Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

— Стоит мне сделать вид, что мы незнакомы? — голос Эвана был тихим, но слышным с расстояния. Лезвие, приложенное к тонкой коже момента, обнажало всю сюрреалистичную нелепость их встречи. Расстояние между ними теперь чудилось физической болью — сжатой, раскалённой. Настолько, что невозможно было вдохнуть, подумать о чем-то кроме предстоящий переговоров. А как же — крутилось чересчур преувеличенное количество вариантов, как Чейз оказался здесь, в этот час. Хината дёрнул головой, словно его и вправду изо всех сил хлопнули по лицу в пощёчине. Взгляд. Нужно было спрятать взгляд, потому что глаза это зеркало, а в его зеркале творилось что-то невыносимое. Пальцы, непослушные и влажные, дёрнулись к очкам, поправили дужку с лихорадочной точностью. Долго он их носит, лишь не удавалось ощутить эту выемку так явно. Он сглотнул, но ком в горле был сухим и колющим. Переминаясь с ноги на ногу, его каждое движение отдавалось унизительной неравномерностью дыхания. — Нет. Всё... нормально, — он выдохнул эти слова, и они упали в тишину глухими комьями, —я не против. Длинные пальцы Эвана, небрежно-изящные, откинули выбившуюся прядь. Жест, отточенный до воплощения искусства. — Ты сегодня какой-то бледный, Хината. — Бархат в его голосе вдруг проступил шероховатостью. Как на дорогой ткани обнаруживаешь потёртость, и от этого она становится только дороже и ближе. Никому не хочется отдавать, а уж тем-более выкидывать. Щёки Хинаты вспыхнули яростно, мгновенно — румянец стыда, затмевающий сам стыд. — Ну... я всегда такой, — выдавил он, пытаясь вдохнуть в голос невесомость. Беспечность не получилась. Одна только ложь. Они оба слышали её, ощущали на вкус — горький, металлический, как кровь на губах от прикушенной щеки. Судьба, казалось, с отвращением отшатывалась от этих встреч, но Эван, с его вызывающей, звёздной беззаботностью, снова и снова сплетал их пути. Не то чтобы Хината был против. Абсолютно нет. Но это было сродни тому, как поднести руку к огню — сознавать и боль, и жар, и невозможность оторваться. — Найдёшь для меня минутку? — Эван преклонил голову. — Да. — Хината впился пальцами в ремешок сумки, спасаясь от взгляда. Руки жили своей собственной, полной паники жизнью. — Извини-извини, — Эван неопределённо махнул рукой, рассекая невидимое напряжение. — Только не будь таким зажатым. Тебе не идёт. Честно. — А как мне, блять... — Хината нервно хрипнул, пытаясь сбить накал, но получилось лишь нелепо и жалко; слова, сорвавшись, превратились в сдавленное бормотание. — Ты сам-то точно не против, если мы... — Не-а. — Эван мягко перебил его. В коротком, чётком звуке не было места для сомнений. Абсолютная уверенность. Готовность смести любые условности просто потому, что он так решил. В глазах сверкнули искорки. — Пошли, я угощу тебя кофе. Лето в этом году холодное, нечего мёрзнуть впустую. Простая, бытовая фраза прозвучала для Хинаты не как предложение, а как пароль. Пароль в иную реальность, параллельную, лишённую унизительной паники и давящего стыда. Реальность, сжавшуюся до размеров одного-единственного мига. Улица кишела людьми, вывески кричали названиями кофеен, лавок с едой, миражами сытости и тепла, но их общий мир сжался, съёжился до этой тускло освещённой аллеи. До них двоих. Эван скрылся внутри, растворившись в залитом светом проёме, и эти несколько минут длились вечностью. Хината стоял, прижавшись спиной к шершавой стене, и слушал, как стучит в его висках кровь. Мир вокруг расплылся в обстоятельных огоньках, так, будто они всё время указывали на какое-то действие, что пора что-то предпринять. Он вернулся. С аккуратным стаканчиком в руке. И — тёплый, обволакивающий, плотный аромат ударил в нос, окутал с головой. Хината узнал его мгновенно. Тот самый. Тот, что он сам варил почти-что постоянно, пытаясь заглушить навязчивый гул мыслей, занять чем-то пальцы, если они вдруг не находились на Эване. Знает. Он знал. Потому что был до щепетильности наблюдателен. Потому что ему было не всё равно? Потому что он помнил такие мелочи... Знание и подтверждение отозвалось внутри вспышкой — не радости, нет, чего-то более сложного: узнавания и странной, щемящей благодарности. — Спасибо, — выдохнул Хина, и его пальцы, всё ещё дрожащие, сомкнулись вокруг картонного стаканчика. Глубокое, согревающее тепло разлилось по ладоням, стало единственной точкой опоры в опрокинутом мире. Маленький глоток — и горьковатый вкус лёг на язык тонкой плёнкой, принеся с собой не успокоение, но минутную передышку, хрупкое перемирие с самим собой. А Эван... Эван изучал его взглядом — не осуждающим, но безжалостно проницательным, будто читал ответы на вопросы, которые не решался задать. — Что со старым телефоном? — Голос Эвана вновь приобрёл ту самую знакомую деловитость. И что-то внутри Хинаты — та самая, трясущаяся часть — под гнётом этого тона начала медленно утихать. Не от облегчения, нет. Скорее, как зверёк, понявший бесполезность борьбы. Словно после долгого, изматывающего бега по замкнутому кругу появилась наконец возможность рухнуть и просто лежать, выдыхая всю накопившуюся усталость. — Разбил, — бросил он куда-то вдаль. Эван лишь кивнул. Понял и отметил — как обычно принимают дождь или ветер, слушая оповещения по новостям. Солнце давно кануло, оставив после себя лишь призрачные полосы — угасающий розовый, потусторонний синий. Ветер затянул другую, более холодную песню, и горячий днём асфальт теперь отдавал изнанкой — сырой, ночной прохладой. Фары редких машин — одинокие прожекторы — яростно резали сгущающиеся сумерки, выхватывая на миг осколки мира: гримасу рекламного щита, к слову, очень знакомого, светлые лица в окне, блеск положенного камня. Воздух был густым коктейлем из выхлопов и запахов чужой жизни, плывущих из приоткрытых форточек. Знакомая, почти родная городская меланхолия. И вдруг, резко, Хината уловил в ней совершенно новый, чужой аккорд. Духи. Незнакомые, но навязчиво притягательные. Они окутали его невидимым саваном, заставив поежиться — то ли от внезапного порыва ветра, то ли от навязчивой пряности, в которой угадывались кожа и что-то ванильное. Этот аромат принадлежал Эвану. Хината, вникаясь, позволил ему заполнить лёгкие. Он проникал глубже, чем холод, глубже, чем тепло кофе. Отныне этот запах будет навязчивой мелодией, добавиться в коллекцию ароматов этого парня. Потому что даже когда Эван уйдёт, его шлейф останется. Эван, уловив его смятение, бросил не глядя: — Не холодно? Хината молчал. Плечо дёрнулось — лёгкий, нервный тик. И, пропуская вопрос мимо ушей, выдавил своё, стараясь придать голосу ту самую, невозможную небрежность: — А тебе? Эван медленно повернул голову. Взгляд задержался — изучающий, пристальный, тягучий, как мёд. Губы чуть разомкнулись — не то удивление, не то начало той самой улыбки, в которой не было тепла, но была едкая, расщепляющая усмешка. — Как видишь, мне тепло. — Он оттянул ворот тёмной водолазки, обнажая полоску кожи на шее; жест был демонстративным, почти вульгарным в своей обнажённости. Хината отвернулся. Стыд пылал под кожей, жаркий, как расплавленный асфальт днём. Пальцы, непослушные, срываясь, расстегнули пуговицы синего пиджака — ткань внезапно стала чужой, тяжёлой, как доспехи. Он протянул его Эвану, будто передавая не вещь, а последний фрагмент собственной кожи, содранный заживо. Только чтобы тот уже наконец-то... прикрыл себя. — Надевай. — Голос сорвался, звучал не заботой. Единственной формой сопротивления, на которую он ещё был способен. Признание того, что он ещё может что-то дать. Или отнять. Эван принял пиджак. Рассмеялся — коротко, лишь плечи чуть вздрогнули. — А ты сам, значит, не замерзнешь? — Его пальцы метнулись по ладони Хинаты — быстро, намеренно. Касание-вопрос. Касание-проверка проводимости боли. — Или ты просто волнуешься? — Эй, — он дёрнулся назад. Эван отмахнулся, делая вид, что не заметил, но в уголках губ заплясали знакомые тени. — В постели ты, помнится, был куда смелее. Воздух вырвался из лёгких резко, нервным вздохом. Он, не глядя, прошипел сквозь сжатые зубы: — Помолчи. — И сделал глоток остывшего кофе. Горечь ударила в голову, стала внезапным, тошным упрёком. Парень напротив рассмеялся снова. Тише. Глуше. И в этот миг что-то переломилось в нём. Человек, стоявший в двух шагах, будто подменился. Маска насмешки спала, обнажив что-то иное — обдуманное. Лицо остыло, в глазах проступила не тень, а целая бездна разочарования. Не сиюминутного, а копившегося. — А вообще... Хочу уточнить один момент. — Его голос приобрёл новую, опасную гладкость. — Насчёт... того, что ты сделал тогда. Помнишь, как помог мне? Хината вскинул брови. Отгораживающий жест. Не надо было ворошить ту ночь — этот постыдный, случайный сбой в их обыденности. Разве не должно было это кануть, покрыться густым слоем молчания? Наглухо? — То есть, про твою пьянку? — выдохнул он, и слово вышло срамным. Эван выдержал паузу не просто так. — Я предпочитаю закрывать все вопросы сразу. Никаких недоговорённостей. Ладонь Хинаты непроизвольно поползла к затылку. Кожа под пальцами была холодной и влажной, как стекло в дождь. Внутри всё сжалось в испуганный комочек. Пугает принимать решения так сразу. Эван что-то знал. Значит, знал. И Хината чувствовал — не свернуть, не скрыть, не замаскировать — маловероятно, что он так умеет. — Так ты... ты обратился ко мне именно поэтому? — В голосе прорвалось нечто горькое и обречённое, как кофейная гуща. Эван едва заметно наклонил голову. — Одной чашкой кофе, боюсь, весь ущерб тебе не возместить. — Ущерб? — эхом повторил Хината, пробуя это чужое, тяжёлое слово на языке. Оно не вписывалось. В контекст их... их чего, собственно? — Мгм, — подтвердил Эван, и звук этот был окончательным. — Чего-нибудь хочешь? — Готовность в его голосе была подлинной, но под ней томилась надсада. Этот единственный, будничный вопрос давал ему карт-бланш на множество других, куда более опасных. Хината замешкался. Внутри — желание, страх, растерянность, спрессованные в одну большую массу, которая расстилалась на всё тело. Он поднял взгляд и встретил глаза Эвана. В их тёмной глубине, словно в замутнённом стекле, на миг отразился весь внутренний хаос — беззащитный и неприглядный. — Я... пока не решил, — и собственный голос показался ему доносящимся со дна колодца, таким же чужим. — И не напоминай мне. — сорвалось с неожиданной язвительностью. Если бы мог, он бы захлопнул сейчас дверь. Эван молча кивнул. Кивок дежурный и церемонный — ничего не значащий жест, дань формальности. Что он ещё мог? Посмеяться? Но смех его был обманчив. Предложить что-то? Слова обнажали, а ему нужен был контроль. Прикоснуться? Одно неверное движение — и хрупкое равновесие рухнет. Оставалось лишь наблюдать, как Хината отдаляется, ускользает в собственные лабиринты. Он мог бы ухватиться. Сделать последний, отчаянный выпад. Но стоило ли? Разве он так мало уважает своего «клиента»? Видимо — да. Все принципы отступили, схлынули. Хочешь чего-то, так хватай зубами. Не смотри по сторонам. Хината же — замер, затупил. Потом, спохватившись, разорвал паузу, слишком плотно окутавшую их. — А ты... почему здесь? Так поздно. Эван бросил на него взгляд из-под полуопущенных ресниц — быстрый и сканирующий, снимающий мерки. Словно... это костюмерная, где каждое действие было важно для будущего образа. Губы дрогнули в подобии улыбки. — Догадайся с трёх раз, — произнёс он, вложив в слова всю гамму от откровенности до притворной, усталой нежности. — Не хочу. — Ладно, — лениво согласился Эван, будто ему и впрямь было всё равно, будто его не задело это. Его истинные намерения оставались за семью печатями, запертыми на замки. — Я со свидания. Хината вздрогнул. Не внешне, а скорее... внутренне что-то шелохнулось. Обожгло волной. Он не сразу повернулся, но плечи дёрнулись, выдав всё с потрохами. Слушал. — Признались в чувствах, — добавил Эван с той самой непринуждённостью, — и отвели в ресторан. Было мило. Каждое слово падало в тишину, трезвоня в груди. Раздражение и смущение смешивались. Он выпалил: — Ты... да не пизди ты мне. Это даже звучит глупо. — Уже совсем не веришь? — лёгкий, почти игривый упрёк прозвучал следом. — Даже когда я пытаюсь звучать романтично. — В это — нет, — отрезал Хина, выводя приговор. Эван улыбнулся. Уловил. Получил подтверждение, но даже так продолжал играть. — Хорошо. Можешь не верить ничему, что я говорю, — но я вру не ради себя, — тихо, интимно произнёс он, выделяя каждое слово, — а ради нас. Хината резко поднял брови. Щёки заредели слабым румянцем. Тлеющие угольки были готовы разгореться. Что это? Гнев, бушующий внутри? Или смущение, от которого почему-то темнело в глазах? Всё сразу, сплошным, неразличимым вихрем. — Я не понял. — А я всё понял, — спокойно, почти устало сказал Эван. Зазвучала нотка холодного превосходства, что всегда действовала Хине на нервы. Парень опустил взгляд, безвольно склонил голову и сделал глоток. Кофе был густой, горьковатой жижой. Но нужно было что-то выпить. Даже если это невкусная гуща. Их отношения оказались точь-в-точь как он. Крепкий, горький кофе, к которому Хината пристрастился незаметно для себя. Сначала — лишь глоток для бодрости, способ собраться с мыслями и прогнать назойливую тревогу. Но постепенно, исподволь, глоток превратился в навязчивую потребность, в ритуал, без которого день терял и без того серые краски. Эван стал тем самым кофеином, что проник в каждую клетку, заставляя сердцебиение сжиматься короткими толчками. Мысли путались, воля растворялась, как сахарок в кипятке. Хината ловил себя на том, что весь его внутренний строй подстраивается под эти встречи, эти разговоры, эти касания — хоть о стаканчик, хоть о взгляд. Он понимал, до ломоты в костях понимал: эта зависимость губительна. Она лишала его всякого выбора и воли. Хотя, выбор был всегда, но поделать с собой ничего он не мог. Зная, с тошной ясностью, что однажды это уничтожит его. — Не могу я быть честным с тем, кто меня тоже обманывает, — произнёс Эван. И этот день — не однажды, а сегодня — стало тому подтверждением. Хината резко вскинул голову. Голос сорвался, набирая громкость и высоту: — В чём? В чём я тебя обманул? Это ты! Ты вечно недоговариваешь. Черты Эвана не смягчились — они растворились, стали акварельными. Его взгляд утратил привычность, превратился в чистую незамутнённость. И — самое невыносимое — улыбка не покидала его губ. Не насмешка, а нечто беззащитное, что подстрекало на жалость. В этот миг Хинату пронзило кристаллическое озарение, от которого по спине побежала испарина ледяной росой, не имеющая ничего общего с погодой. Декодировали. Расшифровали его карнавал. Весь этот карнавал — нервная изворотливость, неуклюжие уклонения. Горькая ирония: Хината сам отказывался признать, как его сносит, как закручивает в водоворот от мимолётной оптической плотности, как почва уплывает из-под ног от простого кванта его присутствия. Эта уязвимость, этот трепет перед существом, которого он, по сути, лишь немного знал, или вообще не знал, пугали до чёртиков. Два месяца. Неужели этого достаточно, чтобы окончательно спятить? Ведь раньше, еще в юности, он был уверен, что теряет разум, что ему прямая дорога в клинику, и втайне принимал родительские лекарства. Ни одна людская связь не обходила его стороной, и он, пытаясь избавиться от этого, стремился вернуть себе себя. Однажды это было с новенькой, на год младше. Скромная, всегда на высоте, она чутко улавливала, как ведёт себя маленький Хината. Ему было стыдно перед дружками за эту связь, и он, не выдержав, бросил её, обдав потоком слов, звучавших гордо и остро. Девочка не заплакала, но потом всё рассказала учителям, кто хоть немного верил её безупречной репутации. Хината долго не мог отмыться от этого позора, вернуть былую славу, чтобы оценки не страдали. Позже он понял, как же втюрился, и начал тихо возвращать ту светловолосую. Но каждое приближение вызывало панику, и он глотал отцовские обезболивающие, пытаясь заглушить эту тревогу. А что с тем парнем? Тем, что приятно пах, из параллели, всегда добрый и честный. Он знал: чем сильнее скрывают их отношения, тем выше Хината поднимается в иерархии хулиганов. Хина был так предан и счастлив, что рассказал друзьям. Его дразнили без конца, и он решил бросить это дело, переведясь в другую параллель. Дразнили и били его там ещё какое-то время, крали вещи. Но тот мальчик, высокий очкарик, как и Хината, только ниже, учился стоять за себя и за Хинату. Но боялся целоваться, боялся прикоснуться. Это бесило Хинату. Ему больше не хотелось быть с тем, кому он противен. Так он стал глотать таблетки от головы, случайно найденные в аптечке, надеясь, что они излечат боль и убьют это жгучее желание поцеловать своего парня. Да, это было глупо и странно, но почему-то он убеждал себя, несмотря на тошноту и постоянную рвоту, убеждал, что так ему легче. Легче лечить себя. Но ему уже точно не 13, не 16. Это не то время, и не то окружение. Сейчас он один. И единственный, кто у него есть, или, скорее, кого нет — Эван. И если он расскажет, если Хината проговорится, придётся ли ему снова глотать эти таблетки? Самые разные, какие только есть, одни за другими. Осознавая, насколько болен, насколько это его убьёт. Что лучше терпеть тошноту и постоянное головокружение, чем это тянущее чувство в животе, дофаминовый всплеск, которого давно не бывало вместе с положительными эмоциями. И, конечно, молчать о трепетности желания ещё больше касаться и вдыхать... Риск, который мог либо уничтожить его окончательно, либо подарить ему то, чего он так долго искал — настоящее исцеление. Исцеление, которого нет в таблетках, которое есть в другом человеке. Хоть этот человек и болен, и невыносим. Внутри боролись отчаянное желание бежать и какая-то неведомая сила, приковывающая к месту. Он не мог потерять эти мгновения. Эти секунды, когда он чувствовал себя живым, даже если это была жизнь на грани паники, — всё, что у него оставалось. Эван уловил момент, когда можно подтолкнуть, добиться ответа. Он видел, как Хината из последних сил пытается сохранить контроль, но это было обречено. — Долго будешь от меня скрывать? — В голосе Эвана звучала не то усталость, не то предвкушение. Он выдержал паузу, давая последний шанс отступить. Затем мягко, но непоколебимо продолжил: — Я прав? — Он сделал шаг ближе, выверенный, осторожный, затягивая невидимую петлю. — Знаешь, теперь я не могу просто так отмахнуться. Когда ты молчишь то, что я думаю, ещё сильнее похоже на правду. И петля эта была уже не на его шее. Она натягивалась с каждым словом, с каждым взглядом. Петля правды, петля признания, петля, которая могла либо освободить их обоих, либо навечно связать узами, которые Хината так отчаянно пытался разорвать. Или удержать... Но сейчас, стоя перед Эваном, он чувствовал, как нить стягивается вокруг его сердца, и понимал, что отступать больше некуда. Хината громко сглотнул, ощущая, как всё сгущается в плотную, тягучую субстанцию. Он знал: Эван не отпустит. И, как ни парадоксально, сам не желал этого. Напряжение было мучительным, но единственным способом ощутить себя живым. Единственным уколом адреналина в его остановившееся сердце. — М-да... — протянул он, не отрывая взгляда от Эвана, вглядываясь в него с почти отчаянной надеждой найти подсказку. Звук вышел приглушённым, подавленным. Он судорожно засунул руки в карманы, сминая ткань бессильными пальцами. Стаканчик оказался выброшенным в мусорное ведро. — Тебе так нужно это? — вырвалось у него шёпотом, больше похожим на исповедь, обращённую к самому себе. Тот, казалось, размышлял не над вопросом, а над тем, какую форму придать ответу, чтобы добиться нужного резонанса. — Ясность, — произнёс Эван, растягивая слово. Голос звучал ровно, почти обыденно, будто они обсуждали погоду. — Она помогает избегать недопониманий. Каждое слово находило свою цель. Хината нахмурился. — Ну да, конечно, — пробормотал он, соглашаясь с неотвратимым, — я же всегда всё усложняю. Эван чуть наклонился вперёд, не сокращая дистанцию, но вторгаясь в его пространство. — Я этого не говорил, — заметил он, и в этом вновь пропела знакомая, сбивающая с толку ирония, — но если хочешь — можем считать, что это так. Хина смотрел на Эвана, пытаясь прочесть ответы в его глазах, но видел лишь отражение собственных метаний, искаженное и усиленное. И в этом обвинении он почувствовал, как петля, наброшенная на его душу, затягивается с силой, что душит. Так, что каждая попытка вздохнуть оказывалась актом борьбы. Хината тихо фыркнул. Не злость, не вызов, а лишь усталость от этого бесконечного цирка. Взгляд метался: то в пустоту, где, казалось, можно было найти спасения, то обратно. Секунда, другая — и снова отведённый взгляд, будто боясь обжечься о слишком яркий свет недавно включившихся фонарей. Тысячи ледяных ног, тысячами крошечных коготков, пробегали под кожей, от макушки до кончиков пальцев. Эван видел. Видел эти жалкие попытки вдохнуть полной грудью. Немая, но красноречивая правда. А он, Эван, играл. Как хищник, загнавший добычу. Не нападая, но и не давая шанса на бегство. Выжидал. Чего? Может, знака, чтобы рухнуть в эту бездну вместе? Или безжалостного приговора, что разом всё перечеркнёт, оставив лишь... пепел? Хината не мог позволить ни того, ни другого. Не мог утратить эту искру, этот хаотичный, но такой живой огонь. Именно поэтому это чувство, страшащее, всепоглощающее, было важнее любого долга, хоть и подставленное рядом с именем Чейза. Глубокий, рваный вдох. — Ну... я... кажется, я в тебя влюблён. В висках застучало, перекрывая весь мир, превращая реальность в немое кино. «Влюблён» — какое же жалкое, банальное слово для того урагана, что рвал его изнутри. Но, несмотря на весь ужас, на страх перед будущим, он не мог оторвать взгляд. В глазах Эвана плескалось что-то невыразимое, неземное. Хината стоял на самом краю, и единственное, что удерживало его от падения, — этот взгляд тонкий, хрупкий. Они застыли, словно пойманные в паутину зыбкого момента, где ветер, играя с их одеждой, дирижировал тягучим ожиданием. Затем, не решаясь разорвать гнетущую тишину, Эван сделал шаг вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние. Его рука, невесомая тень, двинулась к руке Хинаты. Ладонь Эвана, тёплая, будто раскалённое золото, накрыла его пальцы — не захватывая, а принимая, будучи единственным верным продолжением. Хината вздрогнул — не отстраняясь, а всем существом впитывая это дерзкое прикосновение, что пронзило и пробуждало спящие глубины. Кровь ударила в виски, горячей волной прокатившись по венам, словно жидкое пламя. На лице застыло изумление, смешанное с паникой, но рука не отнялась — не могла, не в силах разорвать контакт. Глаза распахнулись, словно он впервые увидел нечто по-настоящему пугающее и прекрасное — отражение себя в чужом взгляде. Эван, ощущая этот сдерживаемый трепет, чуть усилил давление. На его губах играла улыбка — нежная. Безжалостная. Улыбка исследователя, нашедшего нечто неизведанное, готового погрузиться, не думая о последствиях. Точнее говоря, о последствиях здесь не думал только Хината. Эван же — предупреждал. Предупреждал по-своему, тихо, но так, что каждое слово было отточенно до «Послушай меня, так будет лучше». — Сможешь посчитать, сколько раз мне говорили то же самое? — Вначале, грубо, отторженно, заговорил парень. Хината поражённо застыл. Он — не особенный. Он — просто ещё один, кто пытается пролезть в душу, надеясь найти там нечто волнующее. Он — не исключение. Он — часть уже придуманной статистики людей. Его чувства, его интерес, его желание... всё это не уникальный прорыв, не новое открытие. Это обыденность. Для Эвана, для человека, которого Хината пытался познать, он оказался всего лишь очередным пунктом в длинном списке, цифрой, которая не дотягивает до заветной единицы, оставаясь на уровне «десятки», может быть, «шестёрки» с натяжкой. Эван, не дожидаясь ответа, продолжил тихо, почти ласково, поглаживая рану, которая ещё не успела покрыться коркой. Заражая и без того открытую рану. — Ничего страшного. Тебя больше не будут терзать эти чувства. — Но мне же интересен ты... — слова сорвались прежде мысли, прежде всякого контроля. Это не признание, а обнажение. Вскрытие, выставляя напоказ самые потаённые уголки, где гнездится мёртвое счастье. Раскрытие его для любого, кто осмелится взглянуть. На лице Эвана мелькнуло что-то похожее на облегчение — быстрое, как тень кометы, промелькнувшая на горизонте, прежде чем погрузить всё в привычную темноту. Он разжал пальцы, медленно отстраняясь, будто от чего-то... заразного. От чего-то, что могло нарушить хрупкий баланс его собственной вселенной, где каждая деталь была выверена, а каждая эмоция — проанализирована. Таким, правда, видел Хината его. — Ты... сказал мне это, — произнёс Эван, и в этом прозвучала странная усталость. Он умаялся разговаривать и объяснять. Как бы хотелось, чтобы люди без слов понимали, мысли читали. — Понимаешь, я имею право отказаться от встреч. Эван снял синий пиджак, отданный Хинатой, и накинул обратно на владельца. Нежно, аккуратно, как будто только что не отверг его, а подарил нечто бесценное. Его рука соскользнула и снова оказалась на чужой ладошке. Примагниченная. Но теперь в этом жесте было что-то иное. Не вторжение, а прощание. Земля уходила из-под ног, как тонкий лёд под тяжестью внезапно осознанной правды. Мир, выстроенный на хрупких основаниях признания, был готов рухнуть. Отказаться? Как? Он не понимал, как можно построить такой мост, признаться в своих чувствах, а затем взять их назад и разобрать такую конструкцию по кирпичикам. Разве теперь всё не должно было измениться, разве это признание не открывало новую страницу, новый чертёж, не выводило на новый уровень? — Почему? — голос Хинаты дрогнул, в нём звенели недоумение и нарастающий ужас, как набат, бьющий тревогу перед неминуемой катастрофой — пожаром. — И ты откажешься?! Эван отпустил его руку окончательно — это оказалось больнее любого удара. Лезвие впилось в самое сердце. Он отступил на шаг. — Хината, это для твоего же блага. — говорил он твёрдо, а в светлых глазах не осталось и следа той мимолётной заботы, что мелькнула раньше. — Я помогаю тебе избежать проблем. Прими эту помощь, пока они не возникли и у меня. Хината отшатнулся, руки бессильно взметнулись в жесте отчаяния. — Ты не помогаешь мне! — вырвалось, остро, как осколки стекла, оставшиеся после того, как разбилось нечто ценное. — Неужели нельзя хоть раз просто выдохнуть и ответить по-человечески? Что, блять, я сделал не так?! — Подожди... Послушай... — начал Эван, но веснушчатый не дал ему договорить, опьянённый горьким вкусом сокрушения. — Я сам от этого не в восторге. Хината забыл всё услышанное, словно его сознание было стёрто резким движением, как лишние детали с картины. Слёзы не лились, не могли, но большая ладонь, словно инородный объект, прокралась под его волосы. Он не помнил, что произошло, но чётко осознал, насколько бывает трудно понять хоть немного... хоть на самую малость человека из другого мира. Мира, где законы логики искажены, где истина — лишь выживание и хотелки выше стоящих. Любит ли он его теперь? *** — Простите, вы уже определились с заказом? Голос официанта прозвучал резко разрушая конструкцию его мыслей. Не луч света, нет, а скорее вспышка, возвращающая в реальность. Он моргнул, отряхивая остатки того дурмана, что навеял Эван. Это было вчера. Хватит. — Пока нет, спасибо, — пробормотал Хината, ощущая, как волна жара покрывает его шею. — Я кое-кого жду. Во взгляде официанта мелькнуло что-то похожее на жалость. Хина знал — Эван не придёт. Никогда им не будет суждено просиживать выходные в таких заведениях. «Хотя, о чём это я?» — пронзила мысль, выдергивая из плена воспоминаний. Сердце сжалось от чего-то не совсем праведного. Он ждал девушку. И, помилуйте, не нравилась она ему. К столику, словно ураган, метнулась фигура в чёрной водолазке. Ткань, облегая пышные формы, лишь подчёркивала стремительность жестов и отчаянную борьбу со временем. Фиолетовые пряди, вырвавшись из небрежного хвоста, окаймляли раскрасневшееся, полное смятения лицо. В руке — телефон. Не проронив ни слова, она грузно рухнула на стул напротив, всучив трубку ему в пальцы. — Скажи той дуре, чтобы немедленно сюда явилась! — выпалила она, не оставляя ни секунды на осмысление. — С меня хватит уговаривать, будто этого я этого хотела! Хината, ошеломлённый, выдавил: — Чего? Парень машинально поднёс телефон к уху. Из динамика прозвучал звонкий, знакомый голос. — Элисон? Ты? Всё отменяется? Ванесса, чей голос срывался из-за слёз, резко перебила: — Да. Отменяется. Со мной. Вам вдвоём будет лучше. А я здесь — третья лишняя... Вы... хорошо проведите время. Пока. И прежде чем он сумел издать звук, в трубке воцарилась тишина. Хината застыл. Попытка сохранить маску равнодушия провалилась — предательская рука дёрнулась к переносице, поправляя очки. — И что это значит? — прозвучало резче, чем он намеревался. Каталина с измождением провела ладонью по лицу, уклоняясь от встречи взглядами. — Значит, план её потерпел крах! Если бы я вспомнила, что она льёт слёзы по всякой ерунде, то не... — выдохнула она. Девушка сделала глубокий, шумный вдох, будто пыталась вдохнуть в себя саму жизнь, и медленно, с усилием выдохнула, сбрасывая с плеч невидимый, давящий груз. И только тогда её глаза, наконец, встретились с его. И в этот миг что-то в них дрогнуло, растаяло. Хината сидел перед ней не просто растерянный, а опустошённый, измождённый, и не от данной выходки, словно он сегодня всегда был такой — запертый в клетке собственных сомнений. Его чёрная водолазка была зеркальным отражением её собственной — две траурные тени в одном абсурдном спектакле. Лишь тонкая, холодная цепочка на шее парня поблёскивала ядовитым намёком на разницу между ними. Хината не отводил взгляда. Его брови медленно, мрачно сошлись у переносицы, прочертив две тёмные трещины. Затем он резко отодвинул стул — тот взвыл пронзительным, нервным скрежетом, разорвав приятную джазовую мелодию. — Ясно. Значит, делать мне здесь нечего, — выдохнул он, и зазвучал плоско и безжизненно. — Постой. — Всего одно слово, брошенное Каталиной, ринулось в диалог не как просьба, а как стальная скоба, намертво вбивая в пол. Или, скорее, гвоздь. — Со мной можно многое сделать. Например, ответить за свои проступки. Хината замер, будто на полном ходу наткнувшись на невидимую, но непреодолимую стену. Которую так хотелось обойти или разбить чем-то тяжёлым... но он просто не мог. Пропустив через себя тяжесть паузы, он безвольно рухнул на стул. Он уставился на девушку, и понял, какую ношу сейчас взвалил на себя-ранимого. — Ну? И что? — прозвучало вызывающе грубо. Каталина откинулась на спинку стула. Этот переход на «ты», который в переписке казался абсолютной нормой, сейчас резал слух наглостью. — А ты сам — нашёл бы в себе смелость рассказать, окажись на моём месте? — Она прищурилась. — Я бы дал человеку спокойно жить, — отрезал Хина, и в его словах была некая окончательность. Лин усмехнулась — коротко и сухо. — Меня откровенно пугает та лёгкость, с которой ты оправдываешь несправедливость. Это заставляет усомниться в твоих моральных ориентирах. Хотя, видимо, хуже уже некуда. — Горе-шантажистка, — пробормотал Хина, и в его голосе не было прежней уверенности, лишь растерянная досада и, даже, некая разочарованность в том, что его не застали врасплох. — Это не был шантаж. Не думай, что я сразу бросаюсь обвинениями. Мне хотелось найти хотя бы что-то, что могло бы вызвать уважение — может быть я ошибалась. Теперь вижу, искать было нечего. Хината замолчал, потер глаза, забираясь пальцами под очки. Давил на переносицу, пытаясь унять нарастающую боль. — Ты... будешь молчать? — он смягчился. Лин сделала паузу. — Пока — да. — смотрела она прямо. — Но я хочу знать почему. Таких как ты много, но ни разу мне не удавалось услышать что-то стоящее. Сплошные оправдания... Никто не умеет отвечать за себя. Настоящее горе... — Слова её были пропитаны разочарованием, горьким и глубоким. Но трудно было понять, почему она так превосходит себя над другими. Её осанка, высокомерно выпрямленная, кричала об одном: «Я — судья». Хината сжал губы, чувствуя, как знакомое тягостное чувство сжимает ему горло. Он ненавидел эти шахматы без доски, где фигурами были его дефекты. — Каких — таких? — вырвалось у него с внезапной резкостью, которой он сам не планировал. — Жалких, — парировала она, не давая ему и секунды на передышку. — Удобных... — Она, наконец, отвела взгляд, будто находя повсюду подтверждения своим словам. — Беглецов. Тебя эти определения устраивают? Хина отвёл усталый взгляд. Предчувствие его не обмануло — было невыносимо скучно. Слишком красноречиво. Каталина громко вздохнула. — Прекрасно, клоун, — выплюнула она, отсекая все дальнейшие слова. В её интонации прозвучало такое жгучее негодование, что Хината невольно повернулся. Соседи снова обернулись, жалуясь на повышенную тональность. — А ты что хотела? — Хина развёл руками в преувеличенном жесте. — Раскаяния от меня не жди. Каталина издала короткий, неподдельный смешок. — Не перегибай, джентльмен. Их взгляды скрестились. Пальцы Хинаты, вопреки внутренней буре, монотонно выстукивали по столу безнотный ритм. В противовес ему, Лин яростно откидывала со лба непокорные фиолетовые прядки, а её ногти отстукивали раздраженный, нетерпеливый перезвон. — Что будете заказывать? — появившийся из ниоткуда голос прозвучал неуместно бодро. Оба вздрогнули, вырванные из своего поединка, и, не сговариваясь, выпалили в унисон: — Вино. Кивнув, служитель уже поворачивался к уходу, но Лин внезапно оживилась, её взгляд заострился, нацелившись на Хинату. — Постой. Ты же не пьёшь, — произнесла она с непоколебимой, почти оскорбительной уверенностью, — Читала в твоём ежедневнике... Хината провёл рукой по своим вьющимся прядям, и на его губах застыла кривая, вымученная усмешка. И на какой дате была та запись, интересно знать. — А ты, надо признать, не выглядишь как любитель. — формально сформулировал он. Её ответная улыбка была холодной. Вся эта сцена — этот фарс — казалась дамочке теперь невыносимо глупой игрой с заведомо проигравшим партнёром. Лин, отбросив последние остатки такта, решила вонзить поглубже. — Ах, почему твой отец так поступил? — спросила она, целясь в самое больное. — Он что, не предвидел последствий? Не знал? — Если уж так любишь рыться в чужих записях, — прошипел Хина сквозь стиснутые зубы, его глаза сверкнули огоньком, — то научись задавать адекватные вопросы. Хочешь, чтобы я сказал, что беден и несчастен? Чтобы это оправдало твои игры в судью? Ты не можешь решать, что было правильным. — Всего лишь отвечаю вопросом на вопрос, — парировала она, играючи отбивая удар. — Разве на свиданиях не положено интересоваться друг другом? Уверена, тебе есть что рассказать. Хината сделал глубокий, прерывистый вдох, его грудь тяжело вздымалась, пытаясь забрать в себя и задавить подступающую ярость — Спрашивай о чём угодно, только не о нём, — его голос прозвучал приглушённо и отчаянно. — Он выбрал тебя потому, что ты удобен? — начала она, медленно растягивая слова. — Но ты не удобный.... странно... — она запнулась, перемешивая отравленные иглы вместо слов, — ты похож на него? На Аллана Харпера. Хината заметно напрягся. И словно по дьявольскому велению, в этот момент принесли вино — тяжёлые, тёмные рюмки, ставшие свидетелями их разговора. Парень рассеянно расплатился, но к бокалу даже не притронулся, словно это была чаша с ядом. — Осторожнее с высказываниями, — его голос стал слышно ниже. — Мы даже не друзья, чтобы ты позволяла себе такие сравнения. — Значит, копия, вот почему, — она не отступала, её слова били точно в цель. — Ты ведь сам так писал в том дневнике? Я говорю твоими словами. И что поразительно — ты даже не злишься? Она отпила вина, наслаждаясь не столько его вкусом, сколько рубиновым оттенком. Красиво. — Там всё по-другому... — сквозь зубы процедил он. Воцарилась тягостная, густая пауза. Каталина испытывала явный дискомфорт, но хотела было продолжить своё наступление — будто пыталась доказать что-то не ему, а самой себе. Хината внезапно нарушил молчание, и его вопрос проигнорировался, как обвинение: — Думаешь, у меня был выбор? — Так говорят лишь те, у кого он был, — изрекла она безжалостно. — Просто ответь — ты любишь страдать? Из таких? — Конечно, — съязвил он с горечью. — Выбор-то богатый: либо помереть с голоду, либо притворяться, что понимаю, чем он там занимался. Такие, блять, альтернативы! Лин одобрительно кивнула, не вникая в жаргонность, — это жест понимания. Хината покрутил бокал, разглядывая тёмную, почти чёрную жидкость, и наконец сделал первый глоток. Принял яд. — Зачем ты вообще ввязалась во всё это? — выдохнул он, давая ей время осмыслить вес вопроса. — Ванесса назло привела именно тебя, это же очевидно. — Я просто умею доводить начатое до конца, — последовал чёткий ответ. — И этим самым ты сейчас и занимаешься? — его голос приобрёл грубые нотки. — Довольна процессом? — Пока не знаю, — улыбка её дрогнула, стала неуверенной. Неуверенной. — А как вино? Стоило того, чтобы нарушить правило? — Обычное, — пробормотал он, отставляя бокал с таким видом, будто отвечал на второй вопрос. Тишина снова сгустилась над их столиком. Полумрак ресторана, прошитый золотистыми лучами угасающего заката, делал их силуэты размытыми и призрачными, но взгляды, которыми они обменивались, оставались непримиримыми. — Что же ты такого сказал Элисон, что она теперь обходит тебя стороной? — Лин произнесла это с нарочитой небрежностью, вращая бокал за ножку, но в её глазах читался пристальный интерес. — Важно же знать обе стороны истории, знаешь ли... Хината приподнял бровь и откинулся на спинку кресла. Жест показухи, попытка отвоевать себе хоть каплю превосходства. — Отказал, — бросил он коротко, и это единственное слово пробудилось с той неприкрытой, почти вызывающей уверенностью, которой он сам в себе не ощущал. Но он всё ещё сидел здесь, впиваясь в эту невыносимую женщину взглядом, и причина была глубже простого упрямства. С мучительной ясностью, ему открылось то самое чувство — колющая, унизительная боль от чужого отказа. Та самая, что он, сам того не желая, причинил Ванессе. И теперь, пойманный в ловушку собственного поступка, он цеплялся за это тягостное «свидание», пытаясь через собственную пытку понять и искупить ту, другую боль, которую оставил за собой. Такова была его эмпатия. Каталина усмехнулась — короткий, сухой звук, и её губы, подкрашенные тёмно-красным искривились в ядовитой усмешке. Запёкшаяся кровь, а не помада. — До сих пор не понимаю, почему она вцепилась в тебя, как банный лист. — Я тоже, — лицемерно ухмыльнулся Хината. Лин легко наклонилась вперёд, сокращая дистанцию. — И как ты обычно... обходишься с девушками, с которыми спишь? Полностью игнорируешь, снижаешь их заслуги и приуменьшаешь важность элементарного уважения? Он закрыл лицо ладонью, словно пытаясь стереть сам вопрос, и медленно, с усилием провёл ею по волосам, взъерошивая непослушные пряди. — Тебе непременно нужно обсуждать со мной именно это? — его голос прорвался сквозь пальцы приглушённым и хриплым. — Ох, — Лин подперла подбородок сложенными пальцами, — неужели стесняешься? Или боишься, что твои подвиги станут у нас известными? Хината сделал долгий глоток вина, пытаясь унять растущее смущение и гнев. — Распределил бы ты бюджет компании на что-то действительно нужное, а не на свои... сомнительные увлечения, я бы, возможно, и промолчала, — прикрыла она рот изящной рукой в смущении, но её глаза, тёмные и блестящие, смеялись, плясали от немого торжества. — Теперь я начинаю понимать, почему тебе так стыдно. — Нисколько, — выдавил он. Едкая горечь подкатила к самому горлу, но он сжал её где-то глубоко внутри, не позволив вырваться наружу. Эту слабость он не мог позволить себе показать. Она не должна была стать оружием в руках этих насмешливых карих глаз. — Полагаю, эта пикантная информация пришлась бы по вкусу главам отделов, — продолжила она, — Советую уволить их всех. Или даже меня. Ты же можешь. Хината нервно провёл рукой по подбородку, его взгляд — скучающий, остекленевший — упорно скользил мимо её лица, выискивая точку для фиксации. Он нашёл её в размытом пятне света на стене, что всего-навсего принадлежало тусклой лампе, но казалось сейчас единственным безопасным пристанищем. Каталина, не удостоив его ни взглядом, ни словом, медленно провела подушечкой пальца по краю бокала. Влажному, холодному. Всё её внимание было приковано к жидкости, плескавшейся внутри, — к этому маленькому, предсказуемому миру, запертому в хрустале. Он был куда интереснее и проще, чем сидящий напротив человек, чью человечность она преуменьшала. — Я лишь пытаюсь достучаться до твоего здравомыслия. Относись к работе серьёзнее. На твоём месте я бы уже... — Понятно, — демонстративно, резко перебил он, вложив в это слово всю накопившуюся досаду. — Может, составишь для меня развёрнутый план? Что можно, что нельзя? Девушка наконец оторвалась от бокала. Сделала неспешный глоток, давая словам обрести нужный вес. — Пункт первый: не перебивай того, кто пытается достучаться до твоего чувства ответственности. Пункт второй: не относись к работе, как к игре в песочнице. — Отлично, — Хината взмахнул руками в нервном жесте. Последующее молчание было тяжеловесным. Они пили, и расстояние между ними просачивалось вечной, непримиримой войной. Даже не понимая — с чего вдруг она случилась — они не могли перестать думать друг о друге как о чём-то чужеродном, мешающем. Как о проблеме, требующей немедленного решения. Внутри него зрел яд — гремучая смесь злости, стыда и осознания собственной слабости. Выплеснуть это — подлить масла в и без того пылающий огонь. Проглотить — капитулировать, признать её правоту. Хината силился найти ту неуловимую грань, где можно сохранить лицо, но слова убегали прочь. Его взгляд блуждал по бликам на стекле, по чужим, беззаботным улыбкам, выискивая хоть что-то, что вытянуло его из тупика. — Впрочем... — Лин, вспомнив о чём-то незначительном, погрузила руку в недра лиловой сумочки, набирая сообщение на телефоне, но не прерывая плавного, ядовитого течения речи. — Всё это останется между нами. Если ты, конечно, меня понял. Хината не нашёл, что ответить. Любое слово, любая мысль казались ему убогими, детскими, жалкими. Согласие — унизительно. Отпор — инфантилен и смешон. Он чувствовал себя ребёнком, потерявшимся в чужом, незнакомом взрослом мире, тогда как она, Каталина, стояла на твёрдой поверхности, зная цену всему и вся. Спорить с такими — всё равно что биться головой о стену. Каталина поднялась и щёлкнула замком сумки. Взгляд её уже был устремлён к выходу, но на долю мгновения, на последний выдох, задержался на нём. — Доброй ночи. Хината резко поднял голову. Лицо его было бы идеально непроницаемым, если бы не молчаливое поражение, дрожащее чертой вокруг сжатых бледных губ. Он демонстративно отвернулся, уставившись в окно, в чёрное зеркало ночи. Да, невежливо. Грубо. По-хамски. Но он был не в силах издать ни звука, не в силах сделать прощальный жест, не предав самого себя. Она растворилась так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф терпких духов. Хина остался один, уставившись в яркий, бездушный экран телефона, допивая остатки вина, которое отдавало на языке уже чистой, неразбавленной горечью. И для чего, спрашивается, он заказал ещё целую бутылку? Тошнота накатывала волной за волной, безошибочный биологический сигнал: пора отступать. В свою вселенную. На ту самую кухню, где витал горьковатый дух кофе и не существовало никого чужого. Кроме... Сутки. Ровно двадцать четыре цикла с момента последнего резонанса того голоса... что теперь разъедал изнутри. А он, судя по всему, пылал. Причина же его гнева была той территорией, куда Хината боялся ступить даже мыслью. Боялся прикоснуться к памяти, вспомнить, что-то из вчерашнего. Он рухнул на постель, впечатав лицо в холодную ткань подушки. Пальцы онемели, отказавшись подчиняться и транслировать сигналы к клавиатуре. Он лишь наблюдал, как символы на экране плывут, превращаясь в хаотичные каракули, пока восприятие окончательно не растворилось в небытии.