Дальше — хуже: «Here Comes Trouble»

Воздух в тот день был влажный. Не тучи, а целые новые миры нависали над головой. Ветер — ещё не яростный, но уже настырный, холодными толчками предвосхищал грядущий гром. Когда это было? Сознание отпускалось по шкале времени, цепляясь за обрывки. День? Вечер? Нет. То было раннее утро, тот самый час, когда ночь уже отступила, а день только-только рождался. Голос... Был ли он тихим? Напротив. Он рубил ветряную страсть, звуча громко, почти звонко, но изнутри его разрывала дрожь. Дрожь эта рождается от слёз, от горечи на языке, от чего-то такого, чему нет имени, чему не было имени до того момента. Из глаз бежали солёные слёзы. В глазах, всегда сиявших безудержной жизнью, стояла тоска. Но на самом дне, в самой глубине, теплилась надежда. Маленькая и иррациональная. Он смахнул слёзы тыльной стороной ладони. Это была улыбка? Скорее, гримаса, её обречённое подобие. Возможно, Эван в тот миг отвел взгляд, не в силах вынести эту смесь отчаяния и веры, не желая слышать продолжения. Или же... Нет. Они застыли в объятиях. Эван, всегда неприятно-сдержанный, позволял другому прикасаться к себе. Позволил приблизиться ближе, чем кому-либо прежде. То было одно из тех редких, выстраданных мгновений, когда тот Эван — вечно отстраняющийся, отпихивающий — не сопротивлялся. Он просто принимал тепло чужих рук, и в этом принятии была целая вселенная, их мир. Ладонь Важного Человека устремилась по его волосам. В этом единственном прикосновении заключил он всё светлое, всё тёплое, что уцелело в рушащемся мире. По волосам... Какими они были? Алыми? Нет. Цвета сплавленного горького шоколада. Темно-карие — тот оттенок, что Эван всегда так яростно отвергал. И тогда друг произнёс. Слова, что не звучали ни прощанием, ни оправданием. Нечто третье, невыразимое... Нечто, граничащее с: «Давай, ты мне пообещаешь...» Он всегда был устремлён вперёд, к новой цели. Даже сейчас, он делился самым сокровенным — единственным своим сокровищем. Он был поглощён своим делом, своим странным, чарующим хобби. Он всегда носил с собой... что именно? Кисти? Клубок ниток? Нет... Фотоаппарат. «Я обязательно стану фотографом. Обещаю тебе, Эван». Звали ли Эвана так? Друг обожал прозвища, награждал всех вокруг смешными, порой нелепыми именами. Точно так же, как бездомных псов и кошек, которых подбирал и подкармливал. Животных он любил. А свою собственную, любимую собаку, назвал в точности как Эвана — тем самым дурашливым, нелепым прозвищем. Сделал он это, разумеется, шутки ради. Или это была не шутка, а его особенная, ребячливая форма обожествления? Что теперь с той собакой? Что теперь с ним? Что можно было пообещать? Что не уйдёт? Невозможно. Что Эван не предаст? Он уже пересёк эту черту. Что не растеряет себя? Слишком поздно — от себя не убежишь. «А ты пообещай, что найдёшь меня. Обязательно найдёшь. В самой первой студии, я этого добьюсь. Ты же... веришь мне?» Стоило ли испытывать тщеславную гордость, что тогда, в тот миг, Эван действительно верил? Верил, не имея на то ни малейшего права. Поверить в столь лучезарного человека было, возможно, выше его сил. А потому Эван лишь притворялся. И сейчас эта наигранная вера казалась единственной нитью, за которую можно было ухватиться. До тошноты хотелось, чтобы все эти убеждения — и чужие, и свои — оказались правдой. Он погрузился в поиск, прочёсывая сайты бесчисленных фотостудий. Искал знакомое имя, фамилию, хотя бы инициалы. Сложно было карабкаться в гору, которую давно завалило обвалом времени. Эван смотрел час, потом другой. За окном таяла ночь, уступая место хмурому рассвету. Привыкший к дневному сну, он чувствовал, как наливаются веки, но это было не изнеможение — это было упрямое сопротивление. Проснувшись после короткого дрёма, Эван обнаружил несколько откликов. Он списался с людьми, даже созвонился с парой из них — голоса были чужими, истории не сходились. Всё оказалось тщетно. Чего он ожидал в этом огромном городе? А тот город, где тот мог находиться, был ещё больше. Родной город... Как можно было что-то найти, если между ними встали годы и километры? Отчаяние подкатывало комом к горлу. Но параллельно, исподволь, в нём зрела странная, непоколебимая решимость. Он вспомнил, как настойчивый менеджер... заставил его принять помощь. Заставил пойти на «переговоры» с Хинатой. Чтобы избежать проблем и «ласково уйти». Хотя, судя по всему, ухода не получилось. Эван не смог. И, видимо, однажды об этом узнают. Как бы то ни было, Мальро оставался единственной зацепкой, последним шансом. Но чтобы к нему обратиться, предстояло переступить через главное правило, один из стержневых принципов, прописанных в подпунктах контракта. Никаких личных обращений. Запрещено использовать рабочие связи в личных целях. Страх. Не просто опасение — ужас перед тем, как тот отреагирует, узнав о его провале. Преступная халатность состояла в том, что он вдобавок подставил под удар клиента. Хината... даже если отбросить всю эту игру в утехи, был просто человеком. Хрупким. Уязвимым — тем, чьи глаза не видели ни секунды подлинного ада. И это пристальное, ненормальное внимание Мальро к их «отношениям»... в нём не было и капли заботы. Лишь ядовитый интерес. Именно поэтому Эван и сам начал изучать его. Маниакальнее, чем следовало. Знать о Хинате больше. Больше, чем знал Мальро — чтобы быть на шаг впереди, чтобы иметь козырь на случай чудовищного прокола. Владеть сокровенной информацией, недоступной хозяину, — лишь это давало опору под ногами, заменяя зыбкий песок на подобие почвы. Эван, тот ещё переговорщик, умеющий найти подход к кому угодно, с этим человеком терял дар речи. Мальро вызывал в нём бурю — глубинное омерзение, смешанное с острым презрением. Он не был «менеджером» или «главным». Он был сутенёром. Самым что ни на есть подпольным уродом. Это слово, никогда не произносимое вслух, сам он, конечно, счёл бы оскорблением. Прямо как... проститут. Их общение по телефону было ритуалом, доступным лишь в случаях серьёзных провалов. И никто не удосуживался называть это своими словами. Мальро не был магом. Его «связи» были плодом долгой, кропотливой работы, паутиной, сплетённой из долгов, шантажа и взаимных услуг. Он платил информаторам. Они были его глазами и ушами, донося малейшие детали о новых «клиентах», изменениях в их распорядке. За определённую плату они сливали сведения, которые он затем использовал, словно отмычку. Именно так он и нашёл Хинату, посадил его на крючок, видимый лишь для Эвана. Да и не составляло труда вычислить человека, который был публичным лицом компании. Эван сглотнул. Он ненавидел необходимость признать, что нуждается в помощи. В руках Мальро была его жизнь, его работа, его анонимность. Пальцы дрогнули, набирая проклятый номер. В трубке зазвучали ровные, безразличные гудки, каждый из которых отдавался глухим ударом в висках. — Это Чейз. — Голос его прозвучал чуть хриплее, чем он рассчитывал, будто горло сжала невидимая петля. Или, и вправду, чья-то рука. Пауза в трубке была недолгой, но значимой. — Чейз, — голос Мальро был ровным, почти ласковым. Он засмеялся, то ли от неожиданности, то ли от странной неуверенности Эвана. — Редкая честь. У нас проблемы? Эван сжал телефон так, что даже самый опытный боец не смог бы отобрать его. Он стоял посреди гостиной, глядя в окно, где огни города казались роем холодных, равнодушных светлячков. Которым было всё равно, как сейчас, на самом деле, страшно. — Информация. Это же не проблема для Вас? Один человек. Фотограф, по всей видимости. — Он выдавил слова, чувствуя, как предает сам себя, каждый слог — гвоздь в крышку гроба. С другой стороны донёсся выдох. Он снова курил. Опять и опять, что ни разговор, так этот недоумок и слова не свяжет без сигары. — Личный интерес? — спросил он, и в голосе заплясали игривые нотки. — Я не знал, что ты увлекаешься искусством. — Это не искусство. — Интересно. Но, золотой ты мой, знаешь правила. И мой ответ — нет. Эван закрыл глаза. Он знал. Он знал цену, которую придется заплатить. Ещё одним кусочком души, положенным на алтарь этого человека. — Я понимаю, — его собственный голос прозвучал чужим, отстранённым. — Чем могу быть полезен? Мальро тихо рассмеялся. — Всё так прямолинейно? Хорошо. У меня есть один... деликатный вопрос. Касательно нашего общего любимчика. Правда, имя его я и забыть забыл. Мне кажется, ты стал к нему слишком близок. Эвана пронзило холодком. — Мне бы не хотелось, чтобы это повлияло на твою объективность. Как это было с... Напомни, как звали даму сердца? Она плохо поступила с нами. — Ничего не изменилось. Прошлому не свойственно повторяться. Занимательно? — Рад это слышать, — голос Мальро вновь стал милейшим. — Пришли мне всё, что помнишь о своём фотографе. И... Эван. — Пауза стала ощутимо острее. — Не заставляй меня ждать. Позже сообщат по поводу подработок в ближайшее время, и это обязательно. Не разочаровывай, а я, как всегда, протяну тебе руку. Связь прервалась. Эван медленно опустил телефон. В ушах стоял звон. Он только что продал ещё немного себя. Ради призрака из прошлого, который, возможно, даже не хотел быть найденным. И ради сомнительной безопасности человека, которого ему следовало бы ненавидеть. Он подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Когда-нибудь, Эван, сделает что-то по-настоящему ради самого себя, и не пожалеет ни капли. Внезапная вибрация вырвала его из оцепенения. Ладонь сама нашла в кармане смартфон. Имя. Город. Номер. Слишком быстро. Словно эта информация годами лежала в готовой папке с грифом «Вскрыть, когда попросит». Внутри что-то оборвалось — не радость, а стремительное, почти болезненное облегчение. Оно смыло на миг всё: и горечь разговора, и вкус пустоты во рту. Он уставился на светящийся экран, на этот цифровой мостик, перекинутый через семь лет молчания. Но прежде чем он успел сделать вдох, накатила вторая волна — колючая, леденящая. Что ему сказать? Как начать диалог с человеком, которого он сам вычеркнул из жизни? «Привет, это Эван» — звучало как плохая шутка. «Я всё это время искал тебя» — было откровенной ложью. Пальцы, подрагивая, выводили и стирали слова. Все фразы казались уродливыми и фальшивыми. В отчаянии он провёл ладонями по лицу, чувствуя, как под веками разливается только усталость. За окном кипел живой город — фонтаны, кафе, чужие люди с их беззаботными жизнями. В отражении в стекле он поймал своё лицо. Кто он сейчас? Не тот парень, которого могли помнить. По-новой, почти против воли, он набрал короткое: «Привет. Это Эвашка». И отправил — пока не передумал. Сердце вдруг забилось с той безумной, ребяческой частотой, которую он забыл. Ответ пришёл через две минуты. Экран вспыхнул. Он коснулся уведомления, и буквы поплыли перед глазами: «Эван Чейз? Ты? Не может быть... Сколько лет...». Неподдельная улыбка медленно расползалась по его лицу. Он помнит. Использует полное имя. Ноги вдруг подкосились, и он грузно опустился на стул. «Да, это я, — пальцы запорхали по экрану, торопливые, спотыкающиеся. — Не представляешь, как я...». Он замер, осознав вес неправды, и с трудом добавил: «...искал тебя». «Я тоже тебя вспоминал. Как ты нашёл?». Горло сжалось. Правду нельзя. Никогда. Правда была похожа на кислоту, которая тут же всё разъест. «Долгая история, — отгородился он клише. — Главное, что нашёл. Как ты? Где? Может, увидимся?». Вопросы посыпались один за другим, сбивчивые, выдавленные страхом, что связь может порваться в любую секунду. Эван не узнавал сам себя, когда он в последний раз так пёкся? Ответ пришёл почти мгновенно, но был неожиданно лаконичным: «Я приеду. Сегодня смогу». Это было не похоже на него. Тот, прежний, сыпал смайликами, восклицаниями, длинными тирадами. Эта сжатая фраза отдавала не решимостью, а обречённой необходимостью. Словно за эти годы его друг научился беречь слова. Или стал скучнее. Пальцы снова потянулись к экрану, чтобы спросить «Ты уверен?», дать себе отсрочку. Но остановился. Любой вопрос сейчас мог стать последним. Проявив решимость, Эван начал объяснять то, как добраться и куда. Не так он себе всё представлял, но... не было это и так важно. Он медленно выдохнул и написал последнее, что не требовало обсуждения: «Жду». Время отмеряло каждый свой удар, предвещающий нечто важное. Привычный утренний ритуал — точные движения подводки, тщательный выбор украшений — сегодня ощущался совершенно иначе. Это был уже не маскарад, а кропотливая, почти ювелирная работа по восстановлению того юноши, чье отражение в зеркале когда-то не нуждалось в столь мучительном, детальном ретушировании. Или, простыми словами, попытка... изобразить себя в двух вариациях. Пальцы потянулись к холодному металлу цепочки. На ощупь — одинокая буква «Э», символ ушедшей эпохи, парного украшения «Э и С», безвозвратно канувшего в Лету. Это не была она, это уж точно. Купил похожую когда-то... и забыл. Брендовые браслеты, будущие спутники его прогулки, издали мягкий, мелодичный перезвон, словно аккомпанируя внутреннему смятению. Бежевая рубашка. Расстегнуть ли эту верхнюю, казалось бы, незначительную пуговицу? Этот жест призвался стать показной небрежностью. Глубокий, прерывистый вздох последовал... Он поддался внутреннему порыву. Расстегнул. Пусть будет так. Последний, оценивающий взгляд в зеркало. В глубине глаз теперь таился привкус горечи и утраты. Глубокий, очищающий вдох. Время пришло. Дорога промелькнула, сжатая в один миг, лишенная привычного течения времени. Он прислонился к прохладной, шершавой стене у торгового центра. Не того, что хранила старая фотография, но такого же, с яркой вывеской большими буквами, с тем же многоликим людским потоком. Этого было достаточно, чтобы в груди что-то болезненно сжалось. Он вжимался в холодную стену, стараясь принять расслабленную позу. Каждый вдох наполнился целым спектром неописуемых, бушующих эмоций, которые он пытался обуздать. Неожиданный телефонный звонок разрезал эти внутренние старания. Эван медленно, с каким-то усилием, поднес телефон к уху. — Как ты выглядишь? Именно у входа? — Голос в трубке звучал непривычно, но в нем угадывалась знакомая мелодия, лишь окрашенная новой, бархатной хрипотцой. Какой грубый голос. Эван почувствовал, как заворочалась, пробиваясь наружу, едва заметная, но настоящая улыбка. Этот короткий обмен словами, пропитанный не столько теплом, сколько ожиданием, только подхлестнул его внутреннее напряжение. Что странно, ведь Эван — не тот, кто будет так поддаваться нервной дрожи. Возможно, это просто воспоминания. О нервной версии себя. Машину он приметил сразу. Из нее вылез парень. Ростом, может, и не дотягивал, но выглядел крепко. Волосы — смелый, вызывающий блонд с отливом бирюзы, ниспадающий прядями на плечи, как водопад с непредсказуемым течением. На нем — серебристый бомбер, сотканный из отраженного света, и эти ботинки, тяжелые, с грубой подошвой, сами по себе выделялись. Парень шагнул вперед, руки как бы сами потянулись, готовы обнять, но застряли, повиснув на полпути. Ладони нырнули в карманы, взгляд уперся в Эвана снизу вверх. В этих огромных, сияющих глазах плескалось чистое, детское удивление, перемешанное с полным непониманием. ... Эван? Эван, поймав взгляд, этот вопрос, неловко взмахнул рукой, словно отгоняя наваждение, и скрестил руки на груди. Короткий, сдержанный кивок. Мол, всё в порядке, это действительно я. Они двинулись прочь от парковки, залитой светом. Две несопоставимые тени, но как-то притягивающие к себе взгляды. Наконец, нашли скамейку, притаившуюся в нише между высотками. Иллюзия уединения, крохотный остров тишины посреди оглушительного, ревущего города. Сели. И тут же — тишина. Ну, такая, какая вообще возможна. — Эвашка... — Саймон, поддавшись импульсу, протянул руку к щеке Эвана, но замер, не коснувшись, и опустил её. Его нарочито грубый образ трещал по швам от этой удивительной мягкости. — Что с тобой случилось? Что-то... произошло. — Мони. — Эван криво усмехнулся, и эта усмешка отдала горечью. На старую кличку откликнуться оказалось куда проще, чем найти слова для этого всеобъемлющего «что» и «что-то». — Ты же знаешь. Я всё ещё держусь своей версии. — Знаю? — Саймон медленно мотнул головой, и его яркие пряди слегка качнулись. — Я тебя семь лет не видел. Ничего не знаю и не помню. А вот как меня изводили... Родители, учителя... и я... Ай, да чёрт с этим! Сай обнял друга за плечо. Лёгкое, почти невесомое тепло отозвалось слабым эхом у обоих. Он наклонился ближе, а дыхание коснулось щеки... И тут же, будто обжегшись о невидимый огонь, Саймон резко отстранился, очнувшись. — Ты... и ничего не скажешь, да? Эван лишь улыбнулся, усмешка вышла совсем уж искаженной. Вот он. Единственный, кто знал его дольше всех. Кто помнил, кем он был. Ну, не всего, конечно. Но самую суть. Эван оставался Эваном, что бы он там ни пытался изменить. Или, возможно, именно так хотелось думать. Саймон смотрел. Не просто видел — вглядывался, пытаясь найти хоть трещинку в этой глади, и оттого в груди росло что-то липкое, давящее, отравленное жгучим разочарованием. Даже мысль о прикосновении — она была чужая, неприятно анатомическая. Он лихорадочно рылся в памяти: каким было касание того Эвана? Скомканным, быстрым, живым. А сейчас... Перед ним были те же руки. Идеально скроенные, ухоженные до стерильного блеска. Знакомые до рези в глазах, и оттого — отвратительные. Те же длинные, узловатые пальцы, те же ногти, лишенные малейшего человеческого изъяна. Эта безупречность всегда была визитной карточкой Эвана, его нервозной, но бронёй. Раньше она сшивалась с настоящим: с едва заметным тремором, с кожей, чуть искусанной в приступе сосредоточенности, с тёплым, и влажным от волнения пожатием. Сейчас он сидел напротив. Человек, наследующий имя его лучшего друга. Тот Эван — вспыльчивый бензин, ранимый до сумасшествия, способный бросить всё ради преданности, способный на безоглядный рывок из ловушки скуки — он умер. И Саймон, чувствуя холодную кору ужаса на языке, понимал: хоронить его приходится сейчас, глядя в опустевшие глаза. Не было никакого «постепенно». Не было «медленно». Кто-то разом вырубил целую планету, целую вселенную, принадлежащую Эвану. Глаза. Они, бывало, сияли яростью или смехом, но всегда — живым, тёплым светом. Теперь — только померкший глянец. Улыбка, которая раньше могла озарить исчезла. Скульптура? Или, может, музейный экспонат, защищённый от пыли? И голос. Прежде — мелодичный, изменчивый, полный искренности. Слова — грамматически безупречные, да. Бездушные. В них не звенела жизнь, не бурлил тот океан сомнений и чувств, который раньше швырял Эвана из стороны в сторону. Это угасание. Тот, кто делил с ним тяжёлые, грязные тайны и мечты о свободе, кто умел хохотать до опустошения и учился видеть в мире что-то, кроме гнили своей семьи, — исчез. Он сдался. Это была гнилая, разлагающаяся вежливость. Хватит притворяться, что всё нормально. Саймон нахмурился. Терпение? Оно лопнуло. Его взгляд, обычно мягкий, с оттенком какой-то вечной рассеянности, стал исключительно, почти агрессивно пристальным. — Я ждал тебя, — его голос упал до шёпота. — Все эти годы. Думал... когда же ты соберёшь себя и вернёшься? Когда ты вспомнишь о нас? Эван поперхнулся. Его рот приоткрылся — он уже искал в запасе уклончивых слов, чтобы подсунуть очередную аккуратную, подкрашенную полуправду. Но Саймон резко оборвал его. Жестом отсёк любую лазейку — Ты же у нас мастер скрытности. Всегда ценил это в тебе. Такая уж ты личность, да? — Он горько усмехнулся. — Но семь лет... Это уже не исчезновение. Ты просто стёр себя из жизни. Из моей жизни! Боже. Несвойственная Саймону резкость сбивала с ног. — Мони, я... что случилось? Он должен был цепляться за это «не понимаю». Потому что признать смысл слов Саймона означало бы признать самоубийство души, которое он совершил. Парень не ответил. Он провёл ладонью по лицу — жест усталости, или, быть может, сдирания маски с натянутой, вежливой оболочки. — Что случилось? — переспросил он иронично. — Знаешь, друг мой, если бы тебя хоть немного тревожило что случилось, если бы тебе было хоть на йоту не всё равно, ты бы нашёл способ. Столько тянуть, и... для чего? Ты решил проверить, насколько хватит моей веры? Или ждал, пока я, может, выучу другой язык, чтобы ты наконец соизволил удостоить меня парой слов? Я ведь всегда был таким... неудобным. Недостаточно близким для твоих тайн. Да, дружочек? Он улыбнулся. — Ну, шучу. Конечно, шучу. Только вот не смешно уже, знаешь ли, совсем. Ни тебе, ни, тем более, мне. Ты хоть сознаёшь, что ты сделал? Со всеми, кто тебя знал, кто тобой жил. С мамой, с папой, пусть они и ублюдки зазнавшиеся, с любимыми учителями, с одноклассниками, которые, живя с тремя детьми, до сих пор думают, что их заучка просто... испарился? Умер? Эван легко вздрогнул. Переспорить этого Саймона — всё равно что пытаться голыми руками остановить грязевой поток. Это был Саймон: пронзительно знающий, родной, тот, что когда-то распознавал ложь по одному лишь дрожащему выдоху в телефонной трубке. Мелкие, холодные паучки стыда выползли из самых затхлых углов сознания, добрались до того самого рубильника, который Эван всегда держал под двойным замком. Никогда. Никакого стыда. Но не чувствовать его сейчас было физически невозможно. Эмоции, запертые наглухо, завязли комком в горле, и Эван лишь беспомощно отвёл испуганный взгляд. — Ты... меня простишь? — Голос сорвался, хриплый шёпот, неестественно тихий. Словно он боялся, что от громкости этих слов что-то хрупкое и важное в мире окончательно разлетится. Никому, никому нельзя было это услышать. Саймон едва не расхохотался — резкий, искорёженный смешок сорвался с губ. Он откинул голову назад, закрывая лицо ладонью, будто защищаясь от внезапной вспышки боли. — Эван... — Голос прозвучал приглушённо, сквозь кожу ладони. — Простить? — Он медленно опустил руку. В глазах плескалось странное варево: недоумение, глубокая, застарелая обида и та самая, снисходительная нежность. — Это не... Ты не провинился передо мной. Ты предал самого себя. А я... — Он сделал паузу, короткий вздох. — Я просто дурак, что тебе вообще верил. Он посмотрел на Эвана. — Ты, вот, можешь простить себя? — спросил Саймон. Простой вопрос. Эван не осмелился его взвесить, не поддавался он на весах. Ответа не было. Линден, понимая эту пустоту, лишь глубже впал в эту язвительную улыбку. — Я столько лет носил в голове речь. Целую поэму, которую тебе выдам при встрече. А сейчас... — Саймон бессильно махнул рукой, отпуская слова. — Пусто. Только мыслишки одни, знаешь ли... нехорошие. Хочешь список? Пожалуйста. Вот первое, ежедневное: я проверял почту. Глупо, правда? В наш век. Но ты ведь любил формальности. Мог бы и письмо прислать. Ну и там... пусто. Второе. Я видел тебя в ка-аждом. В толпе, в прохожем. Это длилось... года три. Потом я начал злиться на себя. Ересь же. Бр-р. Его голос дрогнул. Саймон замолчал, сжимая кулаки — до побеления, до ощущения, что держит в руках что-то хрупкое и хочет это сломать. — Третье. Я репетировал наш разговор. За рулём, перед сном. Сначала он был полон радости. Потом — вопросов. Потом... просто усталость и грусть. Я спрашивал себя: «Что я сделал не так? Чем я это заслужил?». Саймон выдохнул. — А ещё... я думал: а был ли ты вообще? Может, я всё это время просто выдумал тебя? И самое ужасное — сейчас, глядя вот сюда, я почти уверен в этом. И мне не с кем теперь разговаривать. Он отвёл взгляд, словно этот всплеск, не прикрытой стыдом откровенности, обжёг его самого. — Я не то чтобы разочарован, — Саймон произнёс это громче. Громче, чем позволяла обстановка. — Ты не обижайся на меня, Эвашка. Не обижайся, пожалуйста. Просто я... шокирован. Ты очень хорошо говоришь. И выглядишь... прилично. Просто... Он замолчал, ища те слова, которые больше не смогут ранить. Эван слушал. Впитывал каждое слово. Никогда он не слушал упрёки с таким изнуряющим вниманием. Он видел, как Саймон пытается быть тактичным. Теперь. И да, становилось больно, но... какое-то извращенное, болезненное счастье: он разговаривает. Он рядом. Голос Эвана прозвучал глухо: — Ты прав. Всё поменялось, и... — Но почему так радикально? — Саймон повернулся к нему. В зелёных пятнышках глаз снова вспыхнул огонь. На этот раз не гнев, а отчаянная, философская попытка понять. — Что случилось-то, Эван? Неужели нельзя было просто... позвонить? Я тебе давал три своих номера. Три, которые не менял лет пять! Ты мог бы сказать: «Мони, у меня проблемы». Я бы примчался. Я бы... — Ты бы что? — внезапно, резко, как пощёчина, перебил Эван. Он тут же поник, пожалел, и отвёл взгляд. — Прости. Эван больше не мог... Он просто опустил голову. По правде говоря, он заслужил это. Заслужил, чтобы его отчитали, как когда-то. Как в далёкие школьные годы, когда Эван, запертый под домашним арестом, не нашёл способа предупредить, и Саймон, отбиваясь от шуточек старшеклассников, неделю искренне верил, что друг погиб. По-настоящему. Сколько тогда было слёз — яростных, горьких, недетских. И сейчас, годы спустя, та же тень легла между ними. «Жив ли он ещё?» — вроде бы спрашиваешь себя, но на самом деле боишься копнуть глубже и узнать ответ. Потому что тогда придётся столкнуться с самой горькой, самой неумолимой правдой: люди не просто исчезают. Они вырастают. И это необратимо. «Лучше бы я и вправду умер, чем...» Подумал Эван про себя. Мысль повисла, не находя ни завершения, ни смысла. Он и сам хотел бы знать ответ. Случайные мысли иногда пугали своей жестокой, обнажённой откровенностью. И ещё более жестоким было осознание, что в реальности, в живом разговоре, приходится говорить совсем, совсем другое. Эван легко посмеялся, пытаясь вернуться в реальность, вытащить себя из потока. Звук вышел сдавленным и неуместным. Саймон тупо смотрел на него. Он понял: Эван уже давно уплыл. Ирония: они так выросли, но в этот миг снова стали теми самыми «Эвашкой» и «Мони» — двумя мальчишками, которые умели обижаться друг на друга до слёз, до надрывного стука в висках. — Ладно, — Саймон выдохнул. Всё напряжение разом схлынуло из него, оставив лишь опустошённую, неизбывную грусть. Будто только он один и руководил атмосферой встречи. Уже не Эван. — Хватит. Я не буду больше тебя мучить. Просто скажи мне одно, — его голос снова стал мягким, вернулся к своему начальному, доверчивому тону. — Ты же сейчас счастлив? Эван посмотрел на него. — Нет. Саймон не стал ни утешать, ни спрашивать «почему». Он пододвинулся ближе, и его пальцы — осторожные, неожиданно тёплые — погрузились в красные пряди Эвана. Молча, он начал перебирать их. — А мог бы? — спокойно, почти отстранённо спросил Саймон, не отрывая взгляда от своих рук в чужих волосах. Эван не среагировал. Он вообще не любил такие вещи вне спальни. А на работе наглаживания всегда пересекались с чем-то отвратительным. Но... «ладно». — Уже не знаю, — пробормотал красновласый. — Наверное, я упустил какой-то момент, который мог бы меня определить как... счастливого. Это глупо. И тогда Эван, сдавшись, сделал нечто немыслимое: он сам склонил голову, уткнувшись лбом в плечо друга, чтобы тому было удобнее гладить. Саймон ещё мгновение водил ладонью по его затылку. Затем рука замерла. — Понятно, — выдохнул Саймон. Комочек усталого, бессильного принятия. На этом можно было бы остановиться, но нет. Надо продолжать этот маскарад. — Пойдём, — произнёс Эван, поднимаясь со скамейки с неестественной, дёрганой резкостью. Бежать. Бежать от этих глаз, которые видят и знают слишком много. Саймон послушно встал. С лёгким недоумением он наблюдал за его порывистыми движениями. Интересно, он всегда так вскакивает? Или только когда стремится сбежать от неудобной правды? Новая, интересная черта. Они сделали несколько шагов по залитой светом аллее. И тут Эван внезапно остановился. Развернулся к другу. Надо. Надо сделать это. Хотя бы для отчёта перед самим собой. И с той самой выверенной, фальшивой грацией, он медленно — преодолевая тошнотворный комок в горле — распахнул объятия. Саймон замер, поражённый. Неожиданно. Слишком. Но... Он шагнул вперёд, боясь спугнуть, и оказался в этих распахнутых руках. Ладони Эвана, словно пойманные врасплох ласки, осторожно легли на его лопатки. Дыши ровнее. Это просто объятие. Прикосновение было настолько невесомым, что казалось, он боялся обжечься о чужое тепло. Саймон, словно уставший от невыносимого ожидания, вжался лицом в грубую ткань рубашки, ища спасения в изменившемся запахе. — Я ждал тебя, Эвашка. Очень, — пробормотал он приглушённо у самого уха. — Это же всё ещё ты, да... Сказал. Выпустил эту накопившуюся, гниющую боль наружу. Эван медленно отстранился. Слишком близко. Слишком долго. По коже побежали мурашки — не от волнения, а от странного, почти физического дискомфорта. Когда же тело перестанет предавать? Даже объятия теперь не ощущались как нечто естественное. Он пытался поймать то самое, давнее тепло, ту искренность, что когда-то была так проста, но вместо этого в голове поднималась муть — воспоминание о сотнях других объятий, фальшивых, расчётливых, заключённых с не теми людьми... Он смотрел в лицо Саймона — настоящее, знакомое. Тот же взгляд. Тот же человек. Нет смысла что-то из себя строить. В следующий миг они уже шли дальше, словно ничего не произошло. Отлично сыграно. Как всегда. Объятие было просто слабостью. Но где-то глубоко внутри теснилось крошечное, почти неуловимое сожаление. Когда-нибудь, может быть... Он украдкой взглянул на Саймона. Тот шёл, опустив голову, руки в карманах. Старая привычка — прятать дрожащие руки. Пальцы вылезли и нервно постукивали по швам широких брюк. Эван знал этот жест — так друг всегда пытался справиться с зашкаливающим волнением. Ничего не изменилось. Совсем ничего. И эта маленькая, уцелевшая деталь пронзила его очень остро. Мони всё тот же. А это значило... Что это значило? — Саймон... — Эван начал, и его голос, обычно такой поставленный, вдруг выдавал неуверенность. Спросить. Нужно спросить. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Скажи-ка мне честно. Твоя верность все эти годы поражает. Ты ждал меня только как друга? Саймон замер на месте. Вот так вопрос. Прямо в лоб. Лёгкая краска залила его щёки, и он выдавил хмурость. — Э-э-э... — протянул он, потирая заднюю часть шеи. Убежать бы сейчас. Прекратить этот допрос. — Ну, вообще-то... да. То есть, нет. Не только. Нервный смешок вырвался из его груди, но не смог скрыть смятения в глазах. Проговорился. — Эван, будь всё так просто... я бы, наверное, уже сдался и отпустил. Это другое. Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить то, что сам не до конца понимаешь? — Но я... просто привык. Привык ждать и надеяться. Это как дышать. Ты же не задумываешься, как дышишь, правда? Просто живёшь. Эван молча слушал, давая словам осесть грузом на своих плечах. Привык. Всего лишь привык. В его взгляде не было осуждения, лишь тихая оценка услышанного. И удовлетворение. Значит, всё-таки... Он видел, как Саймон, даже произнося это, неосознанно тянулся к нему — лёгкое движение плеча, едва уловимое желание сократить дистанцию. Он всё ещё хочет быть ближе. После всего. — Понимаю, — произнёс Эван. Ничего он не понимал. И никогда не сумел бы понять чьи-то чувства к себе. Ничего. — Тебе нечего стесняться, я уважаю это. И... прости. Пауза накрыла. Прости за что? За всё. Эван видел — видел, как Саймону не хватало простого дружеского касания, всего того, что когда-то связывало их. Раньше бы обнял. Раньше бы похлопал по плечу. А он снова не мог дать ничего из этого. Тело не слушается и сопротивляется так поступать с близким... Это ведь... это просто тактильность. — Ты, вообще, надолго в городе? Задержишься? — Эван выдохнул, меняя тему, словно переключая тумблер. Хватит. Хватит этих откровений. — Проси и спрашивай чего угодно. Мне важно знать, что у тебя тут всё благополучно. Саймон поднял на него глаза. В них читалось нечто вроде той самой обиды, которую Эван только что заметил. Обида? Нет, скорее, разочарование. Но эта неожиданная, настойчивая забота словно разгладила что-то внутри. — Пока что здесь. Не грузись за меня, я себе дел найду. Сам справлюсь. Они продолжили путь. Было проще, когда идёшь. Не надо всматриваться в глаза. Дома вокруг становились выше, мимо, у самых ног, пробежала кошка. Грустный Саймон мгновенно ожил. Мелочи всегда его спасали. Он попытался её подозвать, осторожно приблизившись к кустарникам. Эван не решился пачкаться и уж точно не хотел трогать бездомное животное, но Саймон был другого мнения. Он так и не поймал кошку — лишь напугал, — но вернулся к Эвану с гораздо более широкой улыбкой. Неудачи его не смущали. Как и раньше. — Какая нынче живность, — он, в очередной раз, нашёл маленькую, сиюминутную радость. — И не говори, — поддался Эван этой лёгкости. Парни переглянулись. И правда, порой достаточно одной улыбки, чтобы выстроить новую нить диалога. Однако Саймон не прекращал расспросов. Любопытство — его врождённая, неугомонная черта. — Так, может, вопрос и левый, но ты где сейчас впариваешь? — Он указал на украшения Эвана. Тот закатил глаза. — Это же подделка. — А на деле? — настойчиво продолжил Мони. — В кофейне. Бывают, конечно, проблемные времена, но я справляюсь. Балую себя, — Эван мягко улыбнулся. Самая безобидная, удобная ложь. Он любил эту версию, но были и многие другие. — Зарплаты тут и правда космические, что ли? — Ещё как. Отличный город. — Ого, ты что, на переезд меня подбиваешь? — шутливо разговорился Саймон. Эван лишь кротко улыбнулся в ответ на насмешку. Лучше промолчать. Потом вдруг опомнился: спросить о нём. О его деле. — Как продвигается работа в студии? — проявил он искренний интерес. Они и не заметили, как перешли к чему-то обыденному, простому. Как по старой памяти. Как два старых друга, которые наконец-то нашли дорогу обратно — пусть и усыпанную мелкими стёклышками, но всё же дорогу друг к другу. Не хотелось бы, чтобы это было притворством с обеих сторон. — А, наконец-то ты спросил! — Саймон оживился, его глаза загорелись. Наконец-то, думает, Эван проявил интерес. — Ну, в общем, у меня тут всё слаженно, всё по порядку. Народ идёт разный, конечно. Вот, например, невесты. Приходят такие, с примерными картинками. А я им: «Девочка, родная, свет другой ставить будем». Смешно, ну, но делаем же, красота в итоге, — Он размашисто жестикулировал, словно рисуя в воздухе свои композиции. Пусть Эван видит: у него всё хорошо, он состоялся. Что его исчезновение не сломало. — А бывают дядьки. «Мне, — говорит, — чтоб солидно». Приходится объяснять, что некоторые личности не только из-за фото такие солидные, но... мы пробуем. Ставим, примеряем, они такие довольные потом. Сложнее всего — люди хотят выглядеть значимо, но не понимают, что значимость идёт изнутри. — Он нежданно подмигнул Эвану. — Ну, и молодые мамы. Бегаешь с ними как заводная игрушка: «Посмотри сюда, солнышко!». Ребёнок в итоге или плачет, или смеётся — в любом случае кадр живее получается. Эти хоть искренние, с ними проще. А так... да, фотоаппарат планирую поменять. Не по карману пока. Глаз замылился, хочется другую картинку. Ну, посмотрим. Мечтаю о новой технике, но денег вечно не хватает. Как и всегда. — Отлично. Мило. Трогательно! — отозвался Эван с живостью, поддерживая его энтузиазм. Он сложил ладони около подбородка. — Я точно не могу как-то помочь? Зарплаты хватает, уж поверь. — Стоп-стоп... — Саймон покачал головой. Не надо его денег. Не это важно. — Действительно. Но тебе правда нужно дать мне шанс исправиться. Извиниться. — Хочешь загладить трёхкратную вину? — Саймон посмеялся и вдруг потёр затылок. Сболтнул лишнее... — Расскажи что-нибудь о себе, тогда. Как ты, что чувствуешь, спишь ли по ночам? Это ценнее. Лучше расскажи, как у тебя дела на личном фронте, как ты понял, что хочешь сменить стиль. Мне это запомнится, нежели покупка. Саймон боялся, что снова потеряет его. И так и не запомнит, кем же Эван стал. Что же... наполовину вруном? Эван лениво поднял взгляд на облачка. Как рассказать правду, не раня? Уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку — он был в недоумении, как стоит рассказывать. С одной стороны — быть честным с близким другом. С другой же... Он не готов услышать правду. Никто не готов. — Работаю преимущественно по вечерам. Смены так распределены. Днём сплю достаточно, не пожалуюсь, — Он медленно перевёл взгляд на Саймона, изучая его реакцию. Пусть думает, что всё нормально. — А насчёт стиля... Город диктует, знаешь ли. Тут народ яркий, раскрепощённый. Люди ничего не стесняются. Молодёжь, кстати, стимулирует. Решил, что не буду отставать. Он сделал небольшую паузу. Не хотелось отвечать ни единого слова. Рассказывать про этакую «любовь» — это какое-то преступление, когда перед тобой человек, сердечно любивший когда-то. Саймон же всё ещё смотрит на него так, как тогда. А Эвашка... уже не тот. Да и не смотрел он никогда влюблёнными глазами. — Одиноким себя не назову, нет. Вниманием не обделён, со всеми дружбу завожу... Саймон уставился, в ожидании. Опять тот уходит от ответа. Как всегда. Он легко ткнул Эвана в плечо. Старый, проверочный жест. Проверим, осталось ли что-то от прежнего Эвана. — На пальце кольца не вижу. Ты и не занят? Эван расхохотался: — Ох... нет. Устаю, нет совсем времени на такое. — Я вижу. Извини, конечно, но тональным скрыть синяки не очень выходит. На себе знаю... это поплотнее нужен. Эван вновь натянуто улыбнулся. — И что ты хочешь этим сказать, эксперт? Я крашусь столько, сколько тут живу. — То, что переживаю. Ты не куришь, не пьёшь? Ничего такого? А то история такая была. Был у меня один знакомый, в итоге — наркоман. А всё, что я у него замечал, это синяки и мешки. — Он вскинул брови, прощупывая почву. Словно: «Прошу, только не это. Не иди этим путём». — О-о, — манерно покачал головой Эван. — Я... не в теме. Но я знаю, что здесь часто бывают подобные случаи. С преступностью, конечно, борются, но разрешение на распитие алкоголя в некоторых местах всё ещё имеет смысл. — Ты не вляпайся, понял меня? — Мони глядел прямо и очень надеялся. — Понял-понял, ха-ха, — смеясь, Эван прикрылся ладонью. — Помнишь, у меня бабушка по маминой линии коньяк пила и затягивалась? Тебе ещё предложила один раз, когда гостили... — Саймон необычно растянул предложение, не понимая, в какой манере его преподнести. — А как такое забыть? Помню, — Эван вспомнил тот испуг в её глазах. Тогда мальчишка и вправду был рад, что не пробовал ничего из предложенного. — Умерла, — Саймон опустил голову. — Она всегда спрашивала про тебя. Была больная, что ли? Вроде того. Почему-то из гостей тебя запомнила и постоянно, как на заезженной... Они молча отошли. Дома всё не заканчивались. Бесконечные, утомительные улицы. Кто-то стоял на балконах, а кто-то — выгуливал собак. Саймон радостно реагировал, видя животных. Он всегда находил утешение в простом, осязаемом. А Эван разучился. Он был рад, что эта бешеная, искренняя реакция в друге ещё жива. Продолжили они говорить о более обыденных вещах — разница погоды в городах, студийные фотосессии, а так... просто молчали. Тишина между ними стала удобной, совсем не страшной. Эван ради этого многим пожертвовал. И даже извинился три раза. Он вдруг вспомнил, как хотел спросить о любимой собаке, но всё ещё не решался. Боялся услышать ответ. Пока Саймон сам не раскрыл правду: она действительно... уже мертва. И что за череда смертей? Перескакивая с темы на тему, было трудно определить настроение Саймона. Он менялся ежесекундно, говоря то об одном, то о другом. Как будто боялся, что если остановится, придётся говорить о главном. На плохих вещах внимание не заострял и продолжал спрашивать Эвана обо всём, получая односложные ответы: «Да», «Нет», «Вроде того». Наконец-то они вышли из жилого квартала. Домики сменились спокойными парками, но где-то ещё гудели машины. Они дошли до набережной и устроились в самом её начале, чтобы не спускаться по лестницам и не блуждать по краям. Оба воду не очень любили — плохой опыт на каникулах. Странно, что ещё помнили. Тот день, когда Эван чуть не утонул, а Саймон вытащил его. Эван оперся о парапет, на котором были выгравированы сказки. Цветы, тиары и звёзды — всё это касалось высокой культуры. Красиво. Слишком красиво для этого города. Наверное, дело было в том, что по другую сторону, прямо около побережных ограждений, стояли несколько крошечных домиков, посвящённых каким-либо музейным темам. Было ясно: оказавшись на том берегу, увиделся бы высоченный музей. — Ты там был? — Саймон указал пальцем на эти же здания и опёрся ладошками о покрытый блеском камень. Его всегда тянуло к старине. — К сожалению, но нет. История города мне и на словах знакома, но лишний раз просветиться не мешало бы. — А-а... Значит, ты всё так же любишь музеи. Они замолчали. Блондин поменял позу, опираясь локтём, и повернулся прямо к другу. — Помнишь... надеюсь, нет. Как мы плавали... Эван жестом остановил его и засмеялся. Значит, помнит. И всё ещё переживает. — Ужас! Оба залились смехом. Саймон, поддавшись внезапной радости, приобнял Эвана. Тот, не ожидая, пошатнулся. Почти упал. Он не стал возмущаться. Принял. На секунду показалось, что можно забыть обо всём. Странно было так дурачиться. Саймон отодвинулся, но всё ещё держал Эвана рядом. По выражению его лица было понятно: он совершенно не подумал, что Эван может возмутиться. Он всё ещё убеждал себя, что воспринимает его как... своего. — Мне тоже очень жаль. За всё. Я бы хотел, чтобы ты только улыбался. Эван вновь пошатнулся, только сильнее, когда Саймон начал на него опираться. — Почему? — По правде говоря, я думал, что убью тебя на месте. Но теперь мне так хорошо, как будто... всё то же самое. И ничего не случилось. Может, мы сможем начать всё сначала? Нет. Нет, нет, нет. Ледяная волна прокатилась по спине Эвана, хотя внешне он лишь чуть отвёл взгляд, будто разглядывая узоры на парапете. Начать сначала? С чистого листа? Если бы он знал, насколько этот лист исписан грязью... Его пальцы незаметно сжались. Нельзя. Ни за что. Внутри всё кричало, протестуя против этой простой, страшной фразы. Он не понимает, что предлагает. Не понимает, во что ввязывается. Но внешне Эван лишь мягко улыбнулся, уголки губ дрогнули в безобидном жесте. Он приблизил друга к себе, заключая в объятия. Тело напряглось, будто приготовилось к удару. Но Сай этого не заметил. Эвану было непросто наслаждаться... Но, по крайней мере, всё нравилось Саймону. Его радость — единственное, что имеет значение сейчас. — Рад, что ты так думаешь, — тихо произнёс Эван. — Думаешь, у меня тоже получится сделать вид, что всё так же? Саймон немного отстранился и оглядел Эвана ещё раз. В глазах — всё тот же страх, что и тогда. — Если очень постараться, — и издал смешок. — Ты похорошел, я не жалею, что это увидел, — Саймон заправил одну из своих прядей за ухо. На губах Эвана заиграла самодовольная улыбка. Ухмылка эта, полная привычной самоуверенности, длилась ровно до того момента, пока Саймон не начал сокращать дистанцию. Слишком близко. Слишком быстро. Почти незаметно, как магнитом притягиваемый к теплу. Эван недоверчиво отвернулся, его взгляд скользнул вдаль, будто он высматривал что-то на далёком горизонте, лишь бы не смотреть на слишком знакомое лицо. Саймон это почувствовал. Стена. Всегда эта стена между ними. Ощутил этот невидимый барьер, но сияние в его глазах не померкло. Не сдался. Не в этот раз. — Кажется, я что-то не то делаю, — пробубнил он весело. Притворяясь, что не замечает дискомфорта. — Дурак, да? Эван, не поворачиваясь, процедил: — Да. Саймон усмехнулся. Старая песня. Ему не было обидно, лишь... немного привычно больно. Как тогда, в школьном коридоре, когда он впервые отстранился. Разница в росте, всегда такая незначительная в их детских играх, теперь казалась пропастью. Саймон был чуть ниже, и теперь, чтобы заглянуть в глаза Эвана, ему приходилось слегка приподняться. Раньше это было забавно. Теперь — унизительно. Он чувствовал его тепло, лёгкое дыхание, едва уловимый запах ванильных духов. Пахнет не так, как раньше. Всё изменилось. Руки, словно жившие своей жизнью, дёрнулись, желая коснуться, заключить в объятие снова, найти ту ласку, по которой он так отчаянно скучал. Но он сдержался. — Когда целовался с тобой, — начал Саймон, его голос стал чуть глубже, вспоминая далёкие, полузабытые дни. Тот день. Тот дождь. Его холодные руки на щеке. — Думал только о том, что мы вместе переживём абсолютно всё. Его взгляд задержался на губах Эвана, потом снова поднялся к глазам. Он смотрел куда-то сквозь. В них мелькали тени воспоминаний, которые, возможно, Эван давно уже похоронил. А Саймон до сих пор хранил каждое. — И мечтал поцеловать тебя снова... только взрослого. Что думаешь? — прозвучала последняя отчаянная попытка. Эван застыл. Почему земля не поглотит его? Обычно собранное лицо утратило всякую формальность. Он молчал. Слова застряли в горле. Как всегда, когда дело доходит до чего-то настоящего. Медленно, уголки его губ поползли вверх в глупой, смущенной улыбке. Выглядит идиотом. Чувствует себя им. Он растерялся. И почему так много обычных вещей его начинают вводить в ступор? Когда это началось? Из-за чего? Или... из-за кого? — Я немного против, — наконец произнёс Эван. Самое мягкое, что можно было сказать. «Против» вместо «мне противно». Прогресс. — А исполнить мою мечту? — посмеялся, в этом смехе была мольба, вызов, и наивная надежда. Умолял. Хотя бы раз. Эван глубоко выдохнул в сторону. Его взгляд скользнул по лицу Саймона. Такое родное. Такое далёкое теперь. Дыхание коснулось. Детство. То, что навсегда потеряно. Он никогда не видел в этом человеке того, кого хотел бы целовать. Даже когда пытался. Даже когда заставлял себя. Даже тогда, будучи самой обсуждаемой сплетней в школе, будучи какой-никакой парой, Эван испытывал неловкость и дискомфорт. Его прикосновения обжигали. Его поцелуи были пыткой. Проводить время было всегда весело... но целоваться и обниматься не как с другом вызывало уйму тревог. Как будто предавал самого себя. Насиловал душу. И всё же, Эван это терпел, не желая обижать друга. Лучше мучиться самому, чем видеть боль в его глазах. Как сейчас. Но Мони тут же отшатнулся, словно ошпаренный. От внезапного осознания он начал сбивчиво извиняться, глупо заулыбавшись, как мальчишка. Руки, которые лишь мгновение назад так и тянулись к Эвану, неуклюже опустились, и он сжал их в замке, стараясь выглядеть расслабленным. Эван наблюдал за ним. В нём читались... любопытство и лёгкая растерянность. — Ты правда хочешь? — осторожно задал он вопрос. — Сам же больше не питаешь чувств, Мони. Саймон поёжился. Его накрыл прохладный ветерок. Он отвёл взгляд, а щеки вновь окрасились лёгким, уязвимым румянцем. — Нет, но... это совсем-совсем другое, — попытался он объяснить, но слова запутались. — Я не знаю. Может быть, выйдет проверить... Ой... всё, — Он махнул рукой, пытаясь отмахнуться от своих же слов. Эван молчал. — Тогда, давай, — произнёс он. Не приглашение, а скорее согласие на неизбежное, на то, что должно было случиться. Это было разрешение. Саймон вскинул голову. Секунду он просто смотрел, не веря своим ушам. Затем, сделал шаг вперёд. Он потянулся к Эвану, который, в свою очередь, слегка наклонил голову. Их губы встретились. Это был не страстный поцелуй. Не тот, что обжигает и лишает дыхания. Это был поцелуй, сотканный из воспоминаний, из тёплой привычки, из невысказанной тоски и давно похороненной нежности. Долгий. Он длился столько, что время, казалось, остановилось, растворилось в летнем воздухе. Губы были мягкими, чуть прохладными. В нём не было глубины желания, лишь узнавание, как если бы они «прикоснулись» к давней, родной мелодии. Или послушали вместе игру на пианино. Или нарисовали бы вместе школьный пейзаж. Или... да что угодно. Когда их губы медленно разомкнулись, Саймон обнял Эвана, уткнувшись в его плечо. Объятие было крепким, но не сжимающим. Оно было наполнено всем тем, что не уместилось в словах. Потребность в ласке, годами копившаяся в нём, нашла свой выход в этом простом, но таком значимом касании. Эван, после секундной заминки, обнял его в ответ. Его руки осторожно легли на спину Саймона. В сознании Эвана вспыхнуло яркое, неумолимое сравнение. Этот поцелуй... он был не таким. С Хинатой всё было иначе. Пальцы Саймона осторожно лежали на его спине, почти почтительно. А пальцы Хинаты всегда впивались с отчаянной силой, будто он боялся, что Эван исчезнет, если хоть на мгновение ослабит хватку. Губы Саймона были мягкими, знакомыми, предсказуемыми. А губы Хинаты всегда обжигали. Они постоянно были обветрены, покусаны в уголках, облачённые гневом, смесью ненависти и желания, что делала каждый их поцелуй битвой. Сейчас Эван чувствовал ровное, спокойное дыхание друга. А Хината всегда дышал неровно, прерывисто — горячие вздохи обжигали кожу, смешиваясь с его собственным сбившимся ритмом. Он всегда казался взбалмошным. Эван закрыл глаза. Перед ним возникло лицо Хинаты — то, каким оно было в их последнюю встречу. Рассыпанные по переносице и щекам веснушки, такие яркие, будто их только что нарисовали золотой краской. Непослушные кудри, которые всегда попадали ему в глаза, когда он наклонялся, и которые Эван с раздражением откидывал назад. Мешали целовать. А глаза... Глаза Хинаты в такие моменты были не синими, а почти... целым океаном, который топил в самом себе эмоции. В них всегда горел вызов — они никогда не закрывались в поцелуе, а пристально следили, будто пытались прочитать и выведать все тайны. Саймон обнимал его нежно, почти робко. Хината же прижимал его к себе с такой силой, что почти не оставалось воздуха, словно хотел стереть всё расстояние между ними, вплоть до боли. В его прикосновениях не было ни капли почтительности — только голод и требовательность, от которых кружилась голова. Контраст между тихим умилением и воспоминанием о грозе пронзил Эвана, заполнил нутро мелкой тревогой, опаской. Почувствовал, как напрягся, нарушая хрупкую гармонию. Предательское воспоминание было не просто мыслью. Физическое ощущение, живое и болезненное, заставляло кожу гореть под прикосновением. Там, где хотелось чувствовать другого человека. И словно по дьявольскому совпадению, как только образ Хинаты закрепился, сама реальность откликнулась на это.