Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Сон, хлипкое пристанище, разлетелся вдребезги, едва успев затянуть в свои объятия. Час. Всего час — и Хината распахнул глаза, будто вышвырнутый на берег неведомой дрянью. В голове — густой туман, где редкие проблески разума вспыхивали, чтобы тут же сдохнуть. Ледяные струйки душа душили, а головная боль отдавалась похоронным гулом, каждый удар — эхо вчерашнего. Часы показывали мрак. Но снова нырнуть в забытье — это сдаться. Предать самого себя. Шанс... Он дрался с дремотой, цепляясь за самые дикие ритуалы, чтобы вытравить из себя остатки сна. Никогда чистка зубов не была настолько маниакальной. Он пытался выдрать из себя не только вкус пойла, но и саму память о прошедшей ночи. Мелкая дрожь, как от удара током, пробегала по конечностям; пальцы, нерабочие и чужие, уронили щётку в раковину, паста — мимо. Зеркало, как есть, показало ему мятое лицо. Ледяная вода, брошенная в лицо пригоршнями, обманула уставшее тело, подарив бодрость. И сквозь эту водяную пелену полезли обрывки: отцовские нычки, хитрые уловки, горький запах перегара, въевшийся в стены. Отец пил. Много. И с каким-то отчаянным, больным умением всегда умудрялся это прятать. На работе, дома, играя с мелким, нескладным сыном — он всегда казался трезвым. Пиво, коньяк, ликёр — Хината так и не понял. Надо лишь убедить в этом себя. В трезвости. Только себя. Тогда убедить кого-то... будет проще. Может что-то и оставил за собой папа. Длинные, тёмно-рубиновые волосы, словно хвост догоревшего пламени, рассыпались по серой подушке, обрамляя лицо. Глаза цвета старого янтаря хранили отблески минувшей утехи. Его тело, хрупкое, почти прозрачное в своей беззащитности, было прикрыто рубашкой с небрежно засученными рукавами. Полурасстегнутые джинсы обнажали узкую полоску черной резинки, немой намек на недавнюю близость, на тайну, общую для них. Сладковато-терпкий запах вишни, исходящий от Эвана, оплетал сознание, сбивая дыхание. Серебряные кольца на его тонких пальцах мерцали, словно россыпь звезд. Кто же тогда он — не сам ли космос? Такие же кольца были и на пальцах Хинаты. Забавное совпадение. Общее серебро. Могли ведь быть эти кольца... на безымянном? Нет, это слишком серьёзно. Хина съежился на боку, лицом к Эвану. Ноги сами, помимо воли, переплелись с его. Внутренний холод, липкий и неотступный, сковывал, превращая конечности в ватные, непослушные. Он пытался скрыть пьяную дрожь. Он смотрел на Эвана. Никогда еще тот не казался таким... обнаженно-открытым. Все было как всегда. И все — иначе. Одно неверное движение, лишнее слово — и он уйдет. Растворится. Навсегда. Эван, уловив заторможенность, окутавшую Хинату, медленно потянулся и мягко отстранил выбившуюся прядь с его лба. Его взгляд, пристальный и бездонный, изучал каждую черту. Читал. Видел всё. Он ждал. Молчание растягивалось между ними, прерываемое лишь сдавленными вздохами Хинаты. Он затаил дыхание, размышляя, как же не облажаться, как не выставить себя полнейшим дураком — если он уже им являлся. — Заснул? — его коснулся едва слышный бархатный шепот. Эван, не выжидал ответа — он, казалось, и не был нужен, — медленно приблизился и коснулся губ Хинаты легким, мимолётным поцелуем. Точно ужаленный, Хината вырвался из оцепенения; тело среагировало прежде мысли. Он впился в губы Эвана ответным, жадным поцелуем, ладони вцепились в его лицо, не позволяя ускользнуть. Пальцы метнулись в огненные волосы, продолжая мелко дрожать. Немая мольба — раствориться, исчезнуть в этом прикосновении. Ноги, мгновение назад ватные, сами собой обвились вокруг его бедра, притягивая ближе, жаждая тепла. Сладкий вишневый дух обволакивал, и на одно короткое мгновение Хината забыл всё. Но лишь на мгновение. Острая мысль пронзала снова и снова: он целует губы этого продажного урода, который наговаривал и наговаривал на то, чтобы Хината не чувствовал. Не чувствовал. Хотя, как это вообще возможно? Это — единственное, незыблемое условие их игры. Стыд, его вечный спутник, накатил не просто волной — он обрушился. И беспощадный, не отступив и после того, как их губы с неохотой разомкнулись. Мнение извне всегда било больнее, чем он предполагал. И этот вечный вопрос: неужели для того, чтобы быть с ним, нужно заходить так далеко? Хината отпрянул, будто от ожога. Движение было резким, порывистым. Он приподнялся на кровати, грузно сел, оперевшись спиной о подушку, еще хранившую тепло. А его руки, отрекшись, сами собой опустились вниз. Эван уловил эту перемену мгновенно — её невозможно было не заметить. Без малейшей паузы, с лёгким шорохом простыни, он приблизился, вновь сократив возникшую дистанцию, и опустился рядом. Так близко, что его тепло снова окутало живым, дышащим. Снова. Зачем? Его глаза, цвета тёплого меда, неотрывно следили за юношей, читая безмолвную исповедь. Ему же? В напряжённых плечах, в нахмуренном лбу, в пальцах, безуспешно ищущих укрытия. Ладонь медленно прошлась по обнажённой шее Хинаты, склоняя его голову к себе. Не притягивая — принимая. Позволяя упасть. Прижал к плечу и разрешил быть рядом. — М? Недоволен? — Голос Эвана был ровным, но в самой его сердцевине плескалась едва слышная капризная нота. Неожиданность? Губы, легкие и прохладные, коснулись оголённого плеча — не поцелуй, а скорее штамп, ставящий точку в собственном невежестве. Парень мелко содрогнулся, но не отстранился. Пальцы его непроизвольно поднялись, чтобы стереть след. Жест не укрылся — взгляд Эвана на мгновение задержался на этом движении, отметил его и запомнил. Хината отвернулся, уставясь в полумрак комнаты. — Я не хочу. Ну... хочу, но... — Слова, мягкие и неотёсанные, застревали в горле, превращаясь в ком. Говорить о себе — все равно что разрывать старые швы. Больно. И бесполезно. Эван, после паузы, снова протянул руку — жест милости, скорее вымученной, чем искренней. Ладонь заскользила по напряженной спине, пытаясь разгладить застывшую тревогу. Но в прикосновении читалась ленца, отстраненность: он не стремился сблизиться, лишь выполнял ритуал. — Но что? Он пытался успокоить — это входило в обязанности, но уже начинало раздражать. Эта вечная нервозность, эти метания. Надоело. Но время ещё не вышло. Тем более, совершенно секретное и неизвестное для Мальро. А деньги, которые Хината щедро платил за эти минуты слабости, были слишком существенны. Не сейчас. Нельзя было сорваться, не получив сполна. Пальцы продолжали мерное поглаживание. В конце концов, он был лишь актером, и роль требовала выдержки. — Всё в порядке, Хината. Мы можем просто говорить, если так тебе спокойнее. — Но где-то в глубине он уже знал: этот разговор не принесет облегчения. Это сложно. Не имея взаимных чувств — невыносимо. Эван всё равно должен был его выслушать. Он не привык нарушать обязательств. А быть грубым — тем более. Значит ли, что быть грубым — это что-то чувствовать? Возможно. Ведь те, кого любишь, ранят больнее всего — неловким словом, взглядом, молчанием. Они заставляют чувствовать. А сейчас... сейчас приходилось притворяться. И это никогда не станет настоящим: притворяться понимающим. Терпеливым. Милостивым. И, как ни парадоксально, именно это притворство раздражало больше всего. Раздражало. Бесило. Выводило. Нарастающая волна неприязни ко всему — к ситуации, к себе — была единственным верным признаком того, что равнодушие дало трещину. Что хочется быть... другим. Ужас, холодный и цепкий. Эван растерялся. А Хината... всё молчал. За все годы, проведенные в чужих ролях, Эван не сталкивался с этим. Не знал, как реагировать. Обычно — усталость. Скука. Изредка — интерес. Но сейчас... сейчас его накрыло настоящей тихой паникой. Он смотрел на Хинату, на его сгорбленные плечи, на взгляд, уткнувшийся в простынь — взгляд полного поражения. Эвану стало не всё равно. Мысль ударила с такой силой, что подкосилось всё. Невыносимо — видеть, как Хината извивается в собственных страхах, как ищет утешения там, где его заведомо нет. Обращается к нему, Эвану, не способному дать настоящих чувств. Страх и вправду нарастал, и это не было попыткой заставить себя бояться. Нет. Страх не перед этим парнем, вызывающим исключительную жалость. Не перед ситуацией — из любой есть выход. Это был страх перед самим собой. Перед этой щелью, что внезапно раскрылась в груди. Боязнь, что одна слабость, одно неверное движение — и рухнет всё, что он так тщательно выстраивал годами. Хината, казалось, совсем не мог прочитать ни единой эмоции. В его глазах вспыхнул сухой, колкий упрёк. Он резко отодвинулся, повернувшись к Эвану. — Ты будто нарочно всё забыл. Игнорируешь меня и то, что я говорил. В ответ — давящая пауза. Обнажилось неподдельное замешательство. Рука, что секунду назад лежала на спине Хинаты, застыла, затем медленно, тяжело опустилась. Он отодвинулся и отстранился. — Что именно? — голос его был тих, но уверен. — Что я игнорирую? Хината сорвался с кровати с резким, шумным движением. Он сжал виски пальцами, будто пытаясь вдавить обратно нарастающую боль. — Блять! Мы же только что... только недавно говорили. — Он сдавливал слова, не договаривая плескающий поток мыслей. Злиться? Нет, это было не то. — Это странно, пойми же — я больше не могу. Почему ты согласился, Эван? Зачем снова взял деньги? Ты же не глуп, скажи мне... Эван тоже поднялся. Движение его было осторожным, будто он боялся напугать или, наоборот, сторонился. — Я просто хотел сделать тебе приятно, Хината. Разве этого мало? — пауза. — Чего ещё ты от меня ждёшь? Слова вонзились точно нож. Хина замер, его порывистость разбилась о ледяную стену. «Мало? Жду?». Он смотрел на Эвана и видел лишь чистое, неподдельное недоумение. Искренние вопросы. Жаль, что Хината не сумел разглядеть в них и крупицу настоящего. — Жду? — он издал короткий, горький смешок. — Я жду, чтобы ты наконец понял, что я не хочу так... Как — так? Он снова сжал переносицу, чувствуя, как по лицу разливается жар стыда. Стыда за сказанное. За несоответствие. За ту пропасть, что внезапно разверзлась между тем, кем он всегда себя считал, и тем, кем оказался сейчас. Влюблённым. И до идиотизма глупым, что не может и пару предложений связать. Открытие постыдное, давно похороненное, внезапно предстало перед ним во всей наготе. Кожа горела, слова давили горлом. Стыд — вновь ядовитый, потому что бил в самое основание: в веру в собственную неуязвимость. — Как ты можешь не понимать?! Тебе кажется нормальным, что я плачу тебе за то... Ты правда думаешь, что так...? — Он резко отвернулся, скрестив руки на груди, сжимая себя так сильно, что ещё чуть-чуть, и оставил бы синяки. Слёзы подступали, едкие, от гнева. Обидно. Но на что? На то, что сам начал это? А Эван... Эван смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочесть — усталость, раздражение, и нечто третье, куда более тревожное, от чего становилось холодно. Хината выдохнул. Словно спустил воздух из самой души. — Ладно. Хватит. Он потянулся к тумбочке. Пальцы, дрожащие, но настойчивые, скользнули по гладкой поверхности, пока не наткнулись на знакомую прохладу. Ящик открылся с глухим стуком. Воздух взрезал шелест купюр — он выдернул пачку, не глядя. С размаху, почти швырнул деньги в сторону Эвана. Бумажки смялись в его сжатой ладони, их потрёпанные края кричали о чём-то постыдном. — Всё. Сваливай. — голос его послышался... опустошённым. Эван, чьи глаза до этого следили за каждым жестом, теперь уставился на протянутые деньги. Во взгляде мелькнуло не удивление — нет, скорее проблеск интереса. Отвернуться было невозможно. Не взять — немыслимо. Уголки его сложились в улыбку — единственно возможную в этой ситуации. И он продолжал улыбаться. Непонятно что настолько веселило его, но ясным было одно — в глубине души, ему совсем не весело и не радостно. Он медленно, с подчёркнутой театральностью, протянул руку. Принял деньги. Бумаги шелестнули, исчезая в кармане. Его пальцы, точные и быстрые, на мгновение коснулись ладони Хинаты, словно обозначая сделку. Но Эван не просто взял деньги. Он втянул руку Хинаты к себе, перехватив запястье. Хватка была не грубой, но неоспоримой. Дёрнул легко, и парень, уже сломленный, с опущенными плечами, поддался этому движению. Его ноги едва коснулись пола, и он оказался прижат к краю кровати, в плену собственной уступчивости. — Не злись, — произнёс Эван, и на его губах играла та же дурашливая улыбка, но глаза, прикованные к лицу Хинаты, излучали нечто новое — удивление. Будто он и сам был поражён своим поступком. И не знал, произносить ли следующие слова. — Ты же знаешь, я не могу просто уйти, когда тебе плохо. И разве дело только в деньгах? Снова. Лицом к лицу. Дыхание смешалось. Они топили друг друга в этой близости, хотя единственным спасением сейчас могло быть только расстояние. Хина избегал взгляда — тот обжигал, как палящее солнце, убивая остатки воли. Вся его ярость не испарилась, но превратилась в пустоту и невольное подчинение. Что оставалось? Эван медленно разжал пальцы. Его прикосновение по коже запястья оставило после себя тепло. Он отступил на шаг, даря то пространство, которого Хината так жаждал. И тогда веснушчатый снова опустился на постель. Не падая, не в отчаянии — просто присел. Рядом, после мгновенной паузы, опустился и Эван. Они сидели рядом. Расстояние между ними больше не было удушающим, но и не манило. Оно стало нейтральным — ничейной землёй. — Я так точно не могу, — прошептал Хината, закрывая лицо ладонями. Он провёл руками по лбу, по волосам. Его голос был тише шелеста дождя за окном. — Не могу перестать думать, что это не по-настоящему. Эван окинул его долгим, изучающим взглядом, но молчал. Подперев щёку ладонью, он впитывал каждую деталь, каждый трепет. — Конкретику, Хината. Дай мне конкретику, — голос Эвана был нарочито ровным, но под этой гладью чувствовалось напряжение, от которого его искусственное спокойствие становилось ещё невыносимее. — Я не смогу ничего предложить, если ты так и будешь говорить обрывисто. Не бойся. Вчера же у нас получилось договориться... Хината чувствовал, как опять подступают слёзы. Он глотал их, боясь показать, как режет этот равнодушный тон. — Да всё! — Лёгкое покалывание пробежало по кончикам пальцев. — Меня это всё уже не устраивает. Эван поджал губы. — И...? Даже я? Дыхание перехватило. Он повернулся. Его взгляд, полный смятения, встретился с глазами Эвана. И в них он увидел не ожидаемое равнодушие, а нечто гораздо более сложное — страх. Эван боялся. И себя, и того, что говорил. Путаница. Осознание этого стоило Хинате невероятных усилий. Чего он боялся? На этот вопрос, возможно, не хватило бы и века. Хината нахмурил брови, пытаясь понять. Что это? Что он сейчас увидел? — Ты... — он стал тише. Замолчал, будто выбрался из потока диалога. За окном участился стук дождя, превратившись в гул. Перед внутренним взором пронеслись мгновения: тепло руки на плече, на шее, следы на ладонях. По всему телу. Разговоры, когда мир сжимался до размеров комнаты. В те моменты Эвану действительно было интересно. По крайней мере, он это изображал. Хотелось говорить больше, быть навязчивым. Но куда уж больше? Границу нарушать нельзя. Вспышка боли — от давней напряжённости, от тех редких искренних попыток, которые Эван всегда пресекал первым. От этого становилось горько. И бесконечно стыдно. Мурашки пробежали по спине, леденящие иглы вонзались ежесекундно. Его гнев, ярый и убедительный, растаял без следа, оставив после себя изматывающую пустоту и... правду. Горькую, неудобную, разрывающую изнутри. Сложно было сказать, что Эван его не устраивал. Он не мог не устраивать: идеально соблазнительный, обаятельный и насквозь искусственный. Глина в его руках. Меняй как хочешь, указывай, вредничай — он никогда не будет против. Хината больше не видел комнаты, не видел ничего, кроме этого лица. Его собственные губы приоткрылись сами собой. И слово, тихое, почти беззвучное, вырвалось наружу. — Нет... — прошептал он, и в этом одном слоге уместился целый океан обречённого признания. — Не ты. Странная, болезненная лёгкость — будто с плеч свалилась неподъёмная ноша, оставив лишь ломоту в мышцах и дрожь в коленях. Он опустил голову, больше не в силах выдерживать этот взгляд. Эван кивнул, и в этом простом жесте мелькнуло нечто неоспоримое, разом отбросившее все сомнения. «Не ты». А кто же ещё? Он вернулся... в привычное совершенство. Соблазн. Быть другим слишком сложно, и юноша снова в этом убедился. Незачем. Но правильно ли он понял Хинату? Конечно, нет. Ведь тот хотел, чтобы Эван оставался таким... неуверенным. — Значит, это ты говоришь мне, что я вру? — спросил он, словно уличив Хину в наивной попытке обмана. — Врёт здесь кто-то один. И это, милый мой, явно не я. Занавес. Хината окинул Эвана взглядом и нахмурился, пока тот продолжал. — Или лучше сказать, дорогой мой? Мы же теперь так честны, да? — Лучше ничего не говори, — выпалил Хина, нервно проведя рукой по затылку, приглаживая непокорные пряди. Что-то пошло не так. Что-то снова сбилось. Чейз опять всё испортил. Он видел, как чужие глаза изучают его, сканируют каждую черту. И этого всё равно было мало. Никто, даже он сам, не понимал, что именно они сейчас выясняют. Затем Эван сделал лёгкое движение вперёд. Расстояние между ними растворилось. Хина молился лишь об одном. Чтобы на этот раз Эван воспринял всё всерьёз. Не играл. Не шутил. Чтобы... на этот раз было по-настоящему. — Можем проверить, — Эван притянул его ближе, и мир сузился до точки их соприкосновения. Хината почувствовал, как к щекам приливает жар. Такие глупые словечки — а звучат как вызов. — Кто пиздит лучше? — Он, удивляясь собственной дерзости, отвёл взгляд и неловко улыбнулся. — Ага... Позволишь? — промурлыкал парень в ответ, и в этом низком, бархатном звуке было столько чувств, что Хината почувствовал, как его воля тает. Неужели Эван что-то чувствует? Хоть бы это было так. Хината лишь незаметно кивнул. Вроде бы — «Да», а вроде — «Мне уже без разницы». Эван нежно придержал парня, позволив ему откинуться назад. Пальцы нащупали бешеную пульсацию у горла и лишь потом, не спеша, опустились на плечо. — Думаешь, так я лгу, да? — прошептал Эван. Уголок губ дрогнул в сдержанной улыбке, когда он почувствовал, как под пальцами стучит перегруженный ритм. Он видел, как в глазах напротив плескалось смятение, как дрожали ресницы. — Или... сам боишься признать, что это всё — правда? В тот миг, когда Хината был на грани вырваться и зареветь, Эван, будто спохватившись, сжал его руку. Пальцы, горячие и влажные, обхватили запястье — не больно, но ощутимо, якорем возвращая к реальности. — У нас много времени, — его голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая напряжённое молчание. — Говори со мной. Не прячься. Говорить? Какие уж там слова. Хината зажмурился, словно от внезапной вспышки. Грудная клетка резко взметнулась на вдохе. Он не мог это контролировать. Выдох вырвался сдавленным стоном. Кожа под прикосновениями горела, будто от множества невидимых ожогов. Всё в нём пыталось вырваться, оттолкнуть эту ласку, — но на дне, в самой глубине, тлел тот самый огонь, что сушит горло и заставляет трепетать. — Ну... и что это тогда, если не твоё враньё? — его шёпот продолжал растекаться. Хотя, может быть, и не стоило пытаться говорить громче — Хината и так не вслушивался. Уголки губ поползли вверх в улыбке. Он всегда знал ответ. И в том, что продолжал задавать эти вопросы, сквозила не жесткость, а медленная, изощренная пытка. Разрыв ран, чтобы те наконец зажили — или чтобы начали истекать кровью. Весь разум отступил, сметённый одной-единственной волной, что похоронила под собой всё — и стыд, и страх, и призывы благоразумия. Эван, не спеша, приобщил своё внимание вниз, по его напряжённым рукам. Он поглаживал пальцы Хинаты, словно читая по ним, по проступающим синевой венам, всю сокрытую историю и не сумевшие выйти наружу слова. Медленно, с обманчивой нежностью, он разомкнул сжатый кулак и начал перебирать его пальцы один за другим — внимательно, будто разглядывал ценный артефакт. — Это...? — выдохнул Эван почти беззвучно, склонившись ниже. После этого беглого, испепеляющего взгляда весь он приковался к пальцам Хинаты. Он изучал их с почти пристальностью. Кольца, оставлявшие на коже красные следы-отпечатки своего присутствия. Ногти, кое-где искусанные, но приведённые в порядок с трогательным старанием — будто их владелец то терял контроль, то яростно возвращал его. Эван ведь... действительно видел руки многих людей. Трогал их. Целовал. Шептал ли он тогда им эти же слова? Он водил подушечками пальцев по следам — мелким изъянам. В его прикосновении была такая полная, всепоглощающая сосредоточенность, что сердце Хинаты сжалось от внезапного, колющего укола чего-то, похожего на нежность. Или ревность. Такие разные чувства, но оба равно терзали душу. Хотелось обладать этими руками, которые только что сжимали его собственные, ощущать их только в своей хватке. Было ли это возможным хотя бы теоретически? Хината заколдовало сплетение пальцев. Страх то ли усилился, то ли растаял. Слова, готовые сорваться с губ, обратились в прах. Плакать совсем не хотелось, когда он, такой внимательный, тепло поглаживал треморные ручонки. Но Эван не дал моменту застыть. С почти неуловимым нажимом он отпустил его руки и, мягко подавшись всем телом вперёд, заставил Хинату откинуться вглубь подушек. Ладонь плавно скользнула по напряжённому животу, вырисовывая путь. — Это тоже? — его голос прозвучал скорее иронично, чем нежно. Как будто он говорил о чём-то очевидном, что Хина отказывался видеть. Эван приподнялся и тихо рассмеялся — сухим, беззвучным смехом. — Ну что, по-твоему, это я вру? Или всё-таки ты? Сквозь стиснутые зубы прорвался хриплый ответ: — Урод... Ты... — и тут же, сдавленно, отвечая на заданный ещё в начале вопрос: — Я не знаю. Хината и сам уже не понимал, кого в этот миг ненавидит сильнее — себя за это предательское томление, или Эвана — за то, что тот так безжалостно его обнажает. Эван вскинул бровями, но не подал удивлённого вида. Внезапным, отточенным движением он стянул с запястья резинку, ловко перехватил свои пряди и затянул их в небрежный хвост. Жест обнажил резкую линию скулы и шеи. — Урод? — переспросил он, хотя внешне он оставался спокоен. — Присмотрись-ка. Не всякая красота бросается в глаза сразу. — Его взгляд, светлый и пристальный, был устремлён только вниз, на Хинату, не оставляя сомнений в том, что должно произойти. — Ты что говоришь вообще...? — попытался возразить он, но голос сорвался, а взгляд снова беспомощно уплыл в сторону. Эван провёл подушечкой большого пальца по своим губам. Анализирующе, он вцепился в туманенные глаза напротив, вымеряя дистанцию отчаяния, на которую отплыл его оппонент. Затем, с преувеличенно-театральным вздохом, он рухнул на подушки рядом. Руки раскинулись в позе показной, победной расслабленности. Он перевернулся на бок, и его пристальное внимание снова прилипло к лицу Хинаты, выискивая малейшую трещинку — признаки наслаждения, отвращения, чего-то, что можно было бы подцепить и обратить. Рука проникла под край спущенной майки, которую тот уже успел было как-то натянуть. Почти ленивая ладошка принялась поглаживать живот, выжидая, когда мышцы дрогнут, чтобы двинуться ниже. Горячее дыхание опалило кожу, и обоих пронзила мелкая дрожь — не столько от желания, сколько от леденящего осознания, что почва уходит из-под ног, и это — свободное падение. Но... можно ли упасть вдвоём? С каждой секундой эти выверенные прикосновения становились настойчивее, методично лишая Хину последних остатков воли и погружая в зыбкую пучину. Было ли разумным позволять этому человеку овладеть собой во всех аспектах — вопрос, пришедший слишком поздно. Или... это акт доверия. А если нет? Тогда падение — не в мягкие руки, а на острые пики. И сейчас... сейчас Эван, хоть и молча, предлагал довериться или умереть. Предлагал не словами — когда их слишком много и они слишком идеальны, они становятся белым шумом, в котором тонет смысл, — а теплом ладоней, прожигающим ткань; дрожью, пробегающей по его собственным рукам, когда он касался. Чья это дрожь? Трудно было понять, чьё это эхо, ведь грань между «я» и «ты» давно растворилась. Хотелось верить, что на этот раз за маской нет пустоты. Что его вздохи — не приём, а сбивчивое дыхание человека, который сам заблудился в этом лабиринте и хватается за единственную знакомую нить — власть. И Хината надеялся. Что если перестать бороться с его игрой? Может, появится шанс на ничью. Не на победу, а на перемирие, которое будет выковано в этом порочном симбиозе. Мир расплылся, утратил контуры. Хотя, зрение ещё улавливало очертания. Комната превратилась в душный, дурманящий калейдоскоп из вспышек чувственности. Хината отчаянно хотел, чтобы это не кончалось, или чтобы туман рассеялся и вернулась трезвая, спасительная ясность. Или хотел всего сразу, но не мог вынести ничего. Эта реальность и была его единственной правдой. Он навсегда оставался пленником собственной слабости. И вдруг — эта самая «слабость», та, что скрывалась за острыми скулами и изгибом бровей, всегда смягчаемая лишь притворной нежностью во взгляде, отстранилась. Не резко, а то ли с сожалением, то ли с внезапной робостью. Пальцы, ещё мгновение назад владевшие телом парня, коснулись его с непривычной осторожностью — как чего-то хрупкого. Они легли на предплечье, на плечо, и это был уже не намёк, а попытка унять дрожь, которую он же и вызвал. Что до Хинаты? Казалось абсурдным, но единственное, что он осознавал, — трепет сердца. Не от страха уже, а от этой душераздирающей, неожиданной нежности, к которой он не был готов. Оно билось о рёбра, как птица о стекло, пытаясь вырваться. А в голове... в голове стоял нарастающий, высокий звон. Он заглушал, стирал мысли, превращая всё в сплошной, вибрирующий фон, где единственными якорями были точки прикосновения. — Эх… я знаю, что ты пил, — пробормотал Эван, и в его голосе проступила непривычная, сбитая с толку мягкость. Он будто споткнулся о собственное притворство. Ему никогда не бывало стыдно — ни за то, что делал, ни за то, что говорил. Почему же сейчас всё иначе? — Всё будет хорошо, понял меня? А сейчас... расслабься. Тишина, хлынувшая вслед за этими словами, была глушительна. Сквозь неё прорывался лишь сдавленный, безумный стук сердца Хинаты и его прерывистое дыхание. Будет ли? Он не видел выражения лица Эвана — только чувствовал его ладонь, всё ещё лежащую на своем плече. Тяжёлую, тёплую, реальную. Это их реальность. И тогда Хината, не говоря ни слова, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, наклонился вперёд. Он не целовал Эвана, не обнимал. Он просто упёрся лбом в его плечо, в то место, где под тонкой кожей проступала ключица. — Хорошо. Эван медленно обернулся. Его взгляд гулял по комнате, наткнувшись на крупное зеркало в раме. Чужое зеркало. Он окинул взглядом чужую квартиру, выхватывая детали из памяти: кружки, из которых они пили чай, смешивая напиток с откровениями. Теперь это казалось кощунством. Нормально ли это? — внезапно, остро и неотступно, сверлило изнутри. Нормально ли врать людям, чья кожа ещё хранит следы твоих прикосновений? С которыми делишь мгновения, выслушиваешь самое сокровенное, самое больное — и сидишь сейчас в их спальне, на их кровати. Где грань между профессиональным долгом и надругательством над доверчивость? Для кого-то из них это станет разоблачением. Кошмаром. Но ведь... Хина уже испытал его, впутываясь в обвинения коллеги. Теперь очередь перешла к другому. Самый страшный обман был не в том, что он говорил Хинате. Самый страшный обман он творил с собой, пытаясь убедить, что в его жалости нет ни капли искренности. Насколько Хината вообще был нормален, чтобы говорить ему нормальные вещи? Эван изображал, будто знал ответы. Знал, как отреагировать, каким тоном говорить, куда направить взгляд, чтобы вызвать доверие. Он был виртуозом, безусловно, чувствуя, где и как прикоснуться, чтобы вызвать нужные ощущения. Но его собственная жизнь вообще не была ни на минуту ясна. Как давно он позволял себе думать о чём-то по-настоящему личном? О том, что было запрятано так глубоко, что стало неотличимо от выцветшего воспоминания, а может, и вовсе не существовало. Особенно сейчас, когда его пальцы ещё хранили тепло, а Хината, будто бы всегда именно так и опирался на него: устало. Обидчиво. И очаровательно. Дверь закрылась с глухим щелчком замка, отсекая шум лифта. Эван прислонился к створке, отдавшись на миг прохладе лакированного дерева. Потом оттолкнулся и пошёл по паркету. Пространство вокруг дышало стерильным холодом: панорамные окна в чёрных рамах, за которыми плыл город-ожерелье, где каждая бусина была особенной. Светильники бросали скупые блики на глянцевые поверхности. Эта квартира всегда была «ледяной» — и не от кондиционера, а от одиночества. Пространство, которое не заполнялось никем. Он оглянулся на вешалку — единственный предмет с намёком на беспорядок. Лето не предполагало носку того, что было вывешено на крючках, но оглядеть богатство своих вещей никогда не лишнее. Тут же и встретилось зеркало. Пальцы сами потянулись к волосам — длинным, тяжёлым, пахнущим уже чем-то неопределённым, чем сладостью. Эван медленно, почти задумчиво, стал расчёсывать их. Ритуал возвращения к себе — или к тому, что от этакого себя оставалось. Парень вышел из душа через... долгое время. Пора бы уже начинать считать, в какой из дней Эван задерживался там дольше. Он завернулся в махровый халат — белый. Кожа горела. Смыть с себя всё никогда не получалось — уже не будет чистым. С привычной мыслью он подошёл к раковине, к стойке флаконов из матового стекла. Грязный. Тоник, сыворотка, лёгкий увлажняющий крем... и ещё множество того, что не выговорить даже женщинам. Втереть, помассировать, дождаться полного впитывания. Эван изучал своё лицо в зеркале — спокойное. И абсолютно пустое. Он расчесал влажные волосы, аккуратно распутывая новые узлы, и прошёл в спальню. Лёг на широкую кровать, утопая в натянутом белье, и уставился в потолок. Мысли текли лениво. Думать не хотелось, да и нечего было. Он же не кандидат наук. Обычно после встреч не оставалось ничего. Ни отвращения, ни радости. Процарапать его было сложно. Лишь смутная усталость и лёгкое, фоновое презрение — к ним, к себе. Воспоминания стирались, как узоры на песке. Грубые руки, жадные рты, пошлые шёпоты, требовательные прикосновения — всё это было фоном, не оставлявшим глубоких следов. Без разницы. Слова о любви ему говорили много раз. Клиенты, опьянённые его вниманием, путали мастерство с чувством, с настоящей связью. Он давно научился пропускать это мимо ушей. Лёгкая, чуть надменная улыбка, отведённый в сторону взгляд — и всё. Эти признания были для него таким же фоном, как шум душа. Пустыми, ничего не значащими звуками, которые тонули так же, как Эван в мягком постельном. Но Хината... С этим было иначе. Он не бросался словами, хотя выглядел так, будто вот-вот сорвётся. В том, как он сжимал зубы, пытаясь скрыть дрожь. Как в его глазах, полных ненависти к себе, вспыхивала неподдельная надежда, когда Эван касался его. Воспоминания о нём не были отвратительными. Они были... острыми. Тревожащими. И ненужными. Эта смесь надменности и ранимости, язвительности и беззащитности, эта готовность рухнуть в пропасть, в которую он, Эван, его провожал... Он знал о нём всё или, по крайней мере, всё то, что нельзя было знать остальным. Он был живым досье, ходячей уязвимостью. Информация — валюта, а у Эвана был целый капитал. Он мог в два счёта разрушить его жизнь. Шёпот на ушко нужному человеку, анонимная переписка или утечка компрометирующих деталей... Всё это было доступно по одному из звонков в числе контактов. Эван не знал, безопасно ли чувствовал себя с такими связями, но был уверен: Хината не сможет скрыть ничего из того, что способно навредить. Хотя, по правде говоря, он и не выглядел опасным. Разрушить чью-то жизнь. Мысли такие, конечно, ради безопасности. Но разве Эван не делал это уже самим своим присутствием в его жизни? Разрушал. Он резко сел на кровати. Мысль требовала смены положения, нового ракурса. Уставший взгляд улизнул на поверхность ноутбука. Эван потянулся, откинул крышку, ткнул в кнопку. Монитор ожил. Но взгляд его оставался пустым и рассеянным. Он видел иное — смутное отражение в зеркале экрана. Человека, который впервые за долгие годы позволил себе спросить: не является ли он сам самым чудовищным актом разрушения для окружающих? Как в этом убедиться? Путь был выстлан осколками чужих надежд. Были те, кто дал ему жизнь — а получили лишь формальные поздравления раз в году, пока не отступили, поняв, что сына у них больше нет. Были мимолётные друзья, знавшие лишь отрепетированную версию, верившие картинке, пока не устали ждать чего-то настоящего. Но хуже всего приходилось тем, кто осмеливался подойти ближе. Клиенты, в чьих глазах вспыхивала наивная надежда, — которую он методично гасил, оставляя горький осадок. Была и та, с кем его связывала паутина взаимного уничтожения, где уже не разобрать, кто жертва, а кто палач. Эту главу он мысленно перелистнул, не в силах подвести итог. А в начале был... В самом начале. Он. Тот, что знал Эвана совсем другим — робким, незащищённым, настоящим. Тот, что любил вопреки. Тот, что знал его историю с нулевой главы. Его он разрушил больше всех. Эван, в поисках неуловимого цифрового призрака — случайной фотографии, — не заметил, как заплутал в дебрях памяти. Экран стал порталом в забытые миры, в те далёкие края воспоминаний, что давно покрылись пылью. Когда-то он механически перенёс их сюда, даже не глядя, словно хоронил заживо. Час за часом мелькали папки, выцветшие альбомы, архивные сводки былой жизни. Он кликал наугад, проваливаясь глубже в электронные катакомбы — туда, где пылились копии файлов, слепые переносы со старых телефонов. Цифровой хлам. Но среди хаоса внезапно вспыхнуло его же лицо. Чужое. Узнаваемое лишь по отдельным чертам. Снимок в торговом центре — он смеётся, по-юношески небрежно, а рядом — чужие теперь плечи, другая жизнь. Ещё кадр: вот он — моложе, мягче. Почти чужой самому себе. Фото с классом. И тот, с кем они не виделись... Твою мать, больше пяти лет. Эван поймал себя на том, что замер и смотрит слишком пристально. Листал дальше. Впитывал детали, читал даты в углу. И с каждой фотографией в груди нарастало тянущее, тошнотворное чувство — будто оттуда, из-за рёбер, давно вырвали что-то важное, а он лишь сейчас осознал пустоту. Зачем эти снимки ещё здесь? Он ведь никогда не хранил их намеренно. Просто перетаскивал данные с носителя на носитель, не вглядываясь и не решаясь на чистку. И вот — открыл. Впервые за годы. Поначалу изредка напоминал себе о данном когда-то обещании. Но не решался выполнить. То забывал, то откладывал, то не мог выделить время, оправдываясь суетой. Так прошли недели, месяцы, годы... Возможно, тот человек уже и сам забыл. Стал другим. И Эван тоже стал другим — настолько, что тому юноше с фотографий было бы страшно представить. Нечего ворошить прошлое. Это знала каждая клеточка его разума. И всё же... Ему отчаянно хотелось сделать хотя бы шаг. Не для примирения, не для оправданий — лишь бы чуть отодвинуться от гнусной версии себя, что смотрела из каждого отражения. Вспомнить, каким он был. Раньше — не значит лучше. Раньше было больно. Со временем Эван понял: та боль не исчезла — она вжилась в него, стала частью костей и нервов. Сделать шаг навстречу чему-то светлому, настоящему... Звучало заманчиво. Невыносимо заманчиво. И так же невыносимо страшно. Эван захлопнул ноутбук с внезапным, резким движением. И осталось странное, щемящее ощущение: будто он что-то упустил. Прошёл мимо самого главного. Забыл что-то очень важное... И этот пробел жжёт сильнее, чем любые ясные картины о разрушенных межличностных отношениях, которые он только что перебирал. Потому что ясное — уже известно. А это... это была дыра, вырванный лист, ничего. Чёрная дыра, затягивающая в себя смысл всего, что он о себе знал. Или думал, что знал.