялся, обещая вернуть частичку утраченного контроля. Хината мог зайти в огромный торговый центр неподалёку, мог избрать самую дорогую, сверкающую модель, достойную его прежнего статуса — состояние ему это позволяло. Но... не эмоциональное. Ему было безразлично к роскоши, к символам успеха. Всё это сейчас казалось пустым, фальшивым. Его душа была изувечена, и ей требовалось не показное богатство, а элементарная функциональность, осязаемая связь с реальностью, что-то целое и нетронутое, в отличие от него самого. Парень шагнул внутрь, и прохладный, кондиционированный воздух обнял его. Ноздри наполнили резкие запахи пластика. Рассеянно, ведомый невидимым узелком, Хина двинулся к сияющим витринам с телефонами. Выбор был не прост — не из-за сложности моделей, а из-за всепоглощающей апатии, что мешала принять даже самое обыкновенное решение. Его пальцы, не дрожащие уже от паники, едва коснулись гладкой, холодной поверхности новейшей модели. И всё же, сквозь эту апатию пробивалась острая потребность в новом. Он быстро оформил покупку. К облегчению, сим-карту удалось восстановить. Хрупкое, но всё ещё спокойствие, вернулось в моменте. Наконец, Хина вышел из этого куба. Он оглядел улицу через линзы очков. Едва ощутимый, ласковый летний ветерок обдал его лицо. Парень вдохнул полной грудью. Этот воздух был чистым, несмотря на кипящую жизнь транспорта. Был таким безмятежным после вчерашнего удушья, что Хината невольно прикрыл глаза, позволяя звукам лета окутать его. Он слышал мягкое щебетание птиц. Где-то неподалёку лениво мурлыкал уличный кот, растянувшийся на бордюре. Кажется, он получил свою заслуженную еду и подзывал сородичей. Гул машин, шелест листвы на ветвях старых, раскидистых деревьев, чьи тени танцевали на тротуаре — всё это создавало картину удивительного, хрупкого покоя. Вокруг кипела обычная, размеренная жизнь. Ни следа вчерашнего ада, ни тени безумия. Просто тихий, тёплый вечер, полный умиротворения, который, казалось, исцелял каждую рану в его истерзанной душе. Хина открыл глаза, и мир предстал перед ним во всей своей неожиданной ясности. В нескольких метрах от себя, он приметил одинокие скамьи. Они, одна за другой, простирались в больших промежутках. Это место чем-то отличалось от того, где располагался офис. Что странно, если учитывать один и тот же район. Парень приблизился к обшарпанной скамейке, и благополучно расположился на ней. Его пальцы принялись за дело, пытаясь открыть плотно закрытую коробку из-под техники. На долю секунды его взгляд метнулся вдоль темнеющей улицы, выискивая подтверждение своим тревожным предчувствиям — не было ли поблизости чужих, любопытных глаз? И тогда он заметил. Едва различимая в сгущающихся сумерках, тень человека плавно приблизилась к определенному месту и замерла, словно в ожидании. Неужели по его душу пришли? Неужели эти предчувствия — не плод его больного воображения? Силуэт, казалось, с каждой секундой становился всё отчетливее, неумолимо приближаясь. Хината почувствовал, как по спине пробежал холодок. Нервозность, ядовитый плющ, обвила его. С поспешностью он спрятал коробку в сумку, почти уронив её, и вскочил, приняв решение как можно скорее отправиться в пуит. Всё-таки, это была глупая, преступная идея — разгуливать по городу в такое время. Он попытался обойти незнакомца, стараясь не поддаться искушению бросить взгляд. Но сердце, почувствовав что-то неизбежное, пропустило удар, а затем забилось в бешеном, рваном ритме, отдаваясь пульсацией где-то глубоко в горле. Тревога, липкая и всепроникающая, разлилась по всему телу, парализуя волю. Хината резко обернулся, встретившись лицом к лицу. Его рот невольно приоткрылся от всепоглощающего удивления. Парень напротив, чье лицо теперь было отчетливо видно в тусклом свете фонаря, вытащил руки из карманов и небрежно отбросил назад темную, густую косу, спуская её из-под черной кофты. Неповторимый, дурманящий аромат — призрачное касание, пронзил насквозь, достигнув его даже на этом, столь значительном расстоянии. Эта пьянящая, знакомая дымка, проникала сквозь ткань одежды, под кожу, в самую глубину его души, вызывая смутное, но сильное смятение. Хината замер, пойманный в липкую ловушку этой внезапной эмоции, а его руки, предательски выдавая внутреннее волнение, начали неконтролируемо дрожать. «Нет, нет, этого быть не может», — отчаянно пытался убедить он себя, — «я обознался». Но затем незнакомец, тот, кого он видел здесь немыслимо знакомым, изобразил медленный, нарочитый взмах руки. Пухлые губы изогнулись в едва заметной, укромной улыбке — той самой, которая всегда таила в себе легкое, дразнящее озорство. Улыбке, которая, казалось, принадлежала только ему, Хинате. Его волосы теперь были искусно сплетены в толстую, тугую косу, которая ниспадала на одно плечо. Эта прическа, несмотря на свою лаконичность, изменила его облик, укоротив привычную длину, но зрелище было поистине завораживающим. К тому же, облегающая кофта с длинными рукавами мягко обхватываоа его стройный силуэт и подчеркивала каждую изящную линию. Её ткань была настолько деликатной, что Хината почти физически ощущал её бархатистость, словно уже касался её своими пальцами. Верхняя одежда идеально гармонировала с серыми брюками — свободными, но безупречно сидящими, с легким намеком на складки, которые мягко струились по его ногам, придавая движению особую грацию. И сам Эван... Его кожа сияла собственным внутренним светом в тусклом мерцании вывесок неподалёку. А затем их глаза встретились — взгляд Хинаты замер, поглощенный янтарной глубиной. Каждая черта лица — изящные, очерченные углы, чуть полноватые, чувственные губы, тонкий, прямой нос, словно выточенный рукой искусного скульптора — была совершенна. Он стоял здесь, рядом, легкий и невесомый, словно видение, сотканное из солнечного света и чистого волшебства. Он выглядел совсем иначе, чем прежде. Выглядел... неоспоримо интереснее. И Хината смотрел. Не просто смотрел, он словно пожирал Эвана взглядом, впитывая каждую, без исключения, деталь: каждое движение, каждый намек на приближение, каждый блик света, запутавшийся в его волосах. В глубине его собственных глаз вспыхнула искра — не просто удивление или восхищение, а глубинная, почти болезненная одержимость. В груди нарастало нетерпеливое желание: Хината был готов обрушиться на Эвана лавиной вопросов, давить до последнего, вглядываться в каждую черточку его нового облика. Он жаждал совершить множество резких, внезапных поступков, броситься вперед, схватить, узнать всё и сразу. Но... сделать что-то медленное, просто шелохнуться, сократить расстояние между ними — на это у него не хватало ни сил, ни смелости. Это было явное прозрение после нескольких месяцев слепоты — ослепительное, яркое сияние, которое оглушило его, лишив способности мыслить. Эван. Всегда только Эван. Его личное, непостижимое чудо, которое он так бережно хранил в самых потаенных уголках своего сердца.